Раздел имущества алексин рассказ

Про­слу­шать радио­спек­такль “Раз­дел имущества”
54:41

Т.Е. Алек­си­ной – вер­ному другу и помощ­нику моему – посвящаю.

Слу­ша­ние дела было назна­чено на две­на­дцать часов… А я при­бе­жала к один­на­дцати утра, чтобы зара­нее пого­во­рить с судьей, рас­ска­зать ей о том, о чем в подроб­но­стях знала лишь я. Народ­ный суд раз­ме­щался на пер­вом этаже и казался над­зем­ным фун­да­мен­том огром­ного жилого дома, выло­жен­ного из выпук­лого серого камня. «Во всех его квар­ти­рах, – думала я, – живут и обща­ются люди, кото­рых, веро­ятно, не за что судить… Но рас­су­дить нужно мно­гих. И вовремя, чтобы потом не при­хо­ди­лось выяс­нять истину на пер­вом этаже, где возле двери, на стекле с беле­сыми ост­ров­ками, было напи­сано: «Народ­ный суд».

Каж­дый вос­при­ни­мает хирур­ги­че­скую опе­ра­цию, кото­рую ему при­хо­дится выне­сти, как едва ли не первую в исто­рии меди­цины а о смерти своей мыс­лит как о един­ствен­ной в исто­рии чело­ве­че­ства. Суд, кото­рый был назна­чен на две­на­дцать часов, тоже казался мне пер­вым судом на земле. Однако за два часа до него нача­лось слу­ша­ние дру­гого дела. В чем-то похо­жего. Но только на пер­вый взгляд, потому что я в тот день поняла: судеб­ные раз­би­ра­тель­ства, как и харак­теры людей, не могут быть близнецами.

Ком­ната, кото­рая име­но­ва­лась залом засе­да­ний, была пере­пол­нена. Сквозь щель в две­рях, обкле­ен­ных объ­яв­ле­ни­ями и пред­пи­са­ни­ями, я уви­дела судью, сидев­шую в пре­тен­ци­озно-высо­ком кресле. Ей было лет трид­цать, и на лице ее не было вели­чия чело­века, реша­ю­щего судьбы дру­гих. Скло­нив­шись над своим тор­же­ствен­ным сто­лом, как школь­ница над пар­той, она смот­рела на длин­ного, худого, словно выдав­лен­ного из тюбика, муж­чину, сто­яв­шего ко мне спи­ной, с дет­ским недо­уме­нием и даже испу­гом… Хотя для меня она сама была чело­ве­ком с пуга­ю­щей должностью.

Народ­ных засе­да­те­лей сквозь узкую щель не было видно. Неожи­данно дверь рас­пах­ну­лась, и в кори­дор выва­ли­лась моло­дая, дебе­лая жен­щина с таким вос­па­лен­ным лицом, будто она была глав­ной геро­и­ней всего про­ис­хо­див­шего в зале. Жен­щина, уда­рив меня две­рью, не заме­тила этого. Мелко дро­жа­щими паль­цами она выта­щила сига­рету, поло­мала несколько спи­чек, но нако­нец заку­рила, плотно заку­по­рив собой вновь обра­зо­вав­шу­юся щель. Она дымила в кори­дор, а ухом и гла­зом, как маг­ни­тами, при­тя­ги­вала к себе все, что про­ис­хо­дило за дверью.

– Кого там судят? – спро­сила я.

Жен­щина мне не ответила.

– Мама, пой­мите, я хочу, чтобы все было по закону, по спра­вед­ли­во­сти, – донесся из зала сквозь щель слиш­ком гром­кий, не верив­ший самому себе голос муж­чины, выдав­лен­ного из тюбика.

Воз­никла пауза: навер­ное, что-то ска­зала судья. Или мама, кото­рую он назы­вал на «вы».

– Что там? – вновь обра­ти­лась я к жен­щине с вос­па­лен­ным лицом.

Она опять меня не услышала.

На улице уга­са­ю­щее лето никак не хотело выгля­деть осе­нью, будто чело­век пен­си­он­ного воз­раста, не жела­ю­щий ухо­дить на «заслу­жен­ный отдых» и из послед­них сил молодящийся.

В люби­мых мною рома­нах про­шлого века мате­рей часто назы­вали на «вы»: «Вы, маменька…» В этом не было ничего про­ти­во­есте­ствен­ного: у каж­дого вре­мени своя мода на пла­тья, при­чески и манеры обще­ния. В дерев­нях, я знала, мате­рей назы­вают так и поныне: там труд­ней рас­ста­ются с обы­ча­ями. Но в городе это «вы» все­гда каза­лось мне несов­ме­сти­мо­стью с веком, отчуж­ден­но­стью, выда­вав­шей себя за почти­тель­ность и деликатность.

