— Ну ничего. Может, охранник хороший.
Продавец только пожал плечами.
— Поживем — увидим.
И увидели мы очень скоро. В ту же ночь, когда вся деревня спала крепким сном, Балбес вдруг начал страшно выть и провыл до самого утра.
Утром Анна Петровна побежала к Тимофееву ругаться.
— Ты зачем собаку мучаешь?
— Как это мучаю? — обиженно ответил он.
— Страшно! — сказала Анна Петровна.
— И пальцем не трогал.
— Тогда, может быть, у нее чего-нибудь болит?
— Да ничего у него не болит: вон, только что миску супа съел.
— Смотри, — пригрозила Анна Петровна, — не перестанешь мучить — жалобу напишу!
В следующие несколько дней история повторялась: ночью Балбес выл, а утром к Тимофееву кто-нибудь приходил ругаться. Продавец уже чуть не плакал.
— Ты бы вернул ее хозяину, — посоветовал Митрич. — Это же просто собака Баскервилей какая-то!
— Да где ж я теперь этого хозяина найду?
— Тогда хотя бы к ветеринару своди. А то у нашей деревни из-за нее формируется хронический недосып.
Делать Тимофееву было нечего. Хотя день считался не выходным, он запер магазин, взял Балбеса на поводок и повез на электричке в город. Вернулись они только вечером.
— Ну что? — спросил Митрич.
— Врач сказал, что он здоров, — хмуро ответил Тимофеев. — Только у него есть один дефект.
— Какой?
— Дефект речи. Он лаять не умеет, а вместо этого воет. И ничего с этим не сделаешь.
— Надо же! — удивился Митрич. — Ну ладно, пусть живет. Может, привыкнем.
Узнав про дефективность Балбеса, все стали его жалеть и приносили продавцу для него что-нибудь вкусное. И к ночному вою действительно стали понемногу привыкать, потому что знали — это не Тимофеев собаку мучает, а просто она так лает.
А потом случилось вот что. Через три месяца, ночью, в магазин, который находился с другой стороны дома продавца, забрались два человека. Балбес первый почуял неладное и принюхался. А потом так страшно завыл, что даже привыкшие к нему жители деревни перепугались. А уж не знакомые с ним воры вовсе едва с ума не сошли. В ужасе они побросали утюги с ведрами и бежали.
С тех пор Балбеса в деревне зауважали и стали носить ему еще больше всякой еды. А приехавший по поводу неудачного ограбления милиционер сказал, что это у пса не дефект, а необычная способность и попросил Тимофеева продать Балбеса.
— Ну уж нет! — ответил Тимофеев.
И был, конечно, прав, потому что во всем мире больше нет собаки с таким необычным дефектом. С дефектом речи.
— Осенью ветер сдувает с деревьев листья и ворон. Долго они вперемешку носятся в небе. Но потом вороны возвращаются на деревья, а листья падают на крыши и перекопанные к зиме грядки.
Неуютно воронам на голых ветках. Но улетать с другими птицами они не хотят. Слишком привыкли к этим местам. Знают тут каждое дерево, каждую печную трубу, где можно греться длинной, холодной зимой.
«Во дворе трава, на траве дрова», — подумал я, подходя с топором к стопке поленьев.
Правда, трава наша уже пожелтела, потому что на дворе стояла осень. По ночам лужи затягивались льдом, и я решил, что пора рубить дрова.
Поначалу дело шло хорошо. А потом попалось сучковатое полено, которое кряхтело, трещало, но колоться не хотело. Я тоже кряхтел, однако уступать не собирался. Наконец я решил передохнуть и стал смотреть в небо, потому что в землю глядеть уже надоело.
И тут я увидел ворону. Она то поднималась к облакам, то ныряла к земле, то выкручивала над крышами фигуры. Я поначалу не понимал, чего ворона делает. А потом увидел, что она играет с сухим листком: поднимет его, выпустит из клюва и ловит.
— Чего ты, милый, вдруг дрова не колешь? — На крыльцо вышла Анна Петровна в стареньком пальто.
— А вон, — я ткнул топором в небо, — на ворону смотрю.
Анна Петровна приставила ладонь ко лбу.
— С голоду, наверное, листья жрет.
— Не, — говорю, — играет.
— Ишь! — удивилась Анна Петровна. — Прямо как моя Мурка! Ладно, пойду в магазин. А ты бы все-таки дрова доколол.
Стал я все-таки дрова докалывать, но нет-нет да и посматривал в небо. Уж больно интересная попалась ворона!
Поленья подходили к концу, когда она бросила свой истрепанный лист. Я поднял воронью игрушку и подкинул повыше. Кружась и переворачиваясь, лист полетел к земле.
— Ты что же опять дрова не колешь?
В калитку вошла Анна Петровна с полной сумкой.
— Так я уже наколол, сейчас буду увязывать.
— Увязывай, милый, увязывай. Мы не вороны, чтобы все время играть.
Увязал я дрова, сложил в сарай, а потом снова поднял дырявый лист.
Посмотрел я на него и решил, что такому листу самое место в книге. И написал про него рассказ. Вот этот самый.
В воздухе летают желтые и красные листья. Они похожи на стаю бабочек. Так и кажется, что вот-вот сядут на цветы: флоксы и гладиолусы. Только цветов давно уже нет, потому что сейчас поздняя осень. И, покружив в небе, «бабочки» опускаются на черную землю, которую совсем скоро покроет белый снег.
Мы с Митричем шли от автобусной остановки с полными сумками. На полпути мы решили передохнуть и поставили их на землю. Митрич зябко поежился.
— Снегом пахнет!
Я пожал плечами.
— Ничего не чувствую.
— Пахнет, пахнет, — кивнул Митрич. — Есть в воздухе некое снежное ощущение.
Отдохнув, мы подняли сумки и пошли дальше.
А к вечеру и правда выпал первый снег. Я зачерпнул его ладонью и понюхал. Он пах печным дымом, холодом и опавшими листьями.
Вечером Анна Петровна принесла из магазина пакет с селедкой.
Утром приходим на кухню — а селедки нет.
Вышли во двор. Глядим, в снегу под окном появилась неровная дорожка и птичьи следы.
— Вороны утащили, — говорю.
Пошли мы по этой дорожке. Смотрим, возле калитки вороньи следы превратились в кошачьи.
— Тут у них какой-то кот селедку отобрал. Они пытались его отогнать, да не сумели.
Вышли на улицу. У колодца кошачий след сворачивал в сторону, а рядом снег продавили собачьи лапы.
— Здесь кот какую-то собаку увидел и рыбу бросил.
Недалеко от магазина к собачьим лапам прибавились следы сапог, которые исчезали за калиткой Тимофеева.
Посмотрев через забор, мы увидели и самого продавца.
— Доброе утро, — сказала Анна Петровна, — ты пакета с селедкой не видал?
— Так это ваш? — удивился Тимофеев. — Я его у Балбеса отнял. — Он кивнул на конуру. — Там еще полрыбы осталось. Возьмете?
Над нами долго летал вертолет. Рубил винтом низкие облака, наполнял тревожным гудением небо. Вдруг он стал снижаться и сел на маленьком поле за оврагом. Увидев это, я выбежал со двора. Следом, повязывая на ходу косынку, торопилась Анна Петровна.
На поле уже собрались все соседи. Перед ними стоял вертолет и какой-то незнакомый человек в пиджаке. Увидев его, я понял, что будут неприятности. Хорошие люди редко надевают пиджаки. Разве что Митрич. Хотя какой у него пиджак? На локтях дыры и все пуговицы разные.
– Мы полетали, посмотрели, – сказал незнакомец, – будем вашу деревню сносить.
– Как так? – недоуменно спросил Митрич, покручивая одну из своих разных пуговиц.
– Здесь, – прилетевший широко махнул рукой, – будет построен район Москвы, а вам дадут квартиры в большом доме!
Мы растерянно переглянулись.
– А если я высоты боюсь? – спросила Анна Петровна.
Человек в пиджаке стряхнул с рукава пушинку одуванчика.
– Все боящиеся высоты получат квартиры на первых этажах.
Шофер Сомов показал замасленной тряпкой на козу, которая тоже прибежала посмотреть вертолет.
– А Машку я куда дену?
Прилетевший равнодушно пожал плечами.
– Тут ничем помочь не могу. Рогатый скот планом не предусмотрен.
С этими неприятными словами он развернулся и пошел назад. Несколько секунд вся деревня молча смотрела ему в спину.
– Когда начнете-то? – крикнул косарь Ковригин.
– В самое ближайшее время!
Дверь вертолета закрылась, и лопасти закрутились, гоня по траве широкие мягкие волны.
– Еще пиджак надел! – хмуро проворчал Сомов.
Машина тем временем поднялась, развернулась рылом к Москве и поплыла прочь, словно огромная летающая рыба.
Посмотрев на Анну Петровну, я увидел, что она плачет, вытирая слезы скомканной косынкой.
Самое ближайшее время растянулось на несколько месяцев. Все лето мы складывали и увязывали вещи, готовясь к большому переезду.
Была уже середина сентября, когда Митрич принес неожиданные новости. Во дворе он прошел между закутанными в клеенку, готовыми к отъезду шкафами и сел на стул.
– На магазине объявление повесили, – сказал он, как обычно крутя пуговицу. – Снос деревни откладывается.
– Почему? – удивился я.
– Москве с другой стороны землю дали. Сначала ее застраивать будут.
Мы посмотрели в сторону поля, за которым поднималась серая, неуютная Москва.
– И как там люди живут? – покачала головой Анна Петровна. – Шум, дым…
Митрич пожал плечами.
– Привыкли. Они уже, наверно, нормальным воздухом дышать не могут.
Еще немного поговорив о деревенских делах, он встал.
– Значит, остаемся? – спросила Анна Петровна.
– Остаемся! – твердо сказал Митрич.
Иногда по утрам случается сильный грай. Вороны перелетают с дерева на дерево, дерутся и о чем-то спорят.
Мы выходим из домов и сердито смотрим в небо, где к этому времени уже не остается ни одной вороны. А рядом ходят недовольные петухи, которым и кричать-то в такое утро незачем.
У Митрича сохла герань, и он стоял возле окна, размышляя, выкинуть ее или пока погодить? Вдруг в дверь постучали.
Почесывая затылок, Митрич вышел на крыльцо. Снаружи никого не было.
– Ты в дверь стучала? – крикнул он Анне Петровне, которая возилась за забором.
– Как, интересно, я могла стучать, когда я у себя?
– Кто же тогда?
– Может, показалось?
Митрич снова почесал голову.
– В нашем возрасте это вполне возможно, – согласился он и вернулся к герани.
Все-таки ее надо было выбрасывать. Только он снял с подоконника горшок, как в дверь снова стукнули.
С геранью в руках Митрич вышел на крыльцо. Там по-прежнему было пусто. На всякий случай он заглянул за угол.
– Слышь, опять стучали!
Анна Петровна испуганно огляделась. Что за невидимка завелся в деревне?
– Давай-ка я спрячусь. А ты последи за дверью.
– Ладно, – согласилась Анна Петровна.
Едва Митрич скрылся в доме, с березы слетел дятел. Он несколько раз ударил в дверь клювом, потом услышал шаги в сенях и вернулся на дерево.
– Ну? – спросил Митрич, выходя. – Видела?
– Видела! Видела! Дятел!
Тут же дятел застучал на вершине березы.
– Во дела! И чего ему от моей двери нужно?
– Так она же у тебя совсем старая. Вот там кто-нибудь и завелся. Ты бы ее покрасил.
– Шы! Шы! – Митрич махнул на дятла геранью.
Но тот деловито прыгал по дереву и никуда улетать не собирался.
– Слышь, Петровна, погляди за дверью. А я в магазин за краской сбегаю.
– Вот еще! У меня суп на плите стоит. Мне за ним глядеть надо.
Митрич огорченно поставил герань на крыльцо, схватил сумку и побежал в магазин.
Там не было никого, кроме продавца Тимофеева. Правда, и краска была только одна – темно-коричневая.
– Ну и цвет! – сказал Митрич. – А нет ничего повеселее?
– Бери, бери, – ответил Тимофеев, – а то и этого не будет.
Вернувшись домой, Митрич увидел, что герань и крыльцо забросаны щепками, а дверь продолблена насквозь. Выругав на все корки дятла, он нашел подходящую деревяшку и вколотил в дыру. А потом стряхнул с крыльца щепки и принялся красить дверь в неприятный темно-коричневый цвет.
По небу плыло круглое облако. У высокого дерева оно остановилось и стало похоже на большое, белое яблоко. Но все-таки это было облако, поэтому, повисев немного на ветвях, оно двинулось дальше.
А навстречу ему плыло красное яблоко солнца.
В нашем дворе растет рябина. Я ее хорошо вижу в окно. И рябина тоже много чего видит. Летом она видит воробьев и синиц, осенью – дроздов, а зимой – снегирей и свиристелей.
Весь год видит рябина что-нибудь новенькое. И мне показывает. Через окошко.
Почти в каждом дворе в нашей деревне жила собака. Не было ее только у продавца Тимофеева. Но в конце концов и он решил особачиться. В выходной, когда магазин не работал, Тимофеев поехал в Москву на рынок и купил пса самого подозрительного вида.
– Это что за порода? – спросила Анна Петровна, когда продавец вел свою покупку мимо нашего двора.
– Какая там порода! – махнул рукой Тимофеев. – А зовут его Балбес.
– Ну ничего. Может, охранник хороший.
Продавец только пожал плечами.
– Поживем – увидим.
И увидели мы очень скоро. В ту же ночь, когда вся деревня спала крепким сном, Балбес вдруг начал страшно выть и провыл до самого утра.
Утром Анна Петровна побежала к Тимофееву ругаться.
– Ты зачем собаку мучаешь?
– Как это мучаю? – обиженно ответил он.
– Страшно! – сказала Анна Петровна.
– И пальцем не трогал.
– Тогда, может быть, у нее чего-нибудь болит?
– Да ничего у него не болит: вон, только что миску супа съел.
– Смотри, – пригрозила Анна Петровна, – не перестанешь мучить – жалобу напишу!
В следующие несколько дней история повторялась: ночью Балбес выл, а утром к Тимофееву кто-нибудь приходил ругаться. Продавец уже чуть не плакал.
– Ты бы вернул ее хозяину, – посоветовал Митрич. – Это же просто собака Баскервилей какая-то!
– Да где ж я теперь этого хозяина найду?
– Тогда хотя бы к ветеринару своди. А то у нашей деревни из-за нее формируется хронический недосып.
Делать Тимофееву было нечего. Хотя день считался не выходным, он запер магазин, взял Балбеса на поводок и повез на электричке в город. Вернулись они только вечером.
– Ну что? – спросил Митрич.
– Врач сказал, что он здоров, – хмуро ответил Тимофеев. – Только у него есть один дефект.
– Какой?
– Дефект речи. Он лаять не умеет, а вместо этого воет. И ничего с этим не сделаешь.
– Надо же! – удивился Митрич. – Ну ладно, пусть живет. Может, привыкнем.
Узнав про дефективность Балбеса, все стали его жалеть и приносили продавцу для него что-нибудь вкусное. И к ночному вою действительно стали понемногу привыкать, потому что знали – это не Тимофеев собаку мучает, а просто она так лает.
А потом случилось вот что. Через три месяца, ночью, в магазин, который находился с другой стороны дома продавца, забрались два человека. Балбес первый почуял неладное и принюхался. А потом так страшно завыл, что даже привыкшие к нему жители деревни перепугались. А уж не знакомые с ним воры вовсе едва с ума не сошли. В ужасе они побросали утюги с ведрами и бежали.
С тех пор Балбеса в деревне зауважали и стали носить ему еще больше всякой еды. А приехавший по поводу неудачного ограбления милиционер сказал, что это у пса не дефект, а необычная способность и попросил Тимофеева продать Балбеса.
– Ну уж нет! – ответил Тимофеев.
И был, конечно, прав, потому что во всем мире больше нет собаки с таким необычным дефектом. С дефектом речи.
– Осенью ветер сдувает с деревьев листья и ворон. Долго они вперемешку носятся в небе. Но потом вороны возвращаются на деревья, а листья падают на крыши и перекопанные к зиме грядки.
Неуютно воронам на голых ветках. Но улетать с другими птицами они не хотят. Слишком привыкли к этим местам. Знают тут каждое дерево, каждую печную трубу, где можно греться длинной, холодной зимой.
«Во дворе трава, на траве дрова», – подумал я, подходя с топором к стопке поленьев.
Правда, трава наша уже пожелтела, потому что на дворе стояла осень. По ночам лужи затягивались льдом, и я решил, что пора рубить дрова.
Поначалу дело шло хорошо. А потом попалось сучковатое полено, которое кряхтело, трещало, но колоться не хотело. Я тоже кряхтел, однако уступать не собирался. Наконец я решил передохнуть и стал смотреть в небо, потому что в землю глядеть уже надоело.
И тут я увидел ворону. Она то поднималась к облакам, то ныряла к земле, то выкручивала над крышами фигуры. Я поначалу не понимал, чего ворона делает. А потом увидел, что она играет с сухим листком: поднимет его, выпустит из клюва и ловит.
– Чего ты, милый, вдруг дрова не колешь? – На крыльцо вышла Анна Петровна в стареньком пальто.
– А вон, – я ткнул топором в небо, – на ворону смотрю.
Анна Петровна приставила ладонь ко лбу.
– С голоду, наверное, листья жрет.
– Не, – говорю, – играет.
– Ишь! – удивилась Анна Петровна. – Прямо как моя Мурка! Ладно, пойду в магазин. А ты бы все-таки дрова доколол.
Стал я все-таки дрова докалывать, но нет-нет да и посматривал в небо. Уж больно интересная попалась ворона!
Поленья подходили к концу, когда она бросила свой истрепанный лист. Я поднял воронью игрушку и подкинул повыше. Кружась и переворачиваясь, лист полетел к земле.
– Ты что же опять дрова не колешь?
В калитку вошла Анна Петровна с полной сумкой.
– Так я уже наколол, сейчас буду увязывать.
– Увязывай, милый, увязывай. Мы не вороны, чтобы все время играть.
Увязал я дрова, сложил в сарай, а потом снова поднял дырявый лист.
Посмотрел я на него и решил, что такому листу самое место в книге. И написал про него рассказ. Вот этот самый.
В воздухе летают желтые и красные листья. Они похожи на стаю бабочек. Так и кажется, что вот-вот сядут на цветы: флоксы и гладиолусы. Только цветов давно уже нет, потому что сейчас поздняя осень. И, покружив в небе, «бабочки» опускаются на черную землю, которую совсем скоро покроет белый снег.
Мы с Митричем шли от автобусной остановки с полными сумками. На полпути мы решили передохнуть и поставили их на землю. Митрич зябко поежился.
– Снегом пахнет!
Я пожал плечами.
– Ничего не чувствую.
– Пахнет, пахнет, – кивнул Митрич. – Есть в воздухе некое снежное ощущение.
Отдохнув, мы подняли сумки и пошли дальше.
А к вечеру и правда выпал первый снег. Я зачерпнул его ладонью и понюхал. Он пах печным дымом, холодом и опавшими листьями.
Вечером Анна Петровна принесла из магазина пакет с селедкой.
Утром приходим на кухню – а селедки нет.
Вышли во двор. Глядим, в снегу под окном появилась неровная дорожка и птичьи следы.
– Вороны утащили, – говорю.
Пошли мы по этой дорожке. Смотрим, возле калитки вороньи следы превратились в кошачьи.
– Тут у них какой-то кот селедку отобрал. Они пытались его отогнать, да не сумели.
Вышли на улицу. У колодца кошачий след сворачивал в сторону, а рядом снег продавили собачьи лапы.
– Здесь кот какую-то собаку увидел и рыбу бросил.
Недалеко от магазина к собачьим лапам прибавились следы сапог, которые исчезали за калиткой Тимофеева.
Посмотрев через забор, мы увидели и самого продавца.
– Доброе утро, – сказала Анна Петровна, – ты пакета с селедкой не видал?
– Так это ваш? – удивился Тимофеев. – Я его у Балбеса отнял. – Он кивнул на конуру. – Там еще полрыбы осталось. Возьмете?
Посмотрели мы на изжеванный пакет и решили, что брать его, конечно, не будем.
– Одного не пойму, – сказал продавец, – как этот разбойник к вам на кухню залез?
Тут я объяснил Тимофееву, что случилось на самом деле.
– Ну детектив! – усмехнулся он. – Ладно, Петровна, пойдем, я тебе другую селедку дам.
Они пошли в магазин, и Анна Петровна вернулась с новым пакетом рыбы.
А Тимофеев потом еще долго смеялся. Он назвал эту историю круговоротом селедки в природе.
Если с улицы доносится тонкий, еле слышный присвист, это значит, что наступила настоящая зима.
Он говорит о том, что без шапки уже из дома не выйдешь, что мир за окном покрыт снегом и льдом. И еще он, конечно, говорит о том, что к нам во двор прилетели снегири!
Летом рябины почти незаметно. Так, мелкие листья, желтые ягодки. Но чем меньше светит солнце, тем ярче становится рябина. Наконец, зимой, когда мир снизу белый, а сверху серый, она загорается в полную силу.
И если в иной день разойдутся тучи, то вспыхнет над нами сразу два солнца. Небесное и земное. Рябиновое.
Зимой повесил я на яблоньку дырявую железную банку и насыпал в нее семечек.
Первыми у кормушки появились синицы. За ними прилетела стайка воробьев. Сначала передрались из-за того, кому первому залезть в банку, а потом выяснилось, что семечки они не любят.
Через несколько дней я увидел на яблоньке снегирей. Они неторопливо клевали зерно и соседям старались не мешать.
К концу недели под банкой начали собираться вороны: подбирали то, что обронили другие птицы. Пробовали добраться до кормушки, да не вышло: тонкие ветви не выдерживали вороньей тяжести.
А к исходу зимы на яблоньку прилетел ястреб. Интересовался он, конечно, не семечками, а синицами. Но на него тут же с громким карканьем налетели вороны.
Увидев, как они гонят ястреба к лесу, Митрич сказал:
– Вороны – наша противовоздушная оборона!
Зимним утром я проснулся от странного звука. Казалось, за окном переливаются тысячи хрустальных колокольчиков. Я побыстрее оделся, прихватил куртку и выбежал наружу. А на крыльце я от удивления долго не мог попасть в рукав и бесполезно махал ладонью.
За ночь нашу обычную деревню подменили хрустальной. Под солнцем блестели ледяные трубы, искрились стеклянные ели, а прямо передо мной поднималась высокая хрустальная береза. Ее ветви еле заметно качались и тихо звенели.
Однако, надев наконец куртку, я подумал, что подменить за ночь целую деревню трудновато. Тут дело в другом. Несколько дней стояла оттепель, а ночью прошел дождь, который сразу же прихватил мороз. Вот наша деревня и стала хрустальной.
– Сколько лет живу, а такого не видела! – из окна во двор глядела Анна Петровна.
– Красиво-то как, а?!
– Красиво-то красиво, да только плохо.
– Почему?
– Деревья могут не выдержать такой красоты. Больно тяжела.
Анна Петровна оказалась права.
Через неделю поднялся сильный ветер, и в деревне начался такой треск, хоть уши сеном затыкай.
– Вот тебе и красота! – говорила Анна Петровна и все волновалась за нашу березу.
Однако старое дерево выстояло. Весной, когда сошел лед, оно выпрямило ствол, поднялось в прежний рост.
– Но теперь даже летом, когда я гляжу на его зеленые ветви, мне слышится тонкий, хрустальный звон.
В конце зимы я поглядел на календарь.
– Скоро весна!
– Не так уж и скоро, – ответила Анна Петровна.
– Почему? – Я показал на стену. – По календарю через два дня.
– А у меня свой календарь.
– Какой?
– Идем-ка.
Вышли мы во двор, и Анна Петровна кивнула на огромную сосульку, которая висела на углу дома.
– Вот мой календарь! Точнее не бывает.
Сосульку эту я, конечно, видел не в первый раз. Она появилась в начале декабря и росла с каждым днем. Наливалась водой в оттепели, крепла во время морозов. А к концу февраля выросла настолько, что я видел в ней свое отражение в полный рост и полдвора в придачу.
– Как она упадет, так считай настоящая весна и пришла.
Перестал я тогда смотреть на бумажный календарь и начал следить за ледяным. А сосулька эта скоро падать действительно не собиралась. Она еще больше месяца провисела на согнувшемся от ее тяжести карнизе.
Наконец утром в начале апреля под окном раздался громкий треск. Выбежав на крыльцо, я увидел, что наш ледяной календарь разлетелся в осколки и в каждом горит яркое весеннее солнце.
Первыми весной зеленеют березы. За ними – рябины, вишни и яблони. Последним листья выпускает большой дуб. Зато они сразу закрывают полнеба. А уж как осенью сбросит листья, так вся деревня выходит с граблями.
Но мы любим наш дуб. Он – самый старый житель деревни.
В мае распускаются тюльпаны, цветут яблони. Их пыльца носится по двору, словно живое золото. Она покрывает дом, сарай и нас с Анной Петровной. К вечеру мы становимся похожи на двух больших пчел.
Анна Петровна стирает пыльцу с лица и смеется:
– Май – золотое время!
У одних наших соседей есть Кузя, а у других – Барсик. И есть между ними невыясненные отношения.
Выясняют они их в нашем огороде. Происходит это по ночам и очень громко. Тогда из конуры с лаем вылетает Чернушка и начинает выяснять отношения уже с котами.
А я в такие ночи лежу и думаю, что лучше бы они не выясняли отношения, а налаживали. Только котам этого гордость не позволит.
С утра на березе у дома трещала сойка. Как начала, так и остановиться не может. Анна Петровна и полотенцем на нее махала, и лопатой – ничего не помогает.
– А что, – говорю, – погода хорошая, солнышко светит. Чего ей не потрещать?
– Когда погода хорошая, надо не трещать, а песни петь.
– Так сойки ведь по-другому не умеют.
– Эх! Вот я раньше пела! – вздохнула Анна Петровна.
– Когда это «раньше»?
– Хор у нас тут был деревенский. Из таких же старух, как я. Да только они поумирали все. Одна я осталась – солистка.
– Чего же вы никогда не поете?
– Не могу. Как запою, вспомню своих подруг и плакать начинаю.
Анна Петровна снова посмотрела на сойку.
– Ладно, пусть трещит. Может, у нее на всем белом свете тоже больше никого нет.
Вздохнула она еще раз и пошла на кухню.
А сойка так и трещала на березе до самого вечера. Но я все-таки думаю, пела.
Когда погода хорошая, старшеклассник Вася Хлебушкин выпускает своих голубей.
Подолгу они кружат над избами, то улетая к Москве, то снова возвращаясь. В такие дни жители деревни часто смотрят в небо, забыв про свои огороды.
И вроде бы никакого большого смысла в этом летании нет. А все-таки есть.
Вася говорит:
– Корова дает молоко, курица – яйца, а голубь – красоту!
И мы с ним, конечно, согласны.
В середине лета наступила сильная засуха. От жары с крыш текла смола, а на грядках сохла картошка. Я поливал огород из колодца, но это плохо помогало.
– Нет, – думаю, – одним ведром тут ничего не сделаешь.
И пошел за вторым к Ковригину.
– Привет, – говорю. – Дай ведро.
– Не дам.
– Почему?
– Потому что незачем. Скоро дождь будет. Ты на небо-то сегодня глядел?
Посмотрел я вверх и увидел, что там собираются тучи, похожие на серую, всклокоченную вату.
– Заходи, все равно домой не успеешь.
Серой ваты в небе становилось все больше, она затыкала голубые просветы и вскоре целиком накрыла деревню. Ненадолго стало тихо-тихо. А потом по листьям зашелестел дождь.
Костя вскипятил воды, и стали мы чай пить. Пробовали разговаривать, да ничего не выходит. Дождь так стучит по крыше, что нам друг друга не слышно. Костя говорит – я плечами пожимаю, я говорю – он ничего не поймет. Стали мы тогда просто в окно глядеть. И удивительно! Вроде в дожде ничего интересного нет, а смотреть на него можно долго. Не то что в телевизор.
Наконец закончился дождь, и вышли мы во двор.
– Глянь! – говорит Костя.
– Чего?
Я поднял голову и увидел две радуги. Одну большую, в полнеба, а под ней другую, поменьше.
– Надо же! – удивился Костя. – Такой сильный дождь, что сразу две радуги вылезло!
– Ну, вот что, не дал ты мне ведро, тогда давай корзину.
– Зачем?
– После такого дождя грибов должно быть много.
– Погоди! Я с тобой!
Взяли мы корзины и пошли по лужам в лес. А над нами сияли две радуги.
Станислав Востоков — Рябиновое солнце — читать книгу онлайн бесплатно, автор Станислав Востоков
С тех пор Балбеса в деревне зауважали и стали носить ему еще больше всякой еды. А приехавший по поводу неудачного ограбления милиционер сказал, что это у пса не дефект, а необычная способность и попросил Тимофеева продать Балбеса.
— Ну уж нет! — ответил Тимофеев.
И был, конечно, прав, потому что во всем мире больше нет собаки с таким необычным дефектом. С дефектом речи.
— Осенью ветер сдувает с деревьев листья и ворон. Долго они вперемешку носятся в небе. Но потом вороны возвращаются на деревья, а листья падают на крыши и перекопанные к зиме грядки.
Неуютно воронам на голых ветках. Но улетать с другими птицами они не хотят. Слишком привыкли к этим местам. Знают тут каждое дерево, каждую печную трубу, где можно греться длинной, холодной зимой.
«Во дворе трава, на траве дрова», — подумал я, подходя с топором к стопке поленьев.
Правда, трава наша уже пожелтела, потому что на дворе стояла осень. По ночам лужи затягивались льдом, и я решил, что пора рубить дрова.
Поначалу дело шло хорошо. А потом попалось сучковатое полено, которое кряхтело, трещало, но колоться не хотело. Я тоже кряхтел, однако уступать не собирался. Наконец я решил передохнуть и стал смотреть в небо, потому что в землю глядеть уже надоело.
И тут я увидел ворону. Она то поднималась к облакам, то ныряла к земле, то выкручивала над крышами фигуры. Я поначалу не понимал, чего ворона делает. А потом увидел, что она играет с сухим листком: поднимет его, выпустит из клюва и ловит.
— Чего ты, милый, вдруг дрова не колешь? — На крыльцо вышла Анна Петровна в стареньком пальто.
— А вон, — я ткнул топором в небо, — на ворону смотрю.
Анна Петровна приставила ладонь ко лбу.
— С голоду, наверное, листья жрет.
— Не, — говорю, — играет.
— Ишь! — удивилась Анна Петровна. — Прямо как моя Мурка! Ладно, пойду в магазин. А ты бы все-таки дрова доколол.
Стал я все-таки дрова докалывать, но нет-нет да и посматривал в небо. Уж больно интересная попалась ворона!
Поленья подходили к концу, когда она бросила свой истрепанный лист. Я поднял воронью игрушку и подкинул повыше. Кружась и переворачиваясь, лист полетел к земле.
— Ты что же опять дрова не колешь?
В калитку вошла Анна Петровна с полной сумкой.
— Так я уже наколол, сейчас буду увязывать.
— Увязывай, милый, увязывай. Мы не вороны, чтобы все время играть.
Увязал я дрова, сложил в сарай, а потом снова поднял дырявый лист.
Посмотрел я на него и решил, что такому листу самое место в книге. И написал про него рассказ. Вот этот самый.
В воздухе летают желтые и красные листья. Они похожи на стаю бабочек. Так и кажется, что вот-вот сядут на цветы: флоксы и гладиолусы. Только цветов давно уже нет, потому что сейчас поздняя осень. И, покружив в небе, «бабочки» опускаются на черную землю, которую совсем скоро покроет белый снег.
Мы с Митричем шли от автобусной остановки с полными сумками. На полпути мы решили передохнуть и поставили их на землю. Митрич зябко поежился.
— Снегом пахнет!
Я пожал плечами.
— Ничего не чувствую.
— Пахнет, пахнет, — кивнул Митрич. — Есть в воздухе некое снежное ощущение.
Отдохнув, мы подняли сумки и пошли дальше.
А к вечеру и правда выпал первый снег. Я зачерпнул его ладонью и понюхал. Он пах печным дымом, холодом и опавшими листьями.
Вечером Анна Петровна принесла из магазина пакет с селедкой.
Утром приходим на кухню — а селедки нет.
Вышли во двор. Глядим, в снегу под окном появилась неровная дорожка и птичьи следы.
— Вороны утащили, — говорю.
Пошли мы по этой дорожке. Смотрим, возле калитки вороньи следы превратились в кошачьи.
— Тут у них какой-то кот селедку отобрал. Они пытались его отогнать, да не сумели.
Вышли на улицу. У колодца кошачий след сворачивал в сторону, а рядом снег продавили собачьи лапы.
— Здесь кот какую-то собаку увидел и рыбу бросил.
Недалеко от магазина к собачьим лапам прибавились следы сапог, которые исчезали за калиткой Тимофеева.
Посмотрев через забор, мы увидели и самого продавца.
— Доброе утро, — сказала Анна Петровна, — ты пакета с селедкой не видал?
— Так это ваш? — удивился Тимофеев. — Я его у Балбеса отнял. — Он кивнул на конуру. — Там еще полрыбы осталось. Возьмете?
Посмотрели мы на изжеванный пакет и решили, что брать его, конечно, не будем.
— Одного не пойму, — сказал продавец, — как этот разбойник к вам на кухню залез?
Тут я объяснил Тимофееву, что случилось на самом деле.
— Ну детектив! — усмехнулся он. — Ладно, Петровна, пойдем, я тебе другую селедку дам.
Они пошли в магазин, и Анна Петровна вернулась с новым пакетом рыбы.
А Тимофеев потом еще долго смеялся. Он назвал эту историю круговоротом селедки в природе.
Если с улицы доносится тонкий, еле слышный присвист, это значит, что наступила настоящая зима.
Он говорит о том, что без шапки уже из дома не выйдешь, что мир за окном покрыт снегом и льдом. И еще он, конечно, говорит о том, что к нам во двор прилетели снегири!
Летом рябины почти незаметно. Так, мелкие листья, желтые ягодки. Но чем меньше светит солнце, тем ярче становится рябина. Наконец, зимой, когда мир снизу белый, а сверху серый, она загорается в полную силу.
И если в иной день разойдутся тучи, то вспыхнет над нами сразу два солнца. Небесное и земное. Рябиновое.
Зимой повесил я на яблоньку дырявую железную банку и насыпал в нее семечек.
Первыми у кормушки появились синицы. За ними прилетела стайка воробьев. Сначала передрались из-за того, кому первому залезть в банку, а потом выяснилось, что семечки они не любят.
Через несколько дней я увидел на яблоньке снегирей. Они неторопливо клевали зерно и соседям старались не мешать.
К концу недели под банкой начали собираться вороны: подбирали то, что обронили другие птицы. Пробовали добраться до кормушки, да не вышло: тонкие ветви не выдерживали вороньей тяжести.
А к исходу зимы на яблоньку прилетел ястреб. Интересовался он, конечно, не семечками, а синицами. Но на него тут же с громким карканьем налетели вороны.
Увидев, как они гонят ястреба к лесу, Митрич сказал:
— Вороны — наша противовоздушная оборона!
Зимним утром я проснулся от странного звука. Казалось, за окном переливаются тысячи хрустальных колокольчиков. Я побыстрее оделся, прихватил куртку и выбежал наружу. А на крыльце я от удивления долго не мог попасть в рукав и бесполезно махал ладонью.
За ночь нашу обычную деревню подменили хрустальной. Под солнцем блестели ледяные трубы, искрились стеклянные ели, а прямо передо мной поднималась высокая хрустальная береза. Ее ветви еле заметно качались и тихо звенели.
Однако, надев наконец куртку, я подумал, что подменить за ночь целую деревню трудновато. Тут дело в другом. Несколько дней стояла оттепель, а ночью прошел дождь, который сразу же прихватил мороз. Вот наша деревня и стала хрустальной.
— Сколько лет живу, а такого не видела! — из окна во двор глядела Анна Петровна.
— Красиво-то как, а?!
— Красиво-то красиво, да только плохо.
— Почему?
— Деревья могут не выдержать такой красоты. Больно тяжела.
Анна Петровна оказалась права.
Через неделю поднялся сильный ветер, и в деревне начался такой треск, хоть уши сеном затыкай.
— Вот тебе и красота! — говорила Анна Петровна и все волновалась за нашу березу.
Однако старое дерево выстояло. Весной, когда сошел лед, оно выпрямило ствол, поднялось в прежний рост.
— Но теперь даже летом, когда я гляжу на его зеленые ветви, мне слышится тонкий, хрустальный звон.
В конце зимы я поглядел на календарь.
— Скоро весна!
— Не так уж и скоро, — ответила Анна Петровна.
— Почему? — Я показал на стену. — По календарю через два дня.
— А у меня свой календарь.
— Какой?
— Идем-ка.
Вышли мы во двор, и Анна Петровна кивнула на огромную сосульку, которая висела на углу дома.
— Вот мой календарь! Точнее не бывает.
Сосульку эту я, конечно, видел не в первый раз. Она появилась в начале декабря и росла с каждым днем. Наливалась водой в оттепели, крепла во время морозов. А к концу февраля выросла настолько, что я видел в ней свое отражение в полный рост и полдвора в придачу.
Над нами долго летал вертолет. Рубил винтом низкие облака, наполнял тревожным гудением небо. Вдруг он стал снижаться и сел на маленьком поле за оврагом. Увидев это, я выбежал со двора. Следом, повязывая на ходу косынку, торопилась Анна Петровна.
На поле уже собрались все соседи. Перед ними стоял вертолет и какой-то незнакомый человек в пиджаке. Увидев его, я понял, что будут неприятности. Хорошие люди редко надевают пиджаки. Разве что Митрич. Хотя какой у него пиджак? На локтях дыры и все пуговицы разные.
— Мы полетали, посмотрели, — сказал незнакомец, — будем вашу деревню сносить.
— Как так? — недоуменно спросил Митрич, покручивая одну из своих разных пуговиц.
— Здесь, — прилетевший широко махнул рукой, — будет построен район Москвы, а вам дадут квартиры в большом доме!
Мы растерянно переглянулись.
— А если я высоты боюсь? — спросила Анна Петровна.
Человек в пиджаке стряхнул с рукава пушинку одуванчика.
— Все боящиеся высоты получат квартиры на первых этажах.
Шофер Сомов показал замасленной тряпкой на козу, которая тоже прибежала посмотреть вертолет.
— А Машку я куда дену?
Прилетевший равнодушно пожал плечами.
— Тут ничем помочь не могу. Рогатый скот планом не предусмотрен.
С этими неприятными словами он развернулся и пошел назад. Несколько секунд вся деревня молча смотрела ему в спину.
— Когда начнете-то? — крикнул косарь Ковригин.
— В самое ближайшее время!
Дверь вертолета закрылась, и лопасти закрутились, гоня по траве широкие мягкие волны.
— Еще пиджак надел! — хмуро проворчал Сомов.
Машина тем временем поднялась, развернулась рылом к Москве и поплыла прочь, словно огромная летающая рыба.
Посмотрев на Анну Петровну, я увидел, что она плачет, вытирая слезы скомканной косынкой.
Самое ближайшее время растянулось на несколько месяцев. Все лето мы складывали и увязывали вещи, готовясь к большому переезду.
Была уже середина сентября, когда Митрич принес неожиданные новости. Во дворе он прошел между закутанными в клеенку, готовыми к отъезду шкафами и сел на стул.
— На магазине объявление повесили, — сказал он, как обычно крутя пуговицу. — Снос деревни откладывается.
— Почему? — удивился я.
— Москве с другой стороны землю дали. Сначала ее застраивать будут.
Мы посмотрели в сторону поля, за которым поднималась серая, неуютная Москва.
— И как там люди живут? — покачала головой Анна Петровна. — Шум, дым…
Митрич пожал плечами.
— Привыкли. Они уже, наверно, нормальным воздухом дышать не могут.
Еще немного поговорив о деревенских делах, он встал.
— Значит, остаемся? — спросила Анна Петровна.
— Остаемся! — твердо сказал Митрич.
Иногда по утрам случается сильный грай. Вороны перелетают с дерева на дерево, дерутся и о чем-то спорят.
Мы выходим из домов и сердито смотрим в небо, где к этому времени уже не остается ни одной вороны. А рядом ходят недовольные петухи, которым и кричать-то в такое утро незачем.
У Митрича сохла герань, и он стоял возле окна, размышляя, выкинуть ее или пока погодить? Вдруг в дверь постучали.
Почесывая затылок, Митрич вышел на крыльцо. Снаружи никого не было.
— Ты в дверь стучала? — крикнул он Анне Петровне, которая возилась за забором.
— Как, интересно, я могла стучать, когда я у себя?
— Кто же тогда?
— Может, показалось?
Митрич снова почесал голову.
— В нашем возрасте это вполне возможно, — согласился он и вернулся к герани.
Все-таки ее надо было выбрасывать. Только он снял с подоконника горшок, как в дверь снова стукнули.
С геранью в руках Митрич вышел на крыльцо. Там по-прежнему было пусто. На всякий случай он заглянул за угол.
— Слышь, опять стучали!
Анна Петровна испуганно огляделась. Что за невидимка завелся в деревне?
— Давай-ка я спрячусь. А ты последи за дверью.
— Ладно, — согласилась Анна Петровна.
Едва Митрич скрылся в доме, с березы слетел дятел. Он несколько раз ударил в дверь клювом, потом услышал шаги в сенях и вернулся на дерево.
— Ну? — спросил Митрич, выходя. — Видела?
— Видела! Видела! Дятел!
Тут же дятел застучал на вершине березы.
— Во дела! И чего ему от моей двери нужно?
— Так она же у тебя совсем старая. Вот там кто-нибудь и завелся. Ты бы ее покрасил.
— Шы! Шы! — Митрич махнул на дятла геранью.
Но тот деловито прыгал по дереву и никуда улетать не собирался.
— Слышь, Петровна, погляди за дверью. А я в магазин за краской сбегаю.
— Вот еще! У меня суп на плите стоит. Мне за ним глядеть надо.
Митрич огорченно поставил герань на крыльцо, схватил сумку и побежал в магазин.
Там не было никого, кроме продавца Тимофеева. Правда, и краска была только одна — темно-коричневая.
— Ну и цвет! — сказал Митрич. — А нет ничего повеселее?
— Бери, бери, — ответил Тимофеев, — а то и этого не будет.
Вернувшись домой, Митрич увидел, что герань и крыльцо забросаны щепками, а дверь продолблена насквозь. Выругав на все корки дятла, он нашел подходящую деревяшку и вколотил в дыру. А потом стряхнул с крыльца щепки и принялся красить дверь в неприятный темно-коричневый цвет.
По небу плыло круглое облако. У высокого дерева оно остановилось и стало похоже на большое, белое яблоко. Но все-таки это было облако, поэтому, повисев немного на ветвях, оно двинулось дальше.
А навстречу ему плыло красное яблоко солнца.
В нашем дворе растет рябина. Я ее хорошо вижу в окно. И рябина тоже много чего видит. Летом она видит воробьев и синиц, осенью — дроздов, а зимой — снегирей и свиристелей.
Весь год видит рябина что-нибудь новенькое. И мне показывает. Через окошко.
Почти в каждом дворе в нашей деревне жила собака. Не было ее только у продавца Тимофеева. Но в конце концов и он решил особачиться. В выходной, когда магазин не работал, Тимофеев поехал в Москву на рынок и купил пса самого подозрительного вида.
— Это что за порода? — спросила Анна Петровна, когда продавец вел свою покупку мимо нашего двора.
Читать дальше
Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]
Станислав Владимирович Востоков
Печной волк
© С. В. Востоков, текст, 2021
© Н. А. Устинов, иллюстрации, 2021
© ООО «РОСМЭН», 2021
Ничего себе!
Плохо у нас в деревне со стариками. Мало их. Один дед Иван в Овражьем тупике остался. А о стальные – старухи. И если у какой старухи ручка от сковородки отвалится или крыльцо от дома отойдёт, она сразу к деду Ивану бежит.
– Ничего себе! – говорит Иван. – Нашли заведующего хозяйственной частью!
Поворчит, поворчит, но всё же возьмёт инструмент и пойдёт исправлять поломку. Приладит на место ручку, выпрямит крыльцо, а потом старухе что-нибудь из своих поделок подарит: вырезанную из берёзы ложку или нож, выточенный из автомобильной рессоры.
Рядом с домом у него мастерская – навес, под которым стоит верстак и самодельный шкаф с полочками. Тут пилы, там топоры, по баночкам разложены гвозди разных размеров. А гайки и винтики – в спичечных коробках.
Однажды понадобились деду Ивану для чего-то старые оконные штапики с верхней полки. Забрался он на верстак, заглянул на полку, а оттуда вылетела трясогузка.
– Ничего себе! – удивился он.
Тут и другая вылетела. Бегают по ветке липы у навеса, пищат. Оказывается, они на той полке гнездо устроили.
– Ладно, – сказал дед Иван, – обойдёмся пока без штапиков.
На следующий день он старался громко не стучать, чтобы не пугать птиц. Подолгу сидел за старой школьной партой, которая была у него вместо второго верстака, наблюдал, как трясогузки таскают на верхнюю полку жучков и бабочек.
Решил он пока суд да дело старый чайник запаять. Сунулся в шкаф, где лежало всякое ожидавшее ремонта барахло, а в деда едва не ударилась птичка с красной грудкой.
Иван, щурясь, посмотрел в глубины шкафа.
Между картонной коробкой от мясорубки и старым чайником свила гнездо малиновка. Не боясь деда Ивана, она шныряла у его ног и то и дело юркала в шкаф.
Иван перестал заходить в мастерскую и теперь следил за птицами из-за старой парты.
Но это, как оказалось, было только начало.
Вечером пошёл дед за дровами и увидел новых гостей – на поленнице появилось гнездо осторожных чёрных дроздов. А на другой день в просторную кормушку на клёне заселились сойки.
Они скрипели, как сухие ветки, и деда не боялись – принимали от него выкопанных в палисаднике червяков. А вот дрозды Ивана не подпускали. Зато дрозд-отец красиво пел – будто кто-то задумчиво играл на флейте.
– Чистый зоопарк! – сказал дед Иван. – Ладно, пока поправлю наличники. А то всё другим, всё другим…
Потрескавшиеся от времени наличники смотрели на улицу, и эта работа птицам не мешала. Пока они выращивали птенцов, дед Иван поправил наличники, сделал новый козырек над крыльцом и заново выкрасил. А когда он уставал, садился за парту и наблюдал за птицами.
Первыми вылетели птенцы трясогузки, за ними – дрозды и малиновки. Дольше всех у мастерской оставались сойки.
«Наверное, потому что они самые большие, – решил дед. – Чем больше, тем, значит, и выращивать тяжелей!»
Наконец улетели и сойки, а дед снова с удовольствием стал пользоваться мастерской.
Но больше всех обрадовались старухи. В тот же день они выстроились у калитки в очередь со своими старыми вёдрами и поломанными приёмниками.
– Ничего себе! – сказал дед Иван. – Даже не знаю, кто меня больше любит, птицы или старухи! Ну ладно, кто там первая?
Крик ворона
Воро́ны могут каркать весело или раздражённо, могут бодро цокать и даже кудахтать. А крик во́рона всегда печален. Наши старухи его не любят. Как услышат во́рона, прячутся по домам и включают на полную мощность телевизоры.
А дед Иван во́рона любит.
– Не соловей, конечно, – говорит он, выстругивая в мастерской какую-то очередную штуковину. – Зато сколько благородства!
Потом дед ткнёт штуковиной в дом соседней бабки Лизаветы и скажет:
– А вам только воробьёв слушать – «чирик, чирик!»
Но пока над деревней летает ворон, воробьи молчат. А когда скрывается он за дальним полем, в деревню начинают возвращаться привычные звуки. Старухи выходят из домов и опасливо смотрят в небо. А дед Иван кладёт на верстак недоделанную, понятную только ему штуковину и идёт пить чай.
Салат
Посадила бабка Лизавета салат. Ела его всё лето и съела весь, кроме последнего куста. А на него уже сил нет.
Рос этот куст, рос и вырос к осени выше бабки.
Шёл дед Иван в магазин, увидел за забором странное растение и говорит:
– Что за кипарис?
– Салат! – отвечает Лизавета.
– Ничего себе! Что ж ты его не ешь?
– Не могу! Всё лето ела. Позеленела вся!
По смотрел на неё дед Иван и кивнул.
– Верно, есть в тебе, Лиза, какая-то прозелень.
Бабка обиделась, хотела уйти, но дед её остановил.
– Ты не трогай его, пусть растёт. Зимой нарядишь как ёлку!
– Иди отсюда! – закричала бабка. – Не мешай работать!
– Что ж ты работаешь?
– Чего надо, то и работаю!
Пошёл дед Иван дальше. А когда возвращался, салата уже не было. Со зла выполола его бабка Лизавета вместе с сорняками.
Внучка
Привезли к бабке Лизавете внучку Олю четырёх лет. Бабка Лизавета обрадовалась, накормила её пирогом.
– А теперь, – говорит Оля, – я тебя кормить буду.
– Чем же? – удивилась бабка.
– Пирожками. Я тебе их из песочка слеплю.
У бабки Лизаветы было ведро песка, чтобы там зимой морковь хранить. Вытащила его из сарая. Оля стала «жарить» пирожки, а бабка Лизавета «есть». Нахваливала, а песок потихоньку обратно в ведро ссыпа́ла. Где его зимой достанешь?
– Вкусно? – спросила Оля.
– Очень! – кивнула бабка.
– Ну вот, поели, а теперь пойдём на прогулку.
– Пойдём, – согласилась Лизавета.
– Стой, – сказала Оля, – гулять можно только парами. Где твоя пара?
Лизавета развела руками. Потом увидела за забором деда Ивана, который поправлял чучело на огороде.
– Иван! – кричит. – Будешь моей парой?
– Ты что, Лизавета? – удивился он. – Совсем тронулась? Какая я тебе пара?
– Да внучка гулять велит, а у них гулять можно только парами.
– Ничего себе внучка! – удивился дед Иван. – Ну хочешь, чучело возьми. Отличная для тебя пара!
Делать нечего. Взяла бабка Лизавета у деда Ивана огородное чучело и пошла с ним гулять парой.
Погуляли, Оля говорит:
– Теперь тихий час. Ложитесь спать.
Ну, это бабка Лизавета никогда не прочь. Легла на лавочку под окном, чучело рядом пристроила и сразу уснула. Но через пять минут внучка её разбудила.
– Ты, баба Лиза, неправильно спишь.
– А как правильно?
– Надо лечь на бочок, ручки под щёчку. И рот закрой.
– Он у меня во сне сам открывается.
– Надо тренироваться, – строго сказала Оля.
– Попробую, – вздохнула Лизавета.
Скрючилась на лавочке, жёсткие ладони сунула под щёку и рот закрыла. Неудобно, но всё-таки опять уснула. Через пять минут снова будит внучка.
– Подымаемся! Подымаемся!
– А теперь чего?
– Теперь играй.
– Во что?
– В дочки-матери.
– А с кем?
– С ним, – Оля показала на чучело. – Это же твоя дочка, не узнала?
– Моя дочка – твоя мама, – возразила Лизавета.
– Ты меня не путай! – рассердилась Оля. – Как это мама может быть дочкой? Ты или так или так!
У бабки Лизаветы не было сил спорить. Взяла чучело, стала его баюкать. Чуть сама опять не уснула.
– Ох ты и соня! – сказала Оля. – Пойдём теперь на вечернюю прогулку.
– Так ещё же обеда не было!
– Не спорь со старшими! – ответила Оля.
– Это кто старший? – опять удивилась Лизавета.
– Я, конечно, – ответила Оля. – Погуляешь парой, а потом за тобой и родители придут.
– За мной уже не придут, – вздохнула Лизавета.
Но всё-таки опять пошла с чучелом гулять.
Гуляли, пока за чучелом дед Иван не пришёл.
– Уморит она тебя, – сказал он. – Надолго привезли-то?
– На неделю.
– Я бы не выдержал, – сказал Иван и пошёл ставить чучело на место.
Смотрит Лизавета, а Оля сама уморилась, уснула на лавочке. Ручки в стороны, рот нараспашку.
– Вот и ладушки, – улыбнулась Лизавета. – Пойду покуда обед состряпаю.
Проспала Оля два часа. Потом пришла Лизавета.
– Просыпаемся! Просыпаемся!
Оля открыла глаза, рот захлопнула, села на лавочке.
– Теперь быстренько мыть ручки и обедать!
Оля спросонья и забыла, что она старшая. Встала и послушно пошла в дом. Так у них и повелось. До обеда Оля главная, а после – бабка Лизавета. А через неделю и родители приехали.
– Как она себя вела? – спросила дочка Лизаветы, Олина мама.
– Хорошо вела! – ответила бабка. – Особенно после обеда!
Звуки и запахи
Звуки и запахи плохо уживаются в нашей деревне. Днём почти нет запахов, зато много звуков. Лают собаки, стучит колёсами электричка, дед Иван мерно и с удовольствием колет дрова.
Но вот солнце садится за старыми дубами и забирает с собою почти все звуки. Деревню заполняют запахи. Пахнет прудом, флоксами с огорода и углём – это дед Иван затопил баню.
Хотелось бы, конечно, сразу и запахов и звуков. Но тогда избаловались бы мы и уже меньше обращали на них внимания. А так живём полной деревенской жизнью. Днём слушаем, а вечером нюхаем!
Соня
У бабки Сони бессонница.
Соседи посмеиваются: Соня – и вдруг бессонница! А бабке Соне не до смеха. Особенно когда дует северный ветер.
Казалось бы, какая связь – сон и ветер? А самая прямая. При северном ветре недалёкий от нас аэропорт меняет воздушный коридор, и самолёты летят прямо над нами. Едва присадки для голубей не сшибают. И гудят, гудят!
Ну, днём в деревенском шуме на них можно не обращать внимания. Тут радио работает, там пила циркулярная, среди этих звуков самолёт быстро глохнет.
А ночью другая история. Лёгкую тишину клином раздвигает тяжёлый рокот, будто кто-то медленно поворачивает ручку сумасшедшего радио. Рокот становится сильней, в деревне начинают подрагивать и позванивать крыши. А под одной из них даже не подрагивает, а прямо трясётся несчастная бабка Соня.
Как есть, в ночнушке, вылетает она на крыльцо и размахивает руками, ругает самолёт – вернее его цветные лампочки на невидимых в темноте крыльях, которые весело мигают, уносясь к аэропорту.
Садится самолёт на взлётную полосу, выходят из него довольные москвичи и гости столицы. И не знают, что из-за них в маленькой деревне не спит одна бабка. Бабка Соня.
Норка
Дед Иван точил в мастерской топор – вжик, вжик, вжик! Бабка Лизавета обрезала секатором малину в огороде – чик, чик!
Вдруг дед увидел, что по забору бежит норка. Словно коричневая меховая змея скользнула между планками и скрылась в лебеде на стороне бабки Лизаветы. Раньше дед Иван видел норок лишь по телевизору и решил поделиться открытием с соседкой.
– Слышь, Лиза! Я норку сейчас видел!
– Удивил! – ответила бабка. – У меня этих норок по две в каждой комнате!
– Ты, Лиз, глупая? – спросил дед Иван, помахивая топором. – Я тебе про что говорю? Про живую норку!
– Сам комод старый! – закричала Лизавета. – Где ты видал, чтоб дыра живая была? Городишь, не знаешь чего!
И снова секатором – чик, чик!
– Вот и говори с этими бабками об науке! – вздохнул дед. – Кроме дырок ничего не знают!
Постоял у забора, надеясь ещё раз увидеть норку и показать Лизавете. Но та больше не появилась.
Дед Иван махнул рукой и пошёл дотачивать топор.
Живучка ползучая
Приехала к нам школьная экскурсия на выездной урок ботаники.
У нас в деревне много растений, которых нет в городе.
Идут школьники по улице с определителями, определяют. Особенно у отличницы Вики хорошо получается. Вот лапчатка гусиная, вот лютик садовый, а вот крапива двудомная.
В это время бабка Зина развешивала во дворе бельё. Тяжело бабке, спина ноет, ноги болят, ходит по двору с лыжной палкой вместо клюки. Даже не ходит – ползает.
Тут молодая учительница ботаники заметила в бабкином дворе растения с голубыми соцветиями вроде свечей. Ребята сгрудились у забора, стараясь рассмотреть цветок.
А бабка Зина почему-то решила, что у неё хотят бельё украсть. Подковыляла ближе к дороге, прислушалась.
– Ребята, – сказала учительница, – за этим забором вы видите живучку ползучую! Давайте зарисуем её в альбомы!
Бабка по необразованности решила, что учительница про неё говорит. Закипела сразу как самовар.
– Да как у тебя рот повернулся меня так обзывать? Девчонка! Чему ребят учишь?
Учительница хотела объяснить недоразумение, да куда там! Бабка разошлась, палкой машет. Того и гляди кому-нибудь в глаз угодит.
Делать нечего, повела учительница экскурсию дальше.
У пруда ребята сели на траву и стали смотреть альбомы, у кого что получилось.
Были в них и лапчатка гусиная, и лютик садовый, и крапива двудомная. А отличница Вика даже успела нарисовать живучку ползучую. Очень похоже получилось: лицо красное, глаза бешеные, машет лыжной палкой!
А бабка Зина, накричавшись, сняла на всякий случай бельё и поползла развешивать в кухне.
Золотые шары
В сентябре расцветают золотые шары. Словно налитые мёдом пчёлы, витают они, покачиваемые ветром, над огородами. И будто высматривают цветы, чтобы опуститься на них и напиться нектара.
Но цветов уже почти нет. Увяли мальвы, засохли георгины. Да и сами золотые шары скоро исчезнут, унеся с собою последние капли прошедшего лета.
Собака
Мы с дедом Иваном стояли на поле и смотрели, как на деревню со стороны Москвы наваливается огромная чёрная туча. Она не летела над землёй, а тяжело ползла по ней, пожирая деревья и вышки электропередачи.
– Собака! – сказал дед Иван.
Туча и правда была похожа на огромную чёрную собаку с широко расставленными мохнатыми ушами. У неё был даже хвост – над тучей крутился вихрь, которым собака раскачивала провода и ломала сухие ветки деревьев.
Собака ступила на поле одной лапой, другой, и к нам потянулась огромная безглазая морда. Деревенские псы разом завыли, будто сговорившись.
– Пойдём отсюда, – сказал Иван.
Поминутно оглядываясь, мы перешли по мостику овраг и заторопились по деревенским улицам к дому деда. Собаки, только что страшно вывшие, также разом замолчали, попрятавшись в конуры и сараи.
В сени мы почти вбежали. Иван запер дверь, не зажигая света, включил плиту под чайником, и мы сели за маленький кухонный столик, глядя в окно.
Яблоня за ним с минуту не двигалась, потом вдруг склонилась дугой, в один миг потеряв чуть не все листья. Окно стало быстро темнеть, и вот уже ничего не видно, кроме какой-то живой мути, что-то там отрывалось, летало, падало. В темноте раздался чудовищный вой, что-то затрещало и рухнуло в огород.
Я посмотрел на деда Ивана. Были видны только его глаза, освещённые голубым газом. Не знаю, как деду, он и войну видел, и голод пережил, а мне было жутко.
– Мы в животе у собаки, – сказал он тихо, – в самой серёдке.
Казалось, что мир за окном разлетелся в щепки, сломанный собакой, и теперь существуем только мы: дед Иван да я. Минут через десять прямоугольник окна начал светлеть и сквозь изломанную, похожую на детские каракули яблоню, мы увидели, что поперёк огорода лежит фонарный столб, сбитый вихрем.
– Пойдём-ка, – сказал дед Иван.
Оглядываясь, мы вышли на крыльцо. Изломав деревья и погнув крыши, чёрная собака уползала в сторону Звенигорода. Она переползла шоссе с о становившимися машинами и, разламывая деревья, ушла в лес. А над ним крутился гигантский чёрный хвост, широко раскидывая сучья.
Вокруг, теперь уже вразнобой, затявкали вылезшие на свет собаки.
– Знаешь, что я думаю? – сказал дед Иван. – Вот есть всякие учёные, академики разные, а что это за собака, они не скажут. – Он помолчал, глядя на изломанный лес. – И никто не скажет.
Так мы до сих пор и не знаем, что же такое это было.
Вид на бабку Таню
С одной стороны у деда Ивана вид на бабку Лизавету, а с другой – на бабку Таню. И вид на Таню, конечно, получше. Потому что у Лизаветы одни огурцы и помидоры, а у бабки Тани весь участок в цветах. В течение лета одни цветы увядают, другие появляются, и раскраска сада каждую неделю меняется. К тому же обращённая к деду сторона Таниного дома заросла диким виноградом. Летом его листья зелёные, а в сентябре становятся сначала алыми, а потом медно-бордовыми. И кажется, что Танин дом всегда освещён закатом, даже когда деревня накрыта тучами, как кастрюля крышкой.
Но Таня выращивает цветы не для красоты и уж тем более не для деда Ивана. Она выращивает их для денег. Каждый вечер срезает и тащит охапками на станцию продавать городским пассажирам.
Летом ей не до винограда, надо цветы поливать, сорняки полоть. Но когда остатки цветов наконец увяли, бабка взялась за дом. Надела перчатки и стала дёргать красные плети, обнажая скучную светло-серую стену.
– Что делаешь, Татьяна! – закричал с крыльца дед Иван. – Такую красоту ничтожишь! Дай ещё недельку полюбоваться!
– Обойдёшься! – ответила бабка. – У меня из-за листьев стена мокнет. А не хочешь, чтоб убирала, плати!
Дед Иван рубанул воздух напильником.
– Нельзя тебе, Танька, цветы растить!
– Это почему ещё?
– Потому что нет в тебе чувства прекрасного! Лучше сразу деньги выращивай! Слыхала, есть такой сорт цветов, у которого вместо лепестков рубли?
– Врёшь, Ванька!
– Истинный красный крест с полумесяцем! Эти семена в Сбербанке выдают по паспорту!
– Дурень! Идиотина!
Бабка Таня повернулась к деду толстой спиной и стала сдёргивать виноград со стены. Стебли падали на бабку, и казалось, что она борется с длинными красными змеями. Бабка с негодованием сбрасывала их, дёргая плечами, а на неё валились новые «змеи» и падали листья, похожие на большие монеты.
– Кого-то зелёный змей душит, – крикнул дед, – а тебя, Танька, золотой!
Он пошёл в мастерскую и стал сердито выпиливать прекрасный деревянный цветок на свою резную дверь.
Толкунцы
В конце сентября над огородами, над сараями клубится лёгкий дымок. Кажется, что вся деревня вышла из домов и закурила крепкие папиросы. Но это, конечно, ерунда. В нашей деревне живут одни старухи, которые не то что папирос, даже сигарет не курят.
Подошёл я к облачку над опустевшей грядкой и сунул в него руку. Облачко расступилось, и в нём появилась дыра, в центре которой белела моя пятерня. Со стороны это, наверно, выглядело глупо. Я убрал руку, и облако снова задвигалось как живое. Хотя оно и было живое. Сотни комаров-толкунцов пляс али над землёй, прощаясь с последними тёплыми днями, с ещё кое-где зелёными листьями деревьев. Словно пытаясь согреть осенний воздух, они то поднимались над крышами, то падали к опустевшим грядкам.
До самого вечера «курила» деревня. Пока прохладное сентябрьское солнце не ушло за дальние пятиэтажки, и от них не протянулись к нам холодные длинные тени.
Уже в сумерках облачка, словно отяжелев, осели на неубранную капусту, на увядший салат, спрятались под мятые листья.
А завтра комариные облака снова взлетят в сероватое небо и начнут танцевать, пытаясь удержать уходящее тепло и последних перелётных птиц.
Две головы
У колодца стояли три бабки: Лиза, Таня и Марина. Перемывали соседям кости и делились, у кого что болит.
Со стороны пруда шёл дед Иван с ведром, удочкой и мрачным видом.
– Ты чего такой? – спросила бабка Марина.
– Какой?
– Невесёлый. Не поймал ничего?
– Поймал, – хмуро ответил дед Иван. – Рыбу.
– А чего грустный?
– У неё две головы.
– Как так?
– А вот так, – ответил Иван и показал бабкам карася в ведре. У него и вправду было две головы.
Бабки ахнули.
– Откуда ж страсти такие? – заволновалась Лиза.
– Оттуда. У пруда дачники чуть не каждый день машины моют. С них льётся всякая гадость, вот и результат. Не знаю теперь, что с этим зверем делать.
– А что делать? – удивилась бабка Таня. – Съесть!
– Может, ты и съешь? А потом у тебя вторая голова вылезет!
Представила бабка Таня себя с двумя головами и испугалась.
– Ладно, – сказал дед Иван, – собаке отдам. Ей вторая голова не помеха. Лучше охранять будет. Вон у Цербера их вообще три!
И пошёл дальше.
А старухи ещё долго обсуждали, кто такой Цербер и в каком доме снимает комнату.
Теньковка
Никогда я не видел пеночку-теньковку. А слышал часто. Её песня начинается весной, а заканчивается в сентябре. И слышится словно сразу отовсюду. Будто её, и вправду лёгкую, как речную пену, ветер носит по деревне. То закидывает в сирень, то в жасмин, а то в гущу вётел.
Но на самом деле, конечно, поют много теньковок, перекидывая песню из конца в конец. И хотя в ней всего три ноты, нет песни веселее! Поэтому мне казалось, что и птица эта должна быть яркая, ну хотя бы пёстрая.
Стоял глухой, поздний октябрь. Всё в мире было серым, кроме разве что рябины перед окном. И звуки тоже были какие-то серые. Выли собаки, снова ругались деревенские бабки, на шоссе зло гудели машины.
И вдруг запела теньковка – словно солнце выглянуло. Я вышел на крыльцо и увидел под крышей серенькую птичку меньше воробья, с жёлтыми бровками. Она перелетела на старую липу, и уже оттуда понеслось бодрое «тень-тень-тень».
Но где же яркость и сочность? Где хотя бы пестрота?
Что ж, значит, пеночка существует не для глаз, а для ушей.
А цветом пусть радуют попугаи!
С тех пор Балбеса в деревне зауважали и стали носить ему еще больше всякой еды. А приехавший по поводу неудачного ограбления милиционер сказал, что это у пса не дефект, а необычная способность и попросил Тимофеева продать Балбеса.
— Ну уж нет! — ответил Тимофеев.
И был, конечно, прав, потому что во всем мире больше нет собаки с таким необычным дефектом. С дефектом речи.
— Осенью ветер сдувает с деревьев листья и ворон. Долго они вперемешку носятся в небе. Но потом вороны возвращаются на деревья, а листья падают на крыши и перекопанные к зиме грядки.
Неуютно воронам на голых ветках. Но улетать с другими птицами они не хотят. Слишком привыкли к этим местам. Знают тут каждое дерево, каждую печную трубу, где можно греться длинной, холодной зимой.
«Во дворе трава, на траве дрова», — подумал я, подходя с топором к стопке поленьев.
Правда, трава наша уже пожелтела, потому что на дворе стояла осень. По ночам лужи затягивались льдом, и я решил, что пора рубить дрова.
Поначалу дело шло хорошо. А потом попалось сучковатое полено, которое кряхтело, трещало, но колоться не хотело. Я тоже кряхтел, однако уступать не собирался. Наконец я решил передохнуть и стал смотреть в небо, потому что в землю глядеть уже надоело.
И тут я увидел ворону. Она то поднималась к облакам, то ныряла к земле, то выкручивала над крышами фигуры. Я поначалу не понимал, чего ворона делает. А потом увидел, что она играет с сухим листком: поднимет его, выпустит из клюва и ловит.
— Чего ты, милый, вдруг дрова не колешь? — На крыльцо вышла Анна Петровна в стареньком пальто.
— А вон, — я ткнул топором в небо, — на ворону смотрю.
Анна Петровна приставила ладонь ко лбу.
— С голоду, наверное, листья жрет.
— Не, — говорю, — играет.
— Ишь! — удивилась Анна Петровна. — Прямо как моя Мурка! Ладно, пойду в магазин. А ты бы все-таки дрова доколол.
Стал я все-таки дрова докалывать, но нет-нет да и посматривал в небо. Уж больно интересная попалась ворона!
Поленья подходили к концу, когда она бросила свой истрепанный лист. Я поднял воронью игрушку и подкинул повыше. Кружась и переворачиваясь, лист полетел к земле.
— Ты что же опять дрова не колешь?
В калитку вошла Анна Петровна с полной сумкой.
— Так я уже наколол, сейчас буду увязывать.
— Увязывай, милый, увязывай. Мы не вороны, чтобы все время играть.
Увязал я дрова, сложил в сарай, а потом снова поднял дырявый лист.
Посмотрел я на него и решил, что такому листу самое место в книге. И написал про него рассказ. Вот этот самый.
В воздухе летают желтые и красные листья. Они похожи на стаю бабочек. Так и кажется, что вот-вот сядут на цветы: флоксы и гладиолусы. Только цветов давно уже нет, потому что сейчас поздняя осень. И, покружив в небе, «бабочки» опускаются на черную землю, которую совсем скоро покроет белый снег.
Мы с Митричем шли от автобусной остановки с полными сумками. На полпути мы решили передохнуть и поставили их на землю. Митрич зябко поежился.
— Снегом пахнет!
Я пожал плечами.
— Ничего не чувствую.
— Пахнет, пахнет, — кивнул Митрич. — Есть в воздухе некое снежное ощущение.
Отдохнув, мы подняли сумки и пошли дальше.
А к вечеру и правда выпал первый снег. Я зачерпнул его ладонью и понюхал. Он пах печным дымом, холодом и опавшими листьями.
Вечером Анна Петровна принесла из магазина пакет с селедкой.
Утром приходим на кухню — а селедки нет.
Вышли во двор. Глядим, в снегу под окном появилась неровная дорожка и птичьи следы.
— Вороны утащили, — говорю.
Пошли мы по этой дорожке. Смотрим, возле калитки вороньи следы превратились в кошачьи.
— Тут у них какой-то кот селедку отобрал. Они пытались его отогнать, да не сумели.
Вышли на улицу. У колодца кошачий след сворачивал в сторону, а рядом снег продавили собачьи лапы.
— Здесь кот какую-то собаку увидел и рыбу бросил.
Недалеко от магазина к собачьим лапам прибавились следы сапог, которые исчезали за калиткой Тимофеева.
Посмотрев через забор, мы увидели и самого продавца.
Читать дальше
Русский
язык. 5 класс. Урок № 2б.
§
3. Текст.
Презентация:
1. Текст – это
несколько предложений, связанных по смыслу и расположенных в определенной
последовательности.
2. Тема текста – это
то, о чем в нем говорится.
3. Идея (главная
мысль) текста – это та мысль, ради которой написан текст.
4. Текст имеет или может
иметь заголовок