26 октября 2002 года в 5.10 утра начался штурм театрального центра на Дубровке, где в заложниках находились более 900 человек.
Премьера мюзикла «Норд-Ост» по роману Вениамина Каверина «Два капитана» состоялась в 2001 году в театральном центре на Дубровке. 23 октября шел 323-ий показ «Норд-Оста». Во время второго действия на сцену вышел человек с автоматом, приказал актерам спуститься в зал и объявил и объявил всех людей — зрителей и работников театра — заложниками.
«Помню, как все началось: на сцене – летчики, сюжет очень патриотичный, поэтому, когда и в зале, и на сцене появились еще и люди в камуфляже, никто не удивился – значит, так надо. Но тут меня толкнул в бок Аркаша, он уже был до этого на «Норд-Осте». Голос растерянный: «Это не по сценарию». Выстрелы вверх, боевики абсолютно трезвые, говорят очень четко: «У нас претензии не к вам, а к вашему правительству!». Я как-то сразу почувствовала, что это надолго»
Ирина Чернена
В заложниках было 916 человек: зрители, актеры и участники команды «Норд-Оста», работники театрального центра и ученики школы танцев, которая находилась в том же здании.
«Они сказали: «Будете сидеть всю ночь». И принесли себе ящик Кока-Колы. Потом они сказали, что выпустят детей до десяти лет. Рядом со мной сидела девочка, у которой в этот день был день рождения (ей исполнилось то ли 11, то ли 12 лет) и родители стали в слезах умолять, чтобы ее тоже выпустили. Но они ответили: «А мы не знаем, когда у нас самих день рождения!»
Когда мы уже спускались, один сказал мне: «Что-то ты по росту не подходишь!» Я ответил: «А я переросток!» И он от меня отстал. Мама позвонила папе, как только нас захватили. Когда нас вывели, он уже был там, схватил меня и посадил в машину»
Юра Алексеенко, 10 лет
Леонид Рошаль выводит детей из здания, где шёл спектакль «Норд-Ост»
Анатолий Белясов, «Вечерняя Москва»
«В первую же ночь народ начал писать записки. В основном в ход шли программки. Ручек не хватало, но, к счастью, на нашем ряду они были. Кроме того, террористы раздали детям «сувенирные» ручки мюзикла, чтобы те могли порисовать. Записки боевиками не возбранялись, но им они, похоже, не нравились.
Маленькие дети на балконе организовали из записок целую игру, похоже, мало отличая её от действительности. У них там действовало что-то вроде «подполья», был даже свой «шифр», разумеется, элементарно просчитываемый в уме. Но главное, что дети держались. Записки нас немного подбодряли, было чем заняться – писать самому или передавать чужие все же веселее, чем тупо ждать своей участи. Хотя – что напишешь в таком письме? Как подбодрить, когда всем понятно, на каком волоске от гибели мы находимся?»
А. Сталь
«В ночь перед штурмом чеченцы сказали: “Вот придет завтра в 10 утра представитель президента, и вы все, может быть, останетесь живы”. Но надо было видеть их глаза! Никто из нас не сомневался, что они нас все-таки взорвут…
Когда пошел газ, я его сразу заметила: на секунду появился серо-зеленый туман, который тут же развеялся. Я увидела, как женщины-боевички тут же заснули, никто из них не успел даже пальцем пошевелить. А мужики не вырубились, забегали сразу, закричали что-то по-своему и стали палить куда попало. Я так и не заснула и видела весь штурм своими глазами. Хотя, если честно, когда пошел газ, подумала, что это все, конец, сейчас взорвут. Только теперь я понимаю, что он принес нам не смерть, а жизнь»
Татьяна Коплакова
«Я толком не понял, что произошло. Штурм начался, когда мы спали в креслах. Раздались выстрелы, взрывы, а потом резко перехватило горло. Они (террористы) предупреждали, что если при стрельбе мы попытаемся укрыться, то они взорвут бомбы. Поэтому под кресла никто не лег. Все просто пригнулись и закрыли головы руками. Потом совсем стало нечем дышать. Я не мог и двигаться. Меня словно парализовало. Подумал: все, конец. Потом, не знаю сколько прошло времени, сознание вернулось. Какой-то парень в темной форме нес меня на плече. Запомнил, что в другой руке у него длинная винтовка, наверное, он был снайпером».
Сергей Новиков
Антон Денисов / ТАСС
По официальным данным погибло 130 заложников, в том числе 10 детей. Во время штурма погибло 125 человек, еще 5 были убиты террористами. 17 погибших были из команды “Норд-Оста”.
РИА Новости / Илья Питалев
Вот истории некоторых погибших:
Арсений Куриленко, 13 лет и Кристина Курбатова, 14 лет
Арсений Куриленко, 13 лет и Кристина Курбатова, 14 летИсполнители главных детских ролей в мюзикле. В тот вечер Арсений не играл, он пришел поддержать Кристину. Близкие говорят, что Арсений был тайно влюблен в девушку. Их похоронили рядом.
Александр Карпов, 31 год
Александр Карпов, 31 годАвтор и исполнитель песен, писатель-юморист, солист ансамбля кельтской музыки. Переводчик другого знаменитого мюзикла — «Чикаго». Был на спектакле вместе со своей женой Светланой, она выжила.
Сергей Барановский, 46 лет и Андрей Никишин, 20 лет
Сергей Барановский, 46 лет и Андрей Никишин, 20 летСергей и Лена познакомились 1969 году в пионерском лагере, когда им обоим было по 14 лет, но поженились уже в зрелом возрасте, за 1,5 года до терракта. Купили квартиру, готовились отмечать новоселье. На спектакль вместе с ними пошел сын Лены от первого брака Андрей, он также погиб.
Богачева Людмила, 55 лет
Людмила приехала в Москву из Минска проведать своих троих детей. Старший — Дмитрий Богачев, был одним из руководитель «Норд-Оста», средний Кирилл был скрипачом там же, 10-летняя внучка Полина танцевала в мюзикле. По счастливому совпадению никто из родных Людмилы в тот день не работал в спектакле.
Букер Сэнди Алан, 49 лет и Саша, 13 лет
Букер Сэнди Алан, 49 лет и Саша, 13 летСэнди родился в Оклахоме и работал инженером-электриком в Дженерал Моторс. В 2002 году он познакомился со Светланой Губаревой. После многих месяцев переписок и звонков Светлана согласилась выйти замуж за него и вместе с дочерью Сашей переехать в Оклахому. Накануне отъезда из Москвы все трое пошли на мюзикл «Норд-Ост». Сэнди и дочь его невесты Саша погибли во время штурма здания.
Воропаева Татьяна, 49 лет
Воропаева Татьяна, 49 летВ гости к Татьяне приехала родственница с Украины и женщина устроила ей «культурную программу»: прогулку по центру Москвы, Большой театр, Ленком и мюзикл «Норд-Ост». Вместе с мамой на спектакль пошла ее дочь, она выжила. «Мама очень поддерживала нас с сестрой все эти страшные дни в зале ДК. Вместе нам было проще пережить этот страх и сохранить надежду на спасение», — пишет ее дочь Светлана Сурова.
Елисеева Клара, 78 лет
Клара Михайловна почти полвека преподавала в школе. Он учила детей своих бывших учеников, в ее маленькой квартире часто собирались бывшие и нынешние ученики. Ее бывшая ученица Эмилия Предова-Узунова прилетела из Австрии и пригласила учительницу на мюзикл «Норд-Ост» по роману Вениамина Каверина «Два Капитана». И Клара Михайловна, и Эмилия не выжили во время штурма.
Кириченко Светлана, 52 года
Светлана пришла на спектакль вместе со своими коллегами. «Сильный человек — она внушала заложникам уверенность в благополучном исходе, успокаивала их, вела переговоры с террористами, убедила их взять номерки и принести мерзнущим заложникам пальто из гардероба, у нее хранились запасы воды.
Когда в зал начал поступать газ, она, инженер-химик, поняла в чем дело и что нужно делать. Она начала рвать платки на повязки, смачивать их водой и раздавать окружающим, объясняя, что ими надо закрыть рот и нос. За 5–6 минут, пока была на ногах, успела сделать этих повязок несколько десятков. Из-за этого усиленно двигалась, а двигающемуся человеку нужно больше воздуха, чем сидящему. Но этот воздух был с ядом. Вокруг неё все выжили, а ее врачам спасти не удалось»
Ипатова Елена, 19 лет
Ипатова Елена, 19 летЛена родилась в Архангельской области,в Москве училась в Московском авиационном институте. На втором курсе она вместе с подругой устроилась на работу в «Норд-Осте» и 23 октября была ее смена.
Митин Максим, 20 лет
Митин Максим, 20 летМаксим родился в Чебоксарах, в Москве учился в Военном университете. Юноша хорошо пел, играл в спектаклях, занимался в танцевальном ансамбле, хорошо знал английский и турецкий языки. Билет на мюзикл «Норд-Ост» ему дали за успехи в учебе.
«Максим вел себя как настоящий мужчина. Держался спокойно, уверенно, проявил крепкую выдержку. Он поддерживал людей, сидевших рядом, не позволял им падать духом. Разгадывал кроссворды, продемонстрировал незаурядные знания.
Рядом были дети. Чтобы получить еду и воду у боевиков, нужно было поднять руку и попросить. Дети боялись обращаться к захватчикам. Максим делал это для них. Я очень боялась, что боевики нас взорвут, и поделилась своими переживаниями с Максимом. На что он ответил: „Лишь бы инвалидом не остаться…“ У меня был сотовый телефон, и я предложила Максиму позвонить домой, родителям. Но он отказался – не хотел расстраивать», — рассказала о нем Ксения Ломина, тоже бывшая в заложниках.
Герман Ткач, 25 лет
Герман родился и жил в Мурманске, ходил в море на рыболовецких судах вторым помощником капитана. В 2000 году в отпуске он познакомился с девушкой Жанной из Москвы. 2 года молодые люди ездили друг к другу в гости.
В октябре 2002 года Герман прилетел к Жанне в гости, 23 октября он должен был лететь обратно, но решил взять билет на день позже и пойти на спектакль с девушкой.
Дарья Фролова, 13 лет
Дарья Фролова, 13 летДаша была на мюзикле вместе со своим классом из частной школы «Золотое сечение». Когда «Норд-Ост» захватили, дедушка девочки хотел заменить внучку собой и даже смог прорваться через оцепление, но его остановили милиционеры. Перед штурмом девочка написала на руке «Мы не умрем. Только не надо больше войны».
Выжившие
Марат Абдрахимов в мюзикле исполнял роль авиамеханика, он готовился выйти на сцену, когда в зал ворвались террористы. После октября 2002 года Марат еще какое-то время играл в возрожденном «Норд-Осте», затем принимал участие в постановках «12 стульев», «CATS», «MAMMA MIA!», «Красавица и Чудовище», «Русалочка».
Александра Розовская играла роль Кати Татариновой, ей было 14 лет. Во время штурма девушка не пострадала, но погибли ее двоюродный брат Арсений Куриленко и подруга Кристина Курбатова. После освобождения девочка собиралась отказаться от актерской карьеры и поступить на журфак, но изменила свое решение и поступила в РАТИ-ГИТИС.
Александра Розовская в театральной гримерке. На столе у нее фотографии Арсения и Кристины, погибших во время штурма театрального центра на Дубровке.
Игорь Денисов вел занятие в школе ирландских танцев, которая располагалась в театральном центре на Дубровке. Террористы вывели их и посадили в зале вместе с другими заложниками. В конце декабря 2002 года у учеников школы был запланирован отчетный концерт и, несмотря на произошедшее, школа провела его в культурном центре «Москвич».
Игорь Денисов. © / АиФ
Аркадию Винокурову было всего 16 лет, на спектакль он пошел с мамой и ее подругой. Когда концертный зал восстановили и мюзикл снова запустили, Аркадий с родителями снова пришел на спектакль. «Я считал, что это посещение позволит мне попрощаться со всеми этим событиями. После этого действительно стало легче», — рассказал он журналистам. Аркадий женат, у него двое детей.
По материалам изданий «Аргументы и факты», «Московский комсомолец», «С-Т-О-Л», «Комсомольская правда», «Мемориал погибших в «Норд-Осте»
Поскольку вы здесь…
У нас есть небольшая просьба. Эту историю удалось рассказать благодаря поддержке читателей. Даже самое небольшое ежемесячное пожертвование помогает работать редакции и создавать важные материалы для людей.
Сейчас ваша помощь нужна как никогда.
Террористы – 32 мужчины и 18 женщин — заминировали здание и удерживали в нём людей. Их требованием был вывод российских войск из Чечни. В результате теракта погибли 130 человек, причём 119 из них — в больницах после освобождения — от воздействия газа, пущенного в помещение, состав которого до сих пор неизвестен. Выжившие и по сей день испытывают проблемы со здоровьем — потерю памяти, слуха и зрения, головные боли и другие последствия.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Татьяна Жаботинская
Находилась в зале с 48-летним мужем. Он погиб. Юрий Жаботинский был доктором технических наук, профессором, автором 70 изобретений, руководителем научно-производственной фирмы «Старт».
О жизни своего мужа и последних днях в зрительном зале Татьяна Николаевна написала книгу «Комета моей судьбы». Издание «Москва Онлайн» приводит отрывки из нее.
«Началось второе действие. На сцене лихо отплясывали летчики, и вдруг как гром среди ясного неба раздались автоматные очереди. На сцену и одновременно во все двери зала ворвались вооруженные автоматами люди в камуфляжной форме, на головах — черные маски с прорезями для глаз и рта. Среди них несколько женщин, одетых во всё черное с ног до головы. Лица тоже до самых глаз закрыты черными повязками. В руках — пистолеты. <…>
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Понимая, что произошло самое худшее, и сжав твою руку, я почти выдохнула:
— Нас захватили!
Под дулами автоматов террористы согнали со сцены в зал всех артистов. На сцену вышел их главарь, назвавшийся Бараевым. Oбращаясь в зал, он сказал: «Вы тут жируете, а наш народ много лет борется за независимость, вы должны заставить ваше правительство вывести свои войска из Чечни». Несколько захватчиков принялись прикручивать взрывчатку скотчем к стульям.
— Звоните домой, родным, — продолжал вещать их главарь со сцены. — Требуйте, чтобы был организован митинг на Красной площади. Пусть выдвигают правительству требование освободить Чечню от своих войск.
Боевики продолжали минировать зал. На поясах шахидок тоже была прикреплена взрывчатка, провода от которой скрывались в их нагрудных карманах. Недалеко от сцены, примерно в пятом ряду, установили большущую бомбу. Рядом с ней уселась шахидка. <…>
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Ближе к ночи люди стали проситься в туалет. Чтобы пройти в туалеты, надо было выйти в фойе, где до входной двери рукой подать. Очевидно, это не устраивало террористов. Они никого не хотели выпускать из поля зрения. Поэтому нужду справляли сразу по несколько человек под дулом автомата чеченца сначала на лестнице, ведущей в подвал, а затем в маленьком помещении, напоминающем радиорубку.
Помещение, в которое водили в туалет, оказалось слишком мало и быстро пришло в негодность. Поэтому бандиты решили превратить в туалет оркестровую яму. Туда разрешалось ходить в определенное время при наличии поднятой руки и по очереди. Причем передвигаться можно было только со стула на стул. Ходить нельзя, за этим следили шахидки. Командуя очередью, они проявляли свои симпатии и антипатии. Если время истекало, доступ в яму прекращался. И это была пытка.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
В пытку превращалось и само посещение этой ямы. Чтобы туда попасть, надо было вскарабкаться на стул, а затем на высокий барьер. С барьера надо было слезать задом, сначала нащупав ногами шаткий высокий табурет, а с него умудриться спуститься на какую-то подставку, на которой этот табурет стоял, и не сломать при этом ноги. Мне это удавалось проделывать с большим трудом. Настоящее испытание начиналось внутри ямы. Надо было преодолеть брезгливость, унижение, стыд и страх.
Раз от разу места, куда можно было безбоязненно вступить, становилось всё меньше и меньше, а соответствующие запахи — всё сильнее и сильнее. Сверху за происходящим наблюдала пара террористов с автоматами и неизвестно с чем в головах. Вместо туалетной бумаги в ход шли ноты еще недавно звучавшей музыки.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Мы сидели, не чувствуя хода времени. Есть было нечего, да и не хотелось. Спустя некоторое время откуда-то появились маленькие шоколадки, сок и взбитые сливки в баллончиках. Позже я узнала из интернета, что боевики притащили это из буфета. Сок бандиты кидали со сцены сидящим в первых рядах, как собакам, а шоколадки и баллончики со взбитыми сливками пустили по рядам. Понятно, что до нашего девятнадцатого ряда мало что дошло. Когда передали сливки, меня затошнило от одного их вида, а ты сделал пару впрыскиваний в рот и передал баллончик девочкам, сидевшим справа от тебя.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Эти две девочки были старшеклассницами. Их глаза с момента захвата не просыхали от слез. Ты как мог развлекал их. У одной из девчонок с собой был роман Максима Горького «Мать». Прочитав его залпом, как умел это делать, ты стал с юмором пересказывать школьницам его содержание, проводя параллель с происходящими в зале событиями. А под конец сказал:
— Не плачьте, девчонки, всё будет хорошо. Теперь я — и ваша мать, и ваш отец. Удочеряю обеих.
И девчонки заулыбались! Одна из них даже пообещала, что обязательно прочтет этот роман.
Успокаивая девочек, сам ты в благополучный конец не верил. <…>
Последняя ночь была ужасной. Все уже отупели от сидения. У меня была только одна мечта — принять душ и вытянуть ноги, которые нещадно ныли. К тому же большую бомбу с первых рядов почему-то перетащили и установили через ряд от нас. У парня, сидевшего в последнем ряду, видно на этой почве, «поехала крыша». Он вдруг вскочил и побежал прямо по креслам вперед. Началась стрельба. В результате в парня не попали, а убили мужчину, мимо которого он пробежал, и ранили в живот женщину, которая сидела с мужем и дочкой.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
— Мама, мамочка, не умирай! — просила, плача, маленькая девочка.
Женщину вынесли и уложили где-то у выхода из зала. Заметив это, я с облегчением подумала: «Значит, жива!»
Виновника поймали и увели. Что с ним стало, не знаю. Что стало с женщиной, тоже не знаю. Муж просил вызвать скорую, но ему в грубой форме отказали. Этот инцидент подействовал на нас удручающе. Сон не шел. Задремали под утро. Я проснулась от беготни на сцене.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Было около пяти часов утра. В нос ударил неприятный запах, террористы в панике метались по сцене, и я поняла, что зал заполняется каким-то газом. Ты спал. Я растолкала тебя. Ты был сонный и вялый. На полу стояла бутылка с водопроводной водой, которую раздали вечером шахидки. Я намочила бумажные носовые платки. Один дала тебе закрыть рот, второй приложила себе. Инстинктивно натягивая ворот свитера до носа, я подумала: «Надо сказать, чтобы ты закрыл лицо пиджаком». И с этой мыслью отключилась, не успев ее озвучить…
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Первый раз я очнулась от сильной рвоты, когда меня везли на каталке, и вновь потеряла сознание. Второй раз я очнулась уже на кровати в боксе с белыми кафельными стенами. Я лежала под капельницей с трубкой в носу, и от меня тянулись какие-то провода.
Вошла женщина средних лет в белом халате.
— Наконец-то! — воскликнула она, увидев меня с открытыми глазами.
— Гдe я?
— Вы, милая, в реанимации. Это институт скорой помощи Склифосовского. Я заведующая отделением токсикологии. Поздравляю, вы вернулись с того света.
— А где мой муж? Мы сидели рядом. Что с ним?
— Не знаю. Вас привезли на машине скорой помощи одну. Но вы не волнуйтесь. Наверное, он в другой больнице. Найдется.
— А Вы можете узнать в какой? — попросила я ее.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
— Постараюсь.
Потом приходили какие-то люди, комиссии, и все отмечали, что мне очень повезло. А я говорила только об одном, что я сидела рядом с мужем, и просила их узнать, куда он попал. Мне обещали. Приходила женщина-психолог. Она хотела, чтобы я представляла себя в приятной обстановке на природе. Я старалась, но получалось плохо. В сердце поселилась тревога. В понедельник уже ближе к вечеру приехала дочь Оля и сообщила:
— Пaпa в морге».
Светлана Губарева
Потеряла потеряла в Театральном центре на Дубровке 13-летнюю дочь Сашу и своего жениха, американца Сэнди Букера, с которым собиралась строить новую жизнь.
Пять лет назад Светлана дала большое интервью «Русской службе BBC» о днях, проведенных в заложниках. Сегодня она вместе с родными жертв теракта и такими же бывшими заложниками, как она сама, встретилась у Театрального центра на Дубровке, чтобы помянуть своих близких.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
«В октябре 2002 года я приехала с дочерью из Караганды в Москву, а мой жених Сэнди Алан Букер, гражданин США, приехал в Москву, потому что мы были приглашены на собеседование для получения визы невесты. И после того как прошло собеседование — а оно прошло замечательно: в посольстве увидели жениха, поняли, что серьезные намерения, и сразу мы получили одобрение — в этом радостном состоянии пошли, погуляли по Москве и, проходя мимо станции метро Маяковская, увидели ларек, в котором продавались билеты на разные мероприятия, в том числе и на мюзикл «Норд-Ост». Он тогда очень активно рекламировался. История «Двух капитанов» Каверина. И мысль такая прокралась: когда еще попадем в Москву вот так все вместе, почему бы не посмотреть, тем более такая реклама. И настроение замечательное, хотелось продолжения.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Вечером 23 октября мы пошли на мюзикл втроем: Я, Саша и Сэнди.
Светлана Губарева с дочерью Сашей и женихом Сэнди
nord-ost.org
Второе отделение началось с песни летчиков, после этой песни мы услышали какой-то шум, увидели, как человек в маскировочной одежде поднялся на сцену и, чтобы привлечь внимание, выстрелил из автомата. Оглянулась по сторонам, увидела, что по проходу идет толпа, одетая в военную форму. Впереди — мужчины, за ними группа женщин. И эти женщины останавливались, отделялись от группы и останавливались вдоль стен. Посмотрела направо — та же самая история.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Мысль о том, что это реальный захват в центре Москвы, совершенно не приходила в голову. И даже когда уже стало ясно, всё равно я не могла смириться. Человек, который поднялся на сцену, объявил, что это захват. Что они пришли остановить войну в Чечне (это как раз то время, когда шла вторая чеченская война) и что это их единственное требование.
Реакция была очень разная у людей. Кто-то впал в истерику, кто-то наоборот окаменел, кто-то спокойно воспринял. Тем, кто очень нервничал, чеченки из своих больших сумок доставали валерьянку, чтобы успокоить. Я насчитала 19 женщин в партере, сколько было на балконе, я не видела, но когда подходили к сцене, я видела четырех женщин на балконе по углам.
вереница машин скорой помощи у Театрального центра на Дубровке
РИА Новости
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Мужчин посчитать было невозможно, потому что они постоянно передвигались. Женщины сначала стояли, потом сидели, им принесли стулья. И они практически не сходили со своих мест, даже если их о чем-то просили, они по цепочке передавали. Они сидели на расстоянии чуть больше вытянутой руки. Так что они друг друга хорошо слышали. Вели они себя тоже по-разному, кто-то был дружелюбен по отношению к нам, кто-то был агрессивен.
Бараев, руководитель террористов был в таком эйфорическом настроении. Потому что представляете: группа боевиков пришла в центр Москвы, а метро Пролетарская — это центр Москвы. И захватила театр, тысячу человек, вот так легко и просто.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Мне кажется, они даже не думали о том, что им дальше с нами делать. Может быть, они не были уверены, что им удастся. Они не думали, что нам захочется есть, пить, спать, в туалет ходить. Им эта мысль вообще даже не приходила в голову, и они по мере возникновения проблем пытались их как-то решить.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Еще хорошо помню: такое ощущение, что они пришли с полуфабрикатами, эти пояса шахидов на ходу доделывали. Несли большие сумки — эти пояса шахидов они обматывали скотчем и закрепляли на женщинах. Этот треск скотча в течение первых суток. Я потом долгое время вообще не могла слышать этот звук. Потому что целый день трещит, трещит, трещит скотч. То они женщин обматывают, то к стульям приматывают. К колоннам они, по-моему, тоже что-то приматывали. Потом ходил мужчина, раздавал батарейки, показывал, как присоединять, как вставлять. В общем, всё было страшно.
Они разгромили буфет, и все, что там было — сладости, напитки — такими кучками по залу и возле сцены сложили. И если нам хотелось пить, я спрашивала разрешения, мне говорили: «Да, можно», я брала упаковку и приносила, оставляла своим попить и раздавала по рядам. Через какое-то время напитки закончились, а люди продолжали испытывать жажду. Тогда они нашли ведра, пластиковые стаканчики, и из туалета приносили в ведрах воду. И вот в этих пластиковых стаканчиках передавали воду тем, кто хочет пить. За водой они ходили сами, потому что холл простреливался.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Что происходило снаружи, мы не знали, могли только предполагать. Но рядом с нами была чеченка, у которой было радио. И она так по радиостанциям скакала, слушала, что говорят, и настроение их менялось в зависимости от того, что они слышали по радио. Когда говорили о том, что кровь льется рекой, трупы в проходах лежат, они, конечно, зверели. Бараев даже не выдержал и сказал как-то: «Вот вы слышите, как они врут про вас? Где тут убитые?» На тот момент еще действительно не убили ни одного человека. «Вот как они врут про вас, так они врут и про Чечню». И мы, конечно, переживали за эту ложь, потому что от этой лжи зависело настроение террористов, а от их настроения зависела наша жизнь.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Попытки передать еду и воду заложникам
РИА Новости
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Конечно, у народа была и паника, и истерика. Они пытались управлять залом, успокоить. Когда зал немножко успокоился, Бараев шел по проходу как раз недалеко от нас, кому-то по телефону доложил, что они захватили заложников, и были такие слова: «Такой ужас, здесь столько детей и женщин».
Вообще террористы периодически стреляли по потолку и в эти боковые двери. И когда они собирались стрелять, они всех заставляли ложиться на пол. Когда первый раз это случилось, сказали лечь на пол, у меня было чувство протеста: чего это я должна тут на полу валяться, но Сэнди меня силком придавил и пояснил, что это очень опасно. Зачем они это делали, я не знаю. Позже читала, что вроде как по перекрытиям ходили спецслужбы. Может, пытались чего-то там предотвратить.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
По отношению к нам их настроение менялось. То они обещали расстреливать каждого десятого, то, наоборот, говорили, что если силовики начнут штурм, они нас тут закроют в зале, а сами уйдут отбиваться до последнего патрона, спасая нас. Такое вот все сумбурное, непонятное. Конечно, становилось страшно, когда стреляли.
Бараев сказал, что иностранцев будут выпускать, но только с представителями посольств, и стали делить нас на россиян и иностранцев. Тут нам в очередной раз не повезло, потому что наши с Сашей паспорта были в американском посольстве на получении визы, а Сэнди просто не привык ходить с паспортом, он у него лежал в гостинице. Единственное, что у него с собой было, это водительские права. Я попросила женщину позвать Бараева, она сама не пошла, а по цепочке передала. Бараев подошел, я показала ему права, попыталась объяснить, что мы иностранцы, он долго рассматривал. Видимо, первый раз видел такой документ. Но в конце концов сказал, чтобы нас пропустили. И мы, таким образом, из конца партера оказались в первых рядах рядом с боковой дверью.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Есть такой миф, что террористы потребовали, чтобы родственники и знакомые выходили на Красную площадь с митингом. Неправда. Я уже рассказывала, как Бараева спрашивали, почему нас захватили, а он ответил: «Вы же не ходите с митингами на Красную площадь», и одна из женщин, она сидела на 9-10 ряду где-то, значительно ниже нас, говорит: «Наше правительство не будет нас спасать, давайте звонить нашим друзьям, родственникам, пусть они выходят на Красную площадь». Бараев сказал: «Ну звоните, ну говорите». Он дал возможность использовать мобильный телефон.
Близкие заложников «Норд-Оста»
РИА Новости
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Для нас было большой проблемой дать знать внешнему миру, что мы оказались в заложниках. Потому что мобильных не было ни у кого, ни у Сэнди, ни у меня. А те, у кого рядом был мобильный, мне не давали, типа «ой, тут зарядка маленькая, ой, денег нет». В общем, не было возможности. Только спустя какое-то время одна из женщин дала мне свой телефон, чтобы я позвонила, сообщила.
Вечером 25 октября Бараев объявил о том, что утром будут выпускать американцев, спросил, кто из нас американцы. Сказали, звоните в американское посольство. Дали нам мобильник. Сначала Сэнди разговаривал, потом его попросили дать трубку мне. Я уже по-русски разговаривала с представителем посольства, объясняла, что на утро назначили, что нас будут выпускать. Представитель посольства спросил, во сколько, я дала трубку Бараеву, договорились на 8 утра. Позже я узнала, что со стороны казахстанского посольства тоже были предприняты шаги. Тоже договорились на 8 часов, но, к сожалению, штурм начался раньше.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Последний раз, когда я смотрела на часы, было начало четвертого. Но у меня уже было такое состояние, что вот немножечко, 8 часов — и нас отпустят. Саша и Сэнди спали, взявшись за руки. Я подумала, надо скорее заснуть, чтобы скорее пришло утро. Но в себя я пришла уже в больнице. То есть ни штурма, ни газа я не видела, потому что мой сон плавно перешел в кому.
Пришла в сознание в реанимации. Нас было двое, женщина молодая, которая лежала со мной в реанимации, она с мужем была в партере. К одной руке был привязан монитор, который следил за работой сердца, к другой капельница. Знаю, что была остановка сердца, очень сильно болела грудная клетка, делали непрямой массаж сердца, как я понимаю.
Всего погибло около 130 заложников, большинство — уже после операции по освобождению. Поэтому то, что касается самой спасательной операции… Правомерность применения газа вызывает у меня большое сомнение. И мне кажется, что это было испытание газа (но это мои домыслы, я четко отделяю факты от домыслов). Были идеальные условия. Большое помещение, люди разных возрастов. Дети, мальчики, девочки, мужчины, старики, женщины. То есть идеально для проведения испытаний. Сразу такой большой группы.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
И если уже говорить о законности, то по законам РФ сведения, касающиеся жизни и здоровья граждан, не могут быть государственной тайной. Однако 15 лет прошло, а мы до сих пор не знаем состава газа, врачи не могут лечить меня, они не знают, какие последствия, чем травили и какие последствия. Просто не знают. У меня проблемы с костями, суставами. Такое ощущение, что организм разваливается, а что происходит, я не понимаю. Позже, поскольку было плохое самочувствие, делала томограмму. Оказалось, что у меня был инсульт. Этот газ воздействует на определенные участки головного мозга, и у меня это вызвало инсульт.
Что касается моих близких, то 27-го я узнала по радио, что Саша погибла. Хотя о том, что она погибла, было известно уже сразу, 26-го. Практически в 10 утра было известно, что она погибла. Но, тем не менее, только 27-го, до этого всё время говорили, что погибших детей нет. Только 27-го сказали о том, что погибла Саша. О том, что погиб Сэнди, я узнала от представителей американского посольства 28-го. Практически сразу Сашу опознали. Еще сидя в зале, она написала на руке фамилию и имя и номер телефона моей знакомой.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
А Сэнди, как только случился захват (у него дочь от первого брака, Дебра), написал на руке: Дебра, я тебя люблю. И что касается Саши, то меня очень долго мучило, мне нужно было узнать, как она погибла. Еще первое расследование, которое организовал Немцов, там один из членов комиссии, женщина-врач, сказал, что был случай, что в полных автобусах возили людей и раздавили девочку. И меня почему-то это зацепило. А позже я наткнулась на статью в газете о том, как в Первую градскую больницу приехал Пазик, рассчитанный на 12 мест, который был набит заложниками. Было запрессовано 32 человека, и на дне этой кучи лежала моя дочь.
Что касается Сэнди, то он попал в число тех людей, которым вообще никакая медицинская помощь не оказывалась. Сашу врачи пытались спасти. Пытались ее реанимировать. Но несколько раз сердце останавливалось. В конце концов, они, в общем-то, не смогли ее спасти. А к Сэнди рука врача не прикасалась. Вообще. И после этого мне говорят, что они сделали всё, чтобы спасти заложников?
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
В 2006 году я обратилась ко всем своим друзьям по несчастью, что необходимо издать книгу памяти о каждом из погибших. Книгу, в которой была бы информация о каждом. Друзья мои встретили это с большим скептицизмом. Однако нашлись те, которые поддержали. Был создан сайт, на котором собиралась информация, сначала только о самом событии и о погибших, а потом стали добавлять информацию о том, что происходит сейчас, в настоящее время. И в 2011 году эта книга была издана. Она называется «Мы не умрем». Мы очень долго мучились с названием. Среди погибших есть Даша Фролова, 13-летняя девочка, которая на руке своей написала: «Мы не умрем, только пусть больше никогда не будет войны». Эта фраза стала названием книги. На сайте nord-ost.org можно скачать эту книгу в формате pdf».
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Роман Шмаков
Актёр театра и кино, а тогда 12-летний артист мюзикла, оказавшийся среди заложников.
Три года назад Роман рассказал о тех страшных днях в интервью изданию «Мел».
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
«23 октября 2002 года мы с мамой, как обычно, приехали в Театральный центр на Дубровке. Кто-то из детей участвовал в спектакле в тот день, а кто-то, в том числе и я, репетировал номер для большого концерта «Мировые мюзиклы в гостях у «Норд-Оста»». Оставив меня там, мама отправилась по своим делам, вернуться собиралась к окончанию репетиции. Но потом у неё случилось что-то вроде предчувствия. Как мама потом рассказывала, она была дома, мыла посуду и вдруг чётко осознала — надо поехать за мной пораньше, подождать в фойе. Сорвалась, приехала на Дубровку и почти сразу случился захват — её террористы тоже завели в зал, к остальным заложникам.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Нас, всех, кто находился в репетиционной комнате, посадили в бельэтаж. Когда человек в маске ворвался и крикнул: «Все в зал!» — я подумал, что это силовик, спецназовец. Казалось, что нас пытаются от чего-то спасти — может быть, несчастный случай в здании или авария.
В зале стоял тревожный негромкий гул, люди сидели с опущенными головами и руками на затылках. Кто-то рядом сказал, что это захват и мы теперь в заложниках. Тогда была популярна компьютерная игра Counter-Strike, в ней как раз были все эти террористы, маски, штурмы. И для меня происходящее выглядело как перенос игры в жизнь — абсолютно сюрреалистическое ощущение. Я даже не сильно испугался, не плакал — просто смотрел на всё будто бы со стороны, не осознавал до конца, что это происходит со мной
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Телефоны у нас почти сразу отобрали — их нужно было складывать в коробки и отдавать террористам. Связи с близкими не было. Вдруг кто-то сказал: «Ром, твоя мама здесь!» Я удивился, начал искать её глазами в зале и увидел в третьем ряду. Ей тоже потом показали, где я. Первые двое суток мы сидели раздельно, но переглядывались и были как бы на связи.
Чувство времени быстро пропало. До сих пор помню жуткие звуки, которые доносились из помещений за кулисами — разлетался потолок от выстрелов, стекло падало, а в самом зале стоял непрерывный тихий гул голосов. На фоне всего этого ты иногда как-то отключаешься, проваливаешься в сон. Потом с огромным трудом просыпаешься, выбираешься обратно, как из глубокой-глубокой ямы. Свет начинает входить в поле твоего восприятия (он был такой специфический в том зале), опять эти звуки, гул, и ты понимаешь: «Это не сон. Я здесь, ничего не поменялось».
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
По периметру зала стояли террористки, от них исходила очень тяжёлая энергетика. Чувствовалось, что эти женщины в исступлении, в отчаянии и из-за этого как-то по особенному агрессивны. Они будто бы сотрясали пространство своим присутствием. Мужики были более расслабленными, такими шакалистыми, что ли. Чувствовали себя хозяевами положения. С ними было несколько запоминающихся контактов.
Один раз я отсел на свободное место, хотел подремать, но чувствую — как-то мне некомфортно. Поворачиваю голову и вижу: прямо надо мной сидит один из террористов, у него автомат свисает вниз, и получается, что дуло смотрит практически мне в голову.
Я себя преодолеваю, поворачиваюсь и говорю: «Простите, вы можете, пожалуйста, дуло как-то подвинуть или убрать, а то оно направлено прямо на меня». И он на удивление спокойно отреагировал: «Да-да, конечно, не вопрос».
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
В какой-то момент я начал очень сильно кашлять, мама это услышала и попросила террористов, которые были в их секторе, чтобы кто-то меня привёл: рядом с ней сидел врач, он мог помочь. За мной пришёл один из боевиков, его звали Идрис: кто здесь Рома, мол, выходи, тебя мама зовёт. Мы спускаемся с ним в партер, я иду молча, а он начинает со мной болтать: рассказывает, что видел спектакль несколько дней назад и что даже меня на сцене запомнил, понравилось, мол, как я играю. Спрашивал, буду ли сниматься в боевиках про террористов, когда вырасту. Я старался отвечать аккуратно, типа: «Посмотрим. Всё может быть».
Когда меня привели к маме, нам дали немного времени, чтобы пообщаться.
Помню, что признался ей: «Мама, прости, но у меня, скорее всего, будет тройка по биологии в четверти».
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Она заплакала, обняла меня: «Господи, да хоть двойка. Главное, чтоб мы живы остались». Сказала, что никогда не будет больше напрягать меня из-за оценок, что это всё совсем не важно. Так мы с ней коротко повстречались, потом этот Идрис повёл меня обратно и по пути спросил, сколько нас там ребят сидит. Я сказал, что около пятнадцати, и он вдруг дал мне сок и шоколадки — «Марсы» там всякие, «Сникерсы». Уточнил: «Точно 15 человек?» «Может быть, и больше», — говорю. Тогда он сверху ещё упаковку сладостей положил: «Бери, своим передашь».
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
На вторые сутки мама пересела ко мне. Она каким-то образом раздобыла телефон и позвонила папе, а он тогда был близок к штабу и успел сказать ей: «Скорее всего, будет штурм, бери ребёнка, будь с ним рядом». Мовсар Бараев — главарь террористов — увидел это, отобрал у мамы телефон и сам потом говорил с моим отцом 15 или 20 минут: знаю, что папа предлагал себя вместо меня. На это террористы не пошли, но маме пересесть ко мне всё-таки разрешили.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Когда начался штурм, то есть в зал пустили тот самый токсичный газ, я уже был очень измотан из-за усталости, но и уснуть никак не получалось. Мама была рядом, я у неё на коленях вроде бы проваливался в сон и вдруг в какой-то момент почувствовал у себя на лице мокрую тряпку. Начал её смахивать, говорю: «Убери, убери, она мне мешает!» — и слышу мамин крик: «Рома, Рома, так надо! Дыши-дыши!» Это последнее, что я помню из зала, потом — полный провал.
Оцепление у Театрального центра на Дубровке в дни теракта
РИА Новости
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Очнулся я на полу в автобусе, первые воспоминания — звук мотора, такой характерный автобусный пол в крапинку, зелёные перила и холод. Спецназовцы же нас выносили на руках, а на улице в ту ночь был мокрый снег, видимо, натаскали влаги на ногах в автобус, и я в этой слякоти очнулся.
Открываю глаза, вижу знакомые лица, спрашиваю Андрея Субботина, одного из наших актёров: «Что происходит?» А он в такой же растерянности: «Я не знаю, я не помню». Единственное, что было сразу ясно, — что-то глобально поменялось, фоновое напряжение ушло, мы в безопасности.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
В таком полуобморочном состоянии нас довезли до больницы, и, когда нужно было подниматься, всех начало жутко тошнить. На ногах стоять было невозможно. Медсёстры очень просили: «Миленькие, пожалуйста, кто в состоянии идти сам, попробуйте! Тут много тяжёлых пациентов, носилок не хватает».
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Я понимаю, что идти не могу, кто-то поддерживает за руку, но я практически на каждом шагу отворачиваюсь, и меня тошнит. Я босиком (снял сценическую обувь ещё в зале, перед сном), ноги мокрые, кофта тоже вся пропитана водой и мокрым снегом… Никогда не увлекался алкоголем, не знаю, что такое похмелье, но говорят, наше состояние после штурма было похоже на самую тяжёлую абстиненцию.
Когда я наконец попал в больничную палату, просто невероятно хотелось спать, как никогда. Но медсёстры кричали: «Не спите, не спите, сейчас спать нельзя!» Ещё ведь продолжало сильно тошнить, и многие, как потом оказалось, просто захлёбывались рвотой, если засыпали.
Дальше воспоминания снова обрывочные. Сквозь какую-то пелену помню, что вокруг все плачут и говорят: «Уже сорок, уже сорок!» А я не понимаю, что «сорок» — террористов, выживших, погибших? Потом: «Уже семьдесят!», «Уже девяносто!» — везде работают телевизоры, поступают новые данные о количестве жертв. И эта цифра постоянно растёт.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Мама очнулась в реанимации другой больницы, с дыхательной трубкой во рту. У неё первый вопрос: «Где Рома, где сын?» А ей в ответ: «Какой сын? С вами никакого сына не было». Можно представить её панику — как взрослый человек она ведь уже видела, что есть погибшие. Но потом с помощью горячей линии для заложников мы как-то друг друга нашли, созвонились. В итоге меня выписали довольно быстро, кажется, прямо на следующий день после штурма. Мама ещё какое-то время оставалась в больнице, но тоже недолго — её отпустили домой даже раньше, чем обещали.
А потом я узнал, что погибли двое наших ребят из труппы. Кристина Курбатова и Арсений Куриленко. С Кристиной мы до этого отдыхали вместе в летнем лагере, я был в неё влюблён, но не взаимно. Это была замечательная девочка, просто ангел во плоти, очень тёплая, заботливая. Она хотела дружить со всеми, и мне тоже предложила дружбу. Когда я узнал, что её больше нет, я, наверное, впервые искренне, прям безудержно, расплакался после «Норд-Оста». Было очень больно, я просто упал на кровать и рыдал. А потом ещё одна новость — погиб Арсений, с которым мы тоже отлично общались. Смерть ребят — это был шок и самая большая боль для меня, связанная с этой трагедией.
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
Многие говорили: «Как ты всё это пережил? Ты герой!» Но я никаким героем себя не чувствовал. Я же ничего не сделал. Но, конечно, этот опыт меня изменил — позволил по-другому посмотреть на жизнь. Я стал намного сильнее её ценить, заботиться о близких, отношения с мамой стали теплее. Из-за того, что мы вместе пережили это, были в одной обойме, у нас какая-то взаимная чуткость повысилась, что ли, связь стала намного крепче».
17 лет назад террористы захватили «Норд-Ост». Фото: Pravda Komsomolskaya/Globallook
17 лет назад, 23 октября 2002 года, начался один из страшнейших терактов в России — захват заложников в театральном центре на Дубровке. Из 900 с небольшим зрителей и актеров мюзикла «Норд-Ост» погибли 130 человек. Воспоминания о них и истории выживших — в материале «Экспресс газеты».
Подпишитесь и читайте «Экспресс газету» в:
Похоронила племянника, едва не потеряла сестру
На мюзикл «Норд-Ост» Виктория Кругликова отправилась с 18-летней дочерью Настей, сестрой Ириной и ее 15-летним сыном Ярославом — домой из них вернулись только трое. Семья сидела на 11 ряду, когда на сцену выскочил человек в маске с криками «Война пришла в Москву, вы — заложники!» Вскоре Кругликову увели — ее имя, отчество и дата рождения совпали с разыскиваемой боевиками сотрудницей ФСБ — но после разбирательств вернули близким. Рядом сидела смертница.
«Наша собеседница Асет нас „успокаивала“: „Вы не волнуйтесь, если будет приказ о взрыве, я вас застрелю. Вы долго мучиться не будете“», — вспоминает Виктория слова террористки.
Когда в ДК пустили газ, Кругликову вынесли в числе первых. На улице ее нашел муж — отнес на руках к «скорой». Вернулся за дочерью и вытащил из-под горы тел. Спас Ирину и думал, что отыскал своего племянника, ее сына — светловолосого парня в белой рубашке. Но Ярослав пришел на роковую постановку в зеленом… О том, что Ярослава нет в живых, Виктория узнала от супруга, находясь в больнице. Следом — «Ира бросилась с моста…».
Ее сестра все же осталась в живых, на помощь пришла молодая пара, увидевшая попытку женщины покончить с собой. Оправилась, по словам Кругликовой, она не быстро: спасла лишь новая беременность: «У нее появились на свет сын и дочь. Теперь ей есть ради кого жить…» Сама выжившая Виктория пережила инфаркт и борется с недугом печени.
«Воспоминания всплывают каждый день»
Дочь режиссера Марка Розовского получила роль в мюзикле 14-летней — играла Катю Татаринову в детстве. Кастинг прошла и ее подруга-ровесница Кристина Курбатова. Когда пустили газ, юные актрисы вместе порвали одежду на лоскуты, смочили водой, закрыли лица, под звуки автоматных очередей легли на пол, держась за руки. Кристина погибла в процессе спасательный операции, не стало и двоюродного брата Розовской Арсения Куриленко. «А мне… Думаю, мне просто повезло», — вспомнит позднее Александра.
Время, по ее словам, не лечит. С трагедии на Дубровке прошло 17 лет, Александра получила высшее образование, стала актрисой, женой коллеги по сцене Дениса Шведова, дважды мамой. Но воспоминания о пережитом мелькают до сих пор: лица тех, кто сидел рядом, и звук скотча, которым боевики приматывали бомбы к спинкам стульев.
История выжившего актера мюзикла «Норд-Ост»
Марат Абдрахимов играл в постановке авиамеханика и в момент захвата здания находился за кулисами — готовился к выступлению. Многим его коллегам, находящимся за сценой, удалось сбежать: артисты спрятались в гримерках, заперлись, ночью спустились из окна по связанным костюмам. Марат не успел — и оказался в кресле на первых рядах. Три дня в заложниках он почти не спал, не ел и хотел лишь одного — выжить.
«Я не знал, что будет с нами. Понимал, что если умру, мои родители этого не переживут. Поэтому даже мыслей о смерти не было. Были люди, которые смирились с участью. Они погибли. Те, кто отчаянно сопротивлялись, выжили».
Абдрахимов — один из немногих, кто смог покинуть зал самостоятельно. За три часа до штурма он уснул на полу, лежа лицом вниз, потому не надышался газом. После выхода из здания мужчину задержали — смутила его «военная» костюмированная форма — но вскоре отпустили. В марте спектакль восстановили, но «Норд-Ост» продержался лишь два месяца — ни зрители, ни артисты не хотели возвращаться в страшное место. Сейчас Марат работает в Театре Мюзикла, снимается в сериалах и воспитывает дочь.
Вернулся на спектакль после теракта
В октябре 2002-го Аркадию Винокурову было 16 лет. На мюзикл он пришел с мамой — правда, опоздал на первое действие, оказавшись в Театральном центре к роковому второму акту. Его родительница села в партер с подругой, Аркадий остался в бельэтаже. Следующие дни он провел в группе с мужчинами (терористы разделили заложников по возрасту и полу), где оказался бывший сотрудник правоохранительных органов — он и вселял в окружающих веру в лучшее. «Мы даже успели покурить. Боевики, конечно, это строго запрещали, но за всем залом было не уследить», — вспоминал Винокуров.
Трагедию, по собственным словам, он пережил сравнительно «легко»: в больнице просил позвонить отцу, который 26 октября празднует день рождения, а спустя несколько месяцев вновь стал зрителем «Норд-Оста» вместе с родителями, совершив своего рода ритуал прощания. Хуже теракт сказался на здоровье подруги его матери — женщина полтора месяца лежала в психиатрической клинике.
Винокуров продолжает жить: воспитывает детей, работает IT-специалистом, развивает собственный магазин с женой. А отголоски трагедии чувствует, когда оказывается с семьей в толпе: «Я держу в голове, что все может произойти, но не паникую. Просто осматриваюсь, потому что на мне ответственность за близких».
По материалам mk.ru, kp.ru, the-village.ru
*Организация запрещена на территории РФ
Каждый год 26 октября родственники погибших при захвате заложников в Театральном Центре на Дубровке и выжившие бывшие заложники собираются на площади перед Центром. В прошлом году впервые памятные мероприятия не проводились из-за пандемии коронавируса, но все было организовано так, чтобы желающие могли возложить цветы к мемориальной доске в любое время, соблюдая санитарные правила и социальную дистанцию.
Об этом рассказывает Дмитрий Миловидов, руководитель Региональной общественной организации содействия защите пострадавших от террористических актов «Норд-Ост». По традиции, был вывешен транспарант с фотографиями погибших, прошла минута молчания и церковная поминальная служба в храме на Дубровке.
– В этом году, вероятно, будут официальные мероприятия, панихида, однако нужно быть готовым к тому, что в последнюю минуту мероприятие могут отменить из-за коронавируса, – говорит Дмитрий.
Всего в заложниках у террористов находились 916 человек, из которых 121 – ребенок. По официальным данным, в результате погибли 130 человек, по предположению общественной организации «Норд-Ост» – 174. Десять не вернувшихся из зрительного зала Театрального центра – дети, в их числе оказалась и 14-летняя Нина Миловидова, дочь Дмитрия.
Позднее российские власти заявили, что причиной смерти заложников стали осложнения хронических заболеваний и трехдневное пребывание без пищи и воды. Однако в 2011 году Европейский суд по правам человека присудил 64 жертвам теракта компенсацию в размере от € 8 800 до € 66 000 каждому, усмотрев в планировании спасательной операции и в отсутствии действенного ее расследования российскими властями нарушения статьи о праве на жизнь.
Соотечественники, живущие в США, компенсацию по решению ЕСПЧ в итоге получили, но с большой задержкой по времени. В России же всю сумму компенсации получили лишь те заявители жалобы в Европейский суд по правам человека, кто сумел дожить до решения суда.
В остальной части решение ЕСПЧ в России до сих пор не исполнено. В первую очередь, это касается расследования причин гибели людей, погибших не от пуль. Кроме того, власти так и не провели расследование действий оперативного штаба.
– Решения ЕСПЧ находятся на контроле комитета министров Совета Европы, однако в России на них реагируют очень вяло. И все же мы сумели добиться многого. Мы дали понять властям, что с нами придется разговаривать, мы заставили уважать наше право на жизнь.
Спасательная операция не была спланирована должным образом, и не было эффективного расследования хода этой операции. Однако мы сумели дойти до ЕСПЧ, который принял серьезное решение, рекомендовал провести надлежащее расследование по факту гибели людей.
До сих пор статус жертв терроризма не узаконен, и за это региональной общественной организации содействия защите пострадавших от террористических актов «Норд-Ост» еще предстоит бороться. Это совместная работа с другими организациями, такими, как «Матери Беслана», Национальной ассоциацией оказания помощи пострадавшим от террористических актов и чрезвычайных ситуаций «Надо жить», «Волга-Дон», «Рейс 9268» («Синайский рейс») и другими. Эта работа уже давно идет, еще с 2005 года, и, к сожалению, участники добавляются, – говорит Дмитрий Миловидов.
По его словам, именно у пострадавших на Дубровке впервые получилось добиться какого-то результата в ЕСПЧ, и этот опыт впоследствии помог другим, пострадавшим от действий террористов.
– Люди, которые пострадали еще в 1999 году при взрыве в Волгодонске, пытались обратиться в ЕСПЧ, однако добиться там какого-то результата получилось только у пострадавших на Дубровке. После нас в Европейский суд по правам человека пошли бесланцы. С использованием нашего опыта им было уже легче разобраться в процедуре Суда.
«Штурм был правильным решением»
Оказавшийся в числе заложников Александр Сталь сегодня почти не вспоминает те события, да и никак не отмечает их 26 октября.
– Обычно мне кто-нибудь из родных или друзей напоминает, пишет: мол, в новостях сказали, что сегодня годовщина, поздравляем. Или сам новость увижу, проходит мысль что да, сегодня годовщина, и вот, например, погода хорошая, а тогда уже снежок был.
Может что-то повспоминаю несколько минут. Но как-то особо отмечать, выделять – нет, да и не понятно, как и зачем, – рассказывает Александр. И вспоминает историю про бутылку с коньяком, которая потом была сфотографирована рядом с убитым Бараевым. Эту бутылку до начала спектакля принесла в зал одна из будущих заложниц, а потом ее отняли боевики и протирали содержимым царапины.
– Это уже такие «отошедшие» воспоминания, будто и не со мной бывшие. До сих пор помню, как нас выводили выносить мебель на лестницу, как боялись штурма. Все время хотелось пить, потому что было душно. Постоянно не хватало воды, – вспоминает он.
После применения газа с неизвестным составом многие из тех, кто выжил, до сих пор жалуются на потерю памяти, зрения, постоянно повышенную температуру тела, нарушения биохимии крови, анемию.
– Слух до конца не восстановился и это немного мешает, но в целом привык, – говорит о себе Александр Сталь. – Осталась инвалидность по слуху и пенсия по инвалидности, плюс бесплатный проезд. Да больше мне, наверно, и не надо ничего, голова на плечах есть, работаю программистом, так что в госпомощи не нуждаюсь. Никаких флэшбэков, кошмаров и прочего вроде бы нет.
Конечно, бывали мысли: если бы я в тот день на «Норд-Ост» не пошел, скорее всего, слух бы не потерял и сейчас, конечно, было бы легче коммуницировать с людьми. Я не могу слушать выступающего в большой аудитории, смотреть фильмы без наушников, общаться в шумном помещении.
Я по-прежнему считаю, что штурм был правильным решением (хотя те, кто потерял там родных, со мной могут не согласиться), потому что это было наименьшее зло. В случае переговоров с террористами и «вывода войск» мы бы получили на Кавказе непрекращающуюся войну, теракты шли бы один за другим. Сейчас мы уже и подзабыли, что в те годы каждый год в метро был один-два теракта… – говорит Сталь.
«Память и сейчас ко мне возвращается частями»
Алена Михайлова – журналист из Калининграда. В заложники к террористам она попала вместе с мужем Максимом. Супруг погиб во время штурма театрального центра на Дубровке, а Алене удалось выжить, но буквально ценой потери своего здоровья.
Сильные головные боли, головокружения, провалы памяти, тошнота, рвота, периодическое онемение правой руки, проблемы с почками и сосудами, посттравматическое стрессовое расстройство – это далеко не полный список болезней, которые появились после применения газа и сопровождают женщину последние 19 лет.
– После теракта на Дубровке я была в Москве всего один раз для решения юридических проблем, но я не готова ехать туда снова, даже как турист. Через три года после трагедии мне было очень важно снова попасть в зал и на этот раз выйти оттуда своими ногами.
Казалось, что это поможет мне вспомнить все, что происходило в октябре 2002, и дальше моя жизнь пойдет по-другому. Действительно, когда я очутилась внутри зрительного зала, подошла опять к оркестровой яме, то многие внутренние вопросы и правда были решены, и я вспомнила многие моменты захвата, которые до этого забыла.
Память и сейчас ко мне возвращается частями. Однажды мы со старшим сыном смотрели передачу про дельфинов. У меня как будто что-то щелкнуло в голове, и я вспомнила, что тогда вечером 23 октября купила в кассе помимо билетов на «Норд-Ост» еще билеты на детский спектакль, в дельфинарий, и куда-то еще. И я сыну говорю: «Вот у нас и билеты в дельфинарий пропали! Ты же не сходил?»
– Как вы говорили сыновьям о теракте на Дубровке?
– Старшему сыну тогда было 9 лет, его мы не взяли на мюзикл, оставили в гостиничном номере. Когда вначале захвата боевики дали всем нам возможность позвонить, я связалась с родственниками из Подмосковья, которые забрали мальчика и вместе смотрели по телевизору репортажи с места событий. Поэтому все, что тогда происходило, он знает.
Младший, годовалый тогда остался с бабушками дома, в Калининграде. Отца он совсем не помнит, только по рассказам близких. Они полные тезки, оба Максимы Михайловы. Можно сказать, на сыне лежит определенный груз ответственности, ведь старшего любят и помнят многие люди. Мне было важно, чтобы отец не стал для него просто иконой, что их будут сравнивать, чтобы его это психологически не сломало, и он не думал, что он менее талантливый или менее замечательный, ведь у него свой характер, своя судьба.
Я собрала огромный архив, связанный с событиями на Дубровке. Сначала я это делала потому, что мои личные воспоминания не совпадали с тем, что говорили по телевизору. Мне важно было понять, что же произошло, саму хронологию событий.
Потом я пришла к мысли, что вся эта информация нужна еще и для того, чтобы сын, которому на тот момент был всего год, когда вырастет, сам все это прочитал и сделал какие-то выводы для себя.
От этой информации его никто не оберегал. Получилось так, что с года он ходит на кладбище, его окружают люди, знавшие папу. И это не только родные и близкие друзья, потому что все, что тогда происходило, было таким шоком для всех калининградцев.
До сих пор мне совершенно посторонние люди говорят: «Мы вас так ждали, так ждали!»
Время идет, и сейчас многие уже и не знают про теракт на Дубровке. Я в сентябре лежала в стационаре – опять проблемы с почками, и врач, прочитав про постгипоскическую энцефалопатию, что-то сказал о тех событиях, а молоденькие медсестры спрашивают: «А что это? Мы ничего не знаем».
Об этом нельзя забывать никак! Пусть хотя бы раз в год, но нужно напоминать и говорить о событиях октября 2002.
Речь даже не о восстановлении нашего здоровья или каких-то выплатах. Мы говорим о безопасности граждан и о помощи государства тем людям, которые, не дай Бог, тоже попали в беду, пострадавшие должны быть уверены, что им во всем помогут: с квартирами, местами в детских садах, лечением, санаториями, психологической поддержкой и другими мерами. И главное, что это не надо будет выпрашивать!
Конечно, местные власти поддерживают пострадавших от терактов, но, согласитесь, что в столице качественно иной бюджет, чем в регионах. На местах же таких денег нет. Чисто по-человечески люди готовы помочь, но возможности-то совершенно иные, и это, мне, кажется, несправедливо.
– Здоровье у вас так и не восстановилось?
– Оно уже никогда не восстановится, я, как минимум старше на 19 лет от октября 2002 года, и после последних обследований я прекрасно понимаю, что старческая деменция ко мне придет раньше, чем к другим людям моего возраста, потому что есть определенные изменения в сосудах головного мозга.
Я просто научилась жить и работать с теми особенностями здоровья, которые у меня есть, и не сидеть на шее у государства. Несмотря на проблемы с короткой памятью, я работаю. Это такая моя странность, и она меня частенько подводит, но я обычно предупреждаю окружающих о ней, и все нормально на это реагируют.
Я просто чаще уточняю какие-то моменты, чтобы «в голове улеглось», и все постоянно записываю, фотографирую в путешествиях номер комнаты в гостинице, ее название, ценники в магазинах, документы – то, что обычный человек и так помнит.
«Свою роль сыграла «эйфория выжившего»
– Сейчас, спустя 19 лет, те события вы оцениваете по-иному, чем когда находились в их эпицентре?
– Сейчас более критично. В тот момент, вероятно, свою роль сыграла «эйфория выжившего»: я была счастлива, что я жива, что я могу взять на руки своего малыша, отметить день рождения старшего сына.
Я испытываю дикое чувство благодарности судьбе, что в нашей семье из двоих родителей выжил хотя бы один, и я могу видеть, как растут мои сыновья!
С годами, когда постепенно был собран архив о тех событиях, начала восстанавливаться моя память, когда благодаря общественной организации «Норд-Ост» мы начали читать документы и расследования о теракте, я понимаю, что единственный ответ на вопрос «Все ли сделали власти для людей?» может быть «Нет, не все».
Они должны были, как минимум, извиниться перед бывшими заложниками, поддержать и не оставлять один на один с их проблемами. А получается, что вся эта история с террористами и газом по-прежнему под грифом «Секретно». Поэтому с каждым годом вопросов гораздо больше, чем было тогда, в 2002-ом.
Бесспорно, это была необычная ситуация для всех: государства, президента, спецслужб, медицины, такое случилось в стране в первый раз.
Если Дубровку я для себя, можно сказать, приняла, то Беслан я уже понять не смогла. После трагедии 1 сентября я восстанавливалась психологически больше, мне впервые пришлось обратиться к помощи психиатра, потому что я просто перестала спать. В моей голове не укладывалось, как так могло получиться, что всего два года спустя после Дубровки снова погибли люди, дети!? Получается, наши 130 жертв были напрасны?
Только мы, бывшие заложники, научились с этим жить, а какие выводы сделали все остальные? Те, кто занимается обеспечением безопасности в школах, театрах, транспорте, в паспортном столе, когда прописывают людей в квартиры? Мы сами, и не только государство, по-прежнему очень беспечны, считаем, что с нами такое не случится и отвечать за это должен кто-то другой.
Безопасность зависит от каждого: от женщин-билетеров, пассажиров в вагонах метро, которые видят, что кто-то странно себя ведет, тех, кто неофициально сдает жилье. Каждый на своем месте должен быть профессионалом, инструкции есть, только мало, кто их выполняет.
После событий на Дубровке я всегда, посещая театры, кино, смотрю по сторонам. Сколько аварийных выходов открыто даже не на случай теракта – пожара? Сможем ли мы выскочить из зала, если, не дай Бог, что-то опять случится?
И мы говорим уже даже не о терроризме, а о бытовых ситуациях. События последних лет в торговых центрах – тому подтверждение. Мы все преступно беспечны к своей же безопасности.
Террористы – это не просто какая-то история в кино или выпуске новостей. Это наша действительность. Изменить ситуацию в корне без профессиональных политиков, военных и других «ученых мужей» возможно нельзя, потому что это проблема, с которой борются многие государства. Но хотя бы чуть-чуть нивелировать – в наших силах. И конечно, если люди попали в эту историю, им априори нужно помогать.
– В тех событиях вы действовали как журналист или как обычный человек, оказавшийся в непонятной ситуации?
– Меньше всего я тогда думала, что я журналист. В зале тогда была женщина, она сидела где-то недалеко от нас и она меня раздражала тем, что все время говорила, что у нее связи, сейчас она свяжется с телеканалом, и все решат… Но это было ее поведение. У меня же в этот момент мысли были о ребенке, который один сидел в гостиничном номере в чужом городе. И я думала о том, как сообщить родственникам, чтобы они нас (никто же не знал, что мы пошли на мюзикл) и его не потеряли, как переживут наши с Максимом смерти родители.
Главная моя задача была – выжить, чтобы не государство воспитывало моих детей, и не бабушки с дедушками. Выжить любой ценой.
«Была огромная жажда жизни»
– Что больше всего вам запомнилось из тех трех дней, которые вы провели в зале?
– В какой-то момент террористы приняли решение, что отпустят группу детей. И вышли дети, которых потом посадили на место. Про них сказали, что они слишком взрослые. Я видела эту историю, когда вышли две сестры, но старшую вернули в зрительный зал, она осталась совсем одна. А младшая ушла. Позже, когда мы стали общаться с Дмитрием Миловидовым, выяснилось, что та, которая осталась, была его дочь Нина.
Я до сих пор не уверена, смогла ли бы я выйти из этого всего, если бы со мной был сын. Я безмерно благодарна тем матерям и педагогам, которые высидели с детьми.
Как они их успокаивали, я не знаю. Как можно уговорить ребенка сидеть на одном месте более 50 часов? Просто сидеть, когда хочется ходить, спать, в туалет, просто страшно, а ты должен находиться на одном месте? Любая наша активность могла вызвать обратную реакцию террористов. Но родители смогли сдержать своих детей и себя, они не сорвались.
– Был страх смерти?
– Нет, был другой страх: что я оставлю двух детей сиротами, оставлю своих родителей. Умирать, оказывается, не страшно.
Я больше боялась, что нас начнут забирать по одному и расстреливать, чтобы показать властям, что они не шутят. Был момент, когда я выходила за одеждой в гардероб. И потом, позже, я поняла, что это был большой ошибкой с моей стороны – выйти из зала, где мы сидели как один живой организм, одной, с вооруженными боевиками. Стоила ли того эта одежда? Меня бы в лучшем случае вытолкали и показательно расстреляли.
Страха смерти не было, была огромная жажда жизни, и она есть до сих пор, какая-то сумасшедше-бешеная.
– Боевики с вами разговаривали?
– Это я с ними пыталась общаться, чтобы не сойти там с ума. Мы ничего не могли изменить, но диалог с ними и соседями-заложниками, артистами был попыткой хоть как-то существовать в тех условиях.
Я пыталась понять логику террористов, обращалась к Бараеву с просьбой решить вопросы с туалетом, с водой, лекарствами. И это не была попытка договориться, просто мне казалось, что многие происходящие вещи и поступки не логичны.
Они говорили, что российские власти должны вывести войска из Чечни. Я им отвечала: «Вы же люди взрослые, вы понимаете, что даже если такое решение будет принято, то потребуется время, чтобы отдать команду, собрать технику. Это не делается одномоментно. Мы же не сможем здесь сидеть месяц или два?»
Женщины-смертницы тоже были разные: одни говорили с нами, другие сидели замкнуто, кто-то признавался, что они пришли умирать. А кто-то, по нашим ощущениям, боялся умирать, они были тоже напуганы. И мы, заложники, это чувствовали. Когда 48 часов проводишь с человеком, это все считываешь.
Мы сидели в зале, было такое ощущение, что террористы и сами не знают, что делать дальше: вот они пришли, объявили, что это теракт. А дальше – ничего. Мы сидим, и они сидят, и ничего не происходит. Бараев все время с кем-то говорил по телефону.
Я сидела в третьем ряду, и видела, как они переговариваются между собой. Я не понимала их язык, но эмоции людей хорошо было видно: они были чем-то недовольны, у них что-то не получалось.
– Вы чувствовали запах газа?
– Нет, я об этом моменте ничего не помню. Последние воспоминания, которые у меня были – мужчина, бегущий по спинкам кресел. В зал вошли какие-то боевики, которых я раньше не видела, возможно, они ранее были в других комнатах и коридорах в ДК, но не в зале.
Как я оказалась в больнице, вообще не помню. Сколько я ни старалась на кадрах хроники разглядеть, как выносят меня и мужа, нигде не нашла. Первое ощущение в палате – я четко понимала, что это больница, но когда выглядывала в окно, не могла понять, что это за место.
На тот момент я даже не понимала, что я в Москве, картинку за окном сравнивала с видами из окон больниц Калининграда, где я лежала в разные годы, и я видела совершенно незнакомый пейзаж.
– «Норд-Ост» вам снится?
– Я живу в реальности «Норд-Оста» до сих пор и ничего не могу с этим сделать. Я постоянно ищу новую информацию. Мне важно отслеживать судьбы людей, про которых я когда-то читала.
Была история, как одна женщина потеряла в теракте сына и бросилась с моста. И когда я приехала единственный раз после Дубровки в Москву, я купила местную прессу, где прочитала, что после этого она родила двух детей. Это был такой праздник для меня, как будто я лично эту женщину знала!
Она смогла найти в себе силы после такого перенесенного ужаса построить свою жизнь и продолжать жить дальше. Вот эти человеческие истории я все время ищу. Потому что если мы сейчас сломимся и уйдем только в суды, в негатив, получается, что террористы все-таки победили?
Если мы выжили даже такой ценой, то мы должны жить дальше. Я живу за себя и за Максима. Он был замечательный человек, очень талантливый, у него было столько планов! Он любил всякие технические новинки. Иногда я думаю: мог ли ты знать, что в 2021 году будут летать квадрокоптеры, мобильный телефон заменит компьютеры и фотоаппараты, видеокамеры, телевизоры уйдут в прошлое, а его любимое детище – радио, будет покорять интернет?
Смотрю сегодняшние фильмы с мыслью: «Жалко, что ты не их не видишь». Он был сильный творческий, яркий, опережающий в своей профессии время, он мог еще так много сделать! Ужасно обидно, что вот так с ним распорядилась судьба.
Коллажи Дмитрия Петрова
23 октября 2002 года начался один из самых страшных террористических актов в истории России
Чудовищный акт терроризма
В течение двух с половиной суток четыре десятка боевиков удерживали в заложниках более 900 человек в московском Театральном центре на Дубровке. Среди них были зрители мюзикла «Норд-Ост», в том числе дети, а также занятые в постановке актёры и другие служащие театра. Также в заложники попали около 30 учащихся Школы ирландского танца «Иридан», у которых тем роковым вечером была репетиция в одном из помещений центра.
Москва. 26 октября 2002 г. Театральный центр на Дубровке. Фото: Pravda Komsomolskaya/Globallookpress
Только утром 26 октября начался штурм здания. Все террористы, находившиеся там, были ликвидированы. К сожалению, всех заложников спасти не удалось — 130 человек погибли. В ходе операции был применён газ, целью которого было усыпить боевиков. Согласно официальной версии, его основными составляющими являлись производные фентанила, опиоидного анальгетика, применяемого в анестезиологии. Тем не менее точный состав применявшегося газа рассекречен так и не был, поскольку его объявили государственной тайной.
Захват заложников произошёл в 21:15, через несколько минут после начала второго акта. Некоторым из них было разрешено позвонить близким, чтобы сообщить о происходящем, а также о том, что за каждого убитого или получившего ранение боевика террористы станут расстреливать по десять человек.
«Надеялась, это поможет»
Ольга Черняк, в то время юрист «Интерфакса», пришла на представление вместе с супругом. Спектакль не оказал на них должного впечатления, пара даже хотела уйти во время антракта, но всё же осталась на второе отделение. Когда стало окончательно понятно, что происходит захват заложников, они решили сообщить об этом коллегам Ольги.
По её словам, на том конце не сразу поверили в услышанное. Лишь крепкое словцо и подробное описание обстановки помогло собеседникам осознать серьёзность слов Черняк. До того, как у сотрудницы «Интерфакса» забрали телефон, она успела подробно рассказать о сложившейся обстановке: сколько людей находится в зале, куда прикрепляют взрывчатку, с каким оружием ходят террористы. Ольга постаралась передать информацию максимально точно и объективно, чтобы она пригодилась правоохранительным органам. «Я надеялась, что это поможет им решить, как нас спасать», — вспоминает Черняк.
Операция по освобождению заложников. Фото: Денисов Антон/ТАСС
Когда был применён газ, они с мужем потеряли сознание, а позже впали в кому. К счастью, выжили, за что благодарны врачам. В течение нескольких лет приходилось пристально следить за своим здоровьем, и это было не зря. В 2006 году у супругов родилась дочь.
Стараюсь не жить в прошлом, а двигаться вперёд и что-то совершить в настоящем,
— подчеркнула Черняк.
С 2017 года Ольга при поддержке группы врачей оказывает онкобольным и их близким посильную психологическую и юридическую помощь в рамках общественного движения «Рак излечим», которое она сама и основала.
Мюзикл выжил, но ненадолго
Удивительно, но, несмотря на это трагическое событие и связанные с ним тяжёлые ассоциации, мюзикл «Норд-Ост» показывали ещё несколько лет. А на сцену выходили те же актёры, которые той осенью 2002 года стали заложниками.
Исполнитель роли Сани Григорьева Андрей Богданов считает, что произошедшее не сказалось каким-то кардинальным образом на популярности спектакля — ни в худшую, ни в лучшую сторону. Он также выразил сожаление, что в итоге мюзикл всё-таки закрыли, назвав его «единственным российским качественным проектом». По его мнению, это произошло точно не из-за творческой составляющей.
Сходили на «Норд-Ост» снова — помогло
Аркадию Винокурову тогда было 16 лет. Сейчас он работает в сфере информационных технологий. На спектакль пришёл с мамой, однако сел отдельно от неё на балконе. А ведь могли вообще не пойти на представление, поскольку опоздали к началу. Но всё-таки решили смотреть со второго акта. И Аркадий, и его мама выжили — женщину вынесли из театра без дыхания, но всё-таки откачали. Её подруга очень тяжело отходила после случившегося, ей понадобилось помощь психиатров. Около полутора месяцев она провела в лечебнице.
Через полгода после теракта Аркадий настоял на том, что нужно снова сходить на «Норд-Ост» и обязательно в тот же центр на Дубровке. «Психологически это помогло: мы как бы попрощались. Дома до сих пор лежит коврик для мышки с надписью «Норд-Ост»», — рассказал собеседник The Village. Примечательно, что день освобождения, 26 октября, совпал с днём рождения отца. Несмотря на тяжёлое состояние, юноша позвонил ему и поздравил с праздником.
Операция по освобождению заложников. Фото: Pravda Komsomolskaya/Globallookpress
По поводу штурма IT-специалист говорит так:
У меня никогда не было претензий к штурмовикам. Они спасли меня, мою маму — какие могут быть претензии? Как подобрать такой газ, который будет безопасен для всех и опасен для террористов?
Вопросов у выживших заложников и родных погибших осталось много. Однако любые другие действия силовиков могли привести к ещё более ужасным последствиям. Об этом критики предпочитают не говорить, указывая лишь на кажущиеся им ошибочными действия правоохранительных органов, медиков и сотрудников других служб.
Операция по освобождению заложников. Фото: Pravda Komsomolskaya/Globallookpress
Урок для всех
В том, что операция на Дубровке была проведена на высоком профессиональном уровне, а спецслужбы действовали грамотно, уверен президент союза офицеров группы «Альфа» Андрей Филатов, который лично знал нескольких спецназовцев, участвовавших в штурме театрального центра. Особенно с учётом того, в каком состоянии после лихих 1990-х находились армия, спецслужбы, да и вообще вся правоохранительная система.
Вместе с тем, по мнению Филатова, свою негативную роль в событиях 23-26 октября 2002 года сыграли СМИ, которые в прямом эфире, по сути, транслировали ход подготовки силовиков к операции, из чего террористам становилось известно многое о действиях штаба. Теракт на Дубровке стал уроком и для них, и для всей страны в целом. Да, потом ещё был Беслан, но уже тогда террористы понимали, что не уйдут живыми. «Они готовились не к переговорам, а к «кровавому шоу»», — считает Филатов.
Рисковали жизнью
В здание заходили и разговаривали с террористами самые разные люди: Иосиф Кобзон, Григорий Явлинский, Ирина Хакамада, врачи Красного креста из Швейцарии, Леонид Рошаль, журналисты Анна Политковская, Сергей Говорухин, съёмочная группа НТВ, глава Торгово-промышленной палаты Евгений Примаков, экс-президент Ингушетии Руслан Аушев. Все они могли погибнуть, быть расстрелянными в любой момент.
26 октября. Иосиф Кобзон. Фото: Pravda Komsomolskaya/Globallookpress
Но больше всего многих потряс поступок 26-летней продавщицы парфюмерного магазина Ольги Романовой, которая, каким-то чудом пройдя через оцепление, ранним утром 24 октября зашла в здание. Мать незамужней и бездетной девушки рассказывала, что пыталась остановить её, хотя до конца поверить в серьёзность слов «Пойду освобождать» было сложно. «Я только не понимаю, как она оказалась внутри. Ведь всё же оцеплено! И никто мне этого объяснить не может», — недоумевала женщина.
По словам очевидцев, Ольга Романова вступила в перепалку с главарём группы боевиков Мовсаром Бараевым, требуя от него «прекратить балаган» и отпустить заложников. Бараев ответил: «Она — агент КГБ. Мы это уже проходили в Будённовске», и после недолгого допроса распорядился её расстрелять…
Ещё раньше по собственной воле зашёл в здание Дома культуры, где удерживались заложники, и подполковник российской армии Константин Васильев. В военной форме, со служебным удостоверением он прошёл через оцепление и, попав внутрь, вступил в переговоры с террористами. Он предложил себя в обмен на заложников-детей, однако боевики не поверили в его героизм, посчитав, что он не мог прийти сам. На записи радиоперехвата слышно, как один из террористов говорит другому, что «пришёл какой-то сказочник», и офицера расстреляли.
Уже после штурма тело Васильева с шестью пулевыми ранениями было найдено в подвальном помещении. У 35-летнего мужчины остались дома жена и маленькая дочь. В 2004 году он был посмертно награждён орденом Мужества.