«По закону, по спра­вед­ли­во­сти…» – похо­жие слова я слы­шала совсем недавно из дру­гих уст. Их чаще всего, я заме­тила, упо­треб­ляют тогда, когда хотят встать попе­рек спра­вед­ли­во­сти: если все нор­мально, зачем об этом кри­чать? Мы же не вос­тор­га­емся тем, что в наших жилах течет кровь, а в груди бьется сердце. Вот если оно нач­нет давать перебои…

На улице как-то неуве­ренно, не все­рьез, но все же замо­ро­сил дождь. Я вер­ну­лась в кори­дор и опять подо­шла к жен­щине, пре­вра­тив­шейся, каза­лось, в некий зву­ко­за­пи­сы­ва­ю­щий аппарат.

– Пере­рыв скоро будет, не зна­ете? – спро­сила я, поскольку в кори­доре, кроме нее, никого не было.

Она ото­рва­лась от щели и шепо­том крик­нула мне: «Не мешайте!» – словно при­сут­ство­вала на кон­церте вели­кого пиа­ни­ста и боя­лась упу­стить хоть одну ноту, хоть один такт.

«Навер­няка дол­жен скоро быть, – решила я. – И можно будет пого­во­рить, посоветоваться…»

Всю ночь я репе­ти­ро­вала свой раз­го­вор с судьей. При­ду­мы­вала фразы, кото­рые, я наде­я­лась, услы­шав от меня, она запом­нит и повто­рит во время судеб­ного разбирательства.

Но беседа оття­ги­ва­лась, и я, подобно сту­дентке перед экза­ме­на­ци­он­ной две­рью, стала вновь как бы заучи­вать факты, аргу­менты и даты. Они неза­метно вытя­ну­лись в ленту вос­по­ми­на­ний – не только моих соб­ствен­ных, но и чужих, кото­рые при мне повто­ря­лись так часто, что тоже стали моими.

Я знала, что прежде суще­ство­вали «родо­вые поме­стья», «родо­вые устои», «родо­вая знать»…

А у меня была родо­вая травма. Врач-аку­шер на миг рас­те­ря­лась, замеш­ка­лась. И в моей еще ни о чем не успев­шей пораз­мыш­лять голове про­изо­шло кро­во­из­ли­я­ние, но, как ска­зал, уте­шая маму, один из лечив­ших меня вра­чей, «огра­ни­чен­ного харак­тера». Харак­тер был «огра­ни­чен­ный», а ненор­маль­ность охва­тила весь мой орга­низм и стала все­об­щей. Соб­ствен­ных впе­чат­ле­ний о том пер­вом дне жизни у меня, к сожа­ле­нию, не сохра­ни­лось. Но исто­рия моей болезни вошла в исто­рию: не потому, что я забо­лела, а потому, что в конце кон­цов выле­чи­лась. Это был уни­каль­ный слу­чай. И мой мла­ден­че­ский кре­ти­низм даже попал в учеб­ники. Про­сла­виться можно раз­ными способами!

Я бла­го­го­вела перед вра­чами. С заис­ки­ва­ю­щей надеж­дой загля­ды­вала им в глаза… Но не раз думала и о том, что вот так, от одного нелов­кого дви­же­ния аку­шерки зави­сит вся чело­ве­че­ская жизнь: Моцарт не ста­нет Моцар­том, а Сури­ков или Поле­нов не смо­гут дер­жать кисть в руке, не под­чи­ня­ю­щейся рас­судку. Да и про­стые смерт­ные вроде меня будут при­го­во­рены к веч­ным стра­да­ниям. Из-за одного нелов­кого дви­же­ния чело­века, кото­рый не имеет права на такое дви­же­ние, ибо еще более, чем судья, опре­де­ляет буду­щую чело­ве­че­скую жизнь, а в слу­чае минут­ной ошибки выно­сит неза­слу­жен­ный при­го­вор и всем, кто к этой жизни причастен.

В отли­чие от нор­маль­ных детей я не пол­зала и вообще не про­яв­ляла ни малей­шей склон­но­сти «к пере­мене мест».

На это обра­тили вни­ма­ние в тот самый момент, когда моя бабушка собра­лась выхо­дить замуж.

«Пер­вая и послед­няя!» – назы­вал ее шести­де­ся­ти­лет­ний жених.

– Он влю­бился в меня, когда нам едва испол­ни­лось по сем­на­дцать, – впо­след­ствии рас­ска­зы­вала мне бабушка. – Но между нами ничего не было.

– Совсем ничего? – цепко спро­сила я.

– Кажется, был… один поцелуй.

– Именно в семнадцать?

Бабушка кив­нула.

– Син­хронно! – вос­клик­нула я. – У меня тоже в семнадцать…

– И я ничего не знала?!

– Сообщи я немед­ленно, этот запоз­да­лый поце­луй пока­зался бы зем­ле­тря­се­нием. А так, видишь… все живы-здо­ровы. Хотя мама, как гово­рится, ока­за­лась непо­сред­ствен­ной свидетельницей.

– Каким образом?

– Уви­дела из окна.

Бабушка не нашла в поце­луе ничего угро­жа­ю­щего моей жизни. Она пони­мала меня с полу­слова. А часто и пол­слова не нужно было про­из­но­сить. Только взгля­нет – и сразу готов диа­гноз: «Ты больна?», «Ты полу­чила тройку?». Во всех слу­чаях она пред­ла­гала одно и то же, но без­от­казно дей­ству­ю­щее сред­ство: «Ничего страшного!»

Дей­стви­тельно, после того что слу­чи­лось со мной в изна­чаль­ный миг моей жизни, ничто уже не могло выгля­деть страшным.

Бабушка любила вспо­ми­нать, как ее пер­вый воз­люб­лен­ный объ­явился через сорок три года.

– В позд­нем браке есть свои пре­иму­ще­ства: не хва­тит сил и вре­мени на развод!

Мама отго­ва­ри­вала ее от «невер­ного шага».

– Это про­ти­во­есте­ственно! – вос­кли­цала она. – При­ро­дой для всего уста­нов­лены свои сроки.

Насчет при­роды мама была в курсе дела: она зани­ма­лась охра­ной окру­жа­ю­щей нас среды.

– Но и от окру­жа­ю­щей среды при­хо­дится охра­нять! – уве­ряла она бабушку. – Что ж полу­ча­ется? Всю жизнь имел жену, а теперь ищет няньку!

Это маму не устра­и­вало: нянька нужна была ей самой. Хотя тут я, навер­ное, не вполне спра­вед­лива: прежде всего нянька нужна была мне.

И бабушка не пошла под венец.

– Пра­вильно сде­лала! – ска­зала я, впер­вые услы­шав от нее эту исто­рию. – В сем­на­дцать поце­ло­вал и закре­пил до шести­де­сяти? Где он был раньше?

– Там же, где я: в своей семье. Нас раз­лу­чили обсто­я­тель­ства. И они же опять свели: мой муж погиб, а он остался вдов­цом. Встре­тив­шись, мы оба помолодели.

– Почему же тогда…

– А ты? – пере­била меня бабушка.

И больше я не зада­вала дурац­ких вопросов.

Бабушка была папи­ной мамой.

А мамина мама руко­во­дила моим вос­пи­та­нием с дру­гого конца города по теле­фону: она объ­яс­няла, что мне реко­мен­ду­ется есть, сколько часов гулять, а сколько посвя­щать сну. Она изу­чила все слу­чаи родо­вых травм и делала по теле­фону выводы, срав­не­ния, ука­зы­вала, как именно меня надо спасать.

В пору моего ран­него дет­ства врачи пре­ду­пре­ждали роди­те­лей, что сооб­ра­жать я кое-что буду, но расти мне при­дется отста­лым ребен­ком. Я пом­нила эти про­гнозы: зна­чит, и в то дав­нее время немного сооб­ра­жала. Но только чуть-чуть… И дви­га­лась плохо, и гово­рила с трудом.

Бабушка, отка­зав­шись от супру­же­ского сча­стья, взя­лась за меня.

– Мама, поверьте, мне не нужно ничего лиш­него! Я по закону хочу, – про­дол­жал закли­нать в зале судеб­ного засе­да­ния длин­ный, худой сын. – Поэтому я и при­шел в суд. В наш, совет­ский! Кото­рый по справедливости…

Что отве­тила ему мать, я не услы­шала. И ото­шла от двери, возле кото­рой, заку­по­рив собой щель, по-преж­нему дымила вос­па­лен­ная дебе­лая женщина.

«По закону, по спра­вед­ли­во­сти!» Да, это были зна­ко­мые мне слова.

Гово­рят, что у каж­дого чело­века в жизни должна быть цель. Но даже самых завет­ных целей бывает много. Или в ред­ком слу­чае несколько. У бабушки же со дня моего рож­де­ния цель дей­стви­тельно была только одна: поста­вить меня на ноги. Сна­чала в пря­мом, а потом в пере­нос­ном смысле.

По про­фес­сии бабушка была мед­сест­рой. Муж ее, то есть мой дедушка, погиб на войне, когда еще его самого, девят­на­дца­ти­лет­него, в доме счи­тали внуком.

– Вот ты не веришь, что можешь научиться читать, – вос­пи­ты­вала меня бабушка. – А я даже не спать научи­лась. И ничего страш­ного! Все ночи про­во­дила у постели больных.

– Все ночи?!

– Почти. Помо­гала им, как могла. Ино­гда удер­жи­вала, не отпускала.

– Куда?

– На тот свет… И заодно подрабатывала.

Зачем ей нужно было под­ра­ба­ты­вать, бабушка не объ­яс­нила мне. Но отец одна­жды сказал:

– Чтобы я был одет не хуже дру­гих в своем классе. И питался не хуже… Чтобы в театр ходил, в кино.

Я слушала всех, но слушалась бабушку.

За музейные ценности папа боролся так же, как мама за окружающую среду.

– В запасниках прозябает столько шедевров! – возмущался он. – Это все равно, что оставлять гениальные литературные творения в рукописях, хоронить их в столах авторов. Или лекарства, способные исцелять людей, прятать от жаждущих и страждущих! Кстати, искусство – это тоже сильнодействующий исцелитель… Сильнодействующий… Он необходим для нравственного здоровья!

Папа произносил это с необычным для него душевным подъемом. И потому чаще всего в отсутствие мамы, при которой остерегался повышать голос.

Он вообще любил исповедоваться, когда мы были вдвоем. Наверно, считал, что я в его исповедях ничего ровным счетом не смыслю, и поэтому мог быть вполне откровенным, как если бы рядом с ним находилась собака.

Сначала я и правда ни во что не могла как следует вникнуть. Но постепенно, с годами, под воздействием таблеток, массажей и бабушкиного психологического лечения, начала понимать, что папа в юности мечтал стать художником. У него даже находили какой-то «свой стиль». Но мама этого стиля не обнаруживала. У нее и тут была своя твердая точка зрения: художником нужно быть либо выдающимся, либо никаким. И папа стал никаким.

Потом он расстался со «своим стилем» и в других сферах жизни.

– Я сделался копировщиком картин, – сообщил он мне как-то. – Сделался копировщиком… Ну а после переквалифицировался в экскурсовода. Если бы мама тогда, давно… лучше понимала меня, я бы мог стать личностью. Мог бы стать личностью… В искусстве по крайней мере! Хотел создавать свои полотна – теперь рассказываю про чужие. Что делают в подобных случаях, а?

– Разводятся, – неожиданно ответила я. Хотя он задал вопрос вовсе не мне, а как бы бросил его в пространство… Мое присутствие он, подобно другим взрослым, в расчет фактически не принимал.

Папа, как и мама после моей реакции на любовный взрыв Антона Александровича, пришел в восхищение.

– Ты сама догадалась или тебе подсказали? – допытывался он.

– Подсказали, – ответила я.

– Кто?

– Ты.

– Нет, не приписывай мне этой заслуги: ты сама стала мыслить четко и ясно! Четко и ясно… – ликовал папа. И восторженно заламывал руки. – Мама права: ты стала постигать сложные нравственные категории. У тебя появилась способность иронизировать!

Своими восторгами они как бы подчеркивали, что судьба-то мне предначертала быть полной кретинкой.

Я решила отвлечь папу от моих умственных достижений и спросила:

– А почему вы все-таки не развелись?

– Потому что я… люблю маму.

– И правильно делаешь! – с облегчением сказала я.

Это привело папу в еще больший экстаз:

– Любящая дочь должна была именно так завершить обсуждение этой деликатной проблемы. Именно так должна была завершить. Все логично. Никаких умственных и нравственных отклонений!

Он еле дождался маминого возвращения с работы. И прямо в коридоре поделился счастливой новостью.

– Она сказала буквально… цитирую слово в слово. «А почему вы все-таки не развелись?» То есть она понимает, что, если брак в чем-то не оправдал себя, не удался, люди разводятся. Ты представляешь, какие аспекты человеческих отношений подвластны ее уму!

Как экскурсовод папа тяготел к возвышенным формулировкам. И некоторые свои фразы повторял, будто кто-то рядом с ним вел конспект.

– Так и сказала?! – восхитилась и мама. – «А почему вы не развелись?»

– Слово в слово!

– Великолепно! Ты, я надеюсь, исправишь эту ошибку?

– Нет… Потому что она сразу встревожилась, как бы я не последовал ее чисто теоретическому выводу. И подтвердила, что я должен остаться здесь, ибо люблю тебя. Ибо люблю… Это был голос разума, помноженный на голос сердца! – Папа безусловно тяготел к возвышенным формулировкам. – Еще одна новая стадия! – зафиксировал он.

Бабушка пожала плечами:

– Какая такая стадия?

– Нет, не говорите, – возразила мама. – Мы укрепляем веру Веры в самое себя. И кому, как не вам, главному победителю, нашему доброму гению, сейчас радоваться?! Необходимо закрепить данное ее состояние. Бесспорно! – Мама вновь повернулась к папе: – А в результате чего она обратилась к этим проблемам?

– Я рассказал ей о некоторых сложностях, которые имели место… в далеком прошлом. В очень далеком. – Папа опять стал изъясняться вполголоса, как в музее возле картин. – Но она сама, без всякой моей подсказки, перекинула мост от конкретных событий к логическим выводам. К логическим выводам! – заключил папа, надеясь, что такая концовка уведет маму от сути того, что именно мы с ним обсуждали. – Еще одна новая стадия!

– Это бесспорно, – согласилась с ним мама. – Если так пойдет, она вскоре сможет учиться в самой обыкновенной школе… В нормальной. Вот тебе и отсталое развитие!

Моя неожиданная реакция на папину исповедь тоже попала в историю болезни. И была таким образом увековечена.

О том, что я посмела представить себе возможность их развода, мама словно забыла. И это при ее самолюбивом характере! Я еще раз поняла, что мое выздоровление было для них важнее всего. Важнее любых жизненных ситуаций и самолюбий.

Но никто так упорно, как бабушка, не стремился убыстрить процесс моего замедленного развития.

Пределом мечтаний для мамы и папы было вначале мое умение нормально ходить. А бабушка решила научить меня прыгать через веревочку.

– Говорят, выше себя не прыгнешь. Вы хотите опровергнуть эту истину? – с некоторым опасением сказала мама.

– Ничего страшного, – ответила бабушка.

Врачи обучали меня ясно произносить короткие фразы. Бабушка же заставляла заучивать головоломные скороговорки, а о том, что «Карл у Клары украл кораллы», я должна была сообщать ей, словно сотруднику угрозыска, ежедневно.

– Вы хотите овладеть программой-максимум! – продолжала словесно рукоплескать мама. – Мы этого никогда не забудем.

Бабушка заставляла меня, как альпинистку, не интересоваться холмами, а стремиться к вершинам, которые издали кажутся недоступными.

Она занималась этим целыми днями, и я могла бы возненавидеть ее. Но бабушка сумела убедить меня, как, наверное, убеждала не раз тяжелобольных, что там, за труднодоступными хребтами, долина спасения.

Она уверяла меня в этом без истерических заклинаний – спокойным голосом медсестры, которая подходит к постели, взбивает подушку и дарит надежду.

Когда бабушка впервые объяснила мне, что самое дорогое слово на свете «мама», я стала называть ее «мамой Асей»: у бабушки было редкое имя Анисия.

– Крестьянское имя, – объяснила она.

Руки у нее тоже были крестьянские – иссеченные линиями, черточками, морщинами и морщинками.

Т. Е. Алексиной – верному другу и помощнику моему – посвящаю.

Слушание дела было назначено на двенадцать часов… А я прибежала к одиннадцати утра, чтобы заранее поговорить с судьей, рассказать ей о том, о чем в подробностях знала лишь я. Народный суд размещался на первом этаже и казался надземным фундаментом огромного жилого дома, выложенного из выпуклого серого камня. «Во всех его квартирах, – думала я, – живут и общаются люди, которых, вероятно, не за что судить… Но рассудить нужно многих. И вовремя, чтобы потом не приходилось выяснять истину на первом этаже, где возле двери, на стекле с белесыми островками, было написано: «Народный суд».

Каждый воспринимает хирургическую операцию, которую ему приходится вынести, как едва ли не первую в истории медицины а о смерти своей мыслит как о единственной в истории человечества. Суд, который был назначен на двенадцать часов, тоже казался мне первым судом на земле. Однако за два часа до него началось слушание другого дела. В чем-то похожего. Но только на первый взгляд, потому что я в тот день поняла: судебные разбирательства, как и характеры людей, не могут быть близнецами.

Комната, которая именовалась залом заседаний, была переполнена. Сквозь щель в дверях, обклеенных объявлениями и предписаниями, я увидела судью, сидевшую в претенциозно-высоком кресле. Ей было лет тридцать, и на лице ее не было величия человека, решающего судьбы других. Склонившись над своим торжественным столом, как школьница над партой, она смотрела на длинного, худого, словно выдавленного из тюбика, мужчину, стоявшего ко мне спиной, с детским недоумением и даже испугом… Хотя для меня она сама была человеком с пугающей должностью.

Народных заседателей сквозь узкую щель не было видно. Неожиданно дверь распахнулась, и в коридор вывалилась молодая, дебелая женщина с таким воспаленным лицом, будто она была главной героиней всего происходившего в зале. Женщина, ударив меня дверью, не заметила этого. Мелко дрожащими пальцами она вытащила сигарету, поломала несколько спичек, но наконец закурила, плотно закупорив собой вновь образовавшуюся щель. Она дымила в коридор, а ухом и глазом, как магнитами, притягивала к себе все, что происходило за дверью.

– Кого там судят? – спросила я.

Женщина мне не ответила.

– Мама, поймите, я хочу, чтобы все было по закону, по справедливости, – донесся из зала сквозь щель слишком громкий, не веривший самому себе голос мужчины, выдавленного из тюбика.

Возникла пауза: наверное, что-то сказала судья. Или мама, которую он называл на «вы».

– Что там? – вновь обратилась я к женщине с воспаленным лицом.

Она опять меня не услышала.

На улице угасающее лето никак не хотело выглядеть осенью, будто человек пенсионного возраста, не желающий уходить на «заслуженный отдых» и из последних сил молодящийся.

В любимых мною романах прошлого века матерей часто называли на «вы»: «Вы, маменька…» В этом не было ничего противоестественного: у каждого времени своя мода на платья, прически и манеры общения. В деревнях, я знала, матерей называют так и поныне: там трудней расстаются с обычаями. Но в городе это «вы» всегда казалось мне несовместимостью с веком, отчужденностью, выдававшей себя за почтительность и деликатность.

«По закону, по справедливости…» – похожие слова я слышала совсем недавно из других уст. Их чаще всего, я заметила, употребляют тогда, когда хотят встать поперек справедливости: если все нормально, зачем об этом кричать? Мы же не восторгаемся тем, что в наших жилах течет кровь, а в груди бьется сердце. Вот если оно начнет давать перебои…

На улице как-то неуверенно, не всерьез, но все же заморосил дождь. Я вернулась в коридор и опять подошла к женщине, превратившейся, казалось, в некий звукозаписывающий аппарат.

– Перерыв скоро будет, не знаете? – спросила я, поскольку в коридоре, кроме нее, никого не было.

Она оторвалась от щели и шепотом крикнула мне: «Не мешайте!» – словно присутствовала на концерте великого пианиста и боялась упустить хоть одну ноту, хоть один такт.

«Наверняка должен скоро быть, – решила я. – И можно будет поговорить, посоветоваться…»

Всю ночь я репетировала свой разговор с судьей. Придумывала фразы, которые, я надеялась, услышав от меня, она запомнит и повторит во время судебного разбирательства.

Но беседа оттягивалась, и я, подобно студентке перед экзаменационной дверью, стала вновь как бы заучивать факты, аргументы и даты. Они незаметно вытянулись в ленту воспоминаний – не только моих собственных, но и чужих, которые при мне повторялись так часто, что тоже стали моими.

Я знала, что прежде существовали «родовые поместья», «родовые устои», «родовая знать»…

А у меня была родовая травма. Врач-акушер на миг растерялась, замешкалась. И в моей еще ни о чем не успевшей поразмышлять голове произошло кровоизлияние, но, как сказал, утешая маму, один из лечивших меня врачей, «ограниченного характера». Характер был «ограниченный», а ненормальность охватила весь мой организм и стала всеобщей. Собственных впечатлений о том первом дне жизни у меня, к сожалению, не сохранилось. Но история моей болезни вошла в историю: не потому, что я заболела, а потому, что в конце концов вылечилась. Это был уникальный случай. И мой младенческий кретинизм даже попал в учебники. Прославиться можно разными способами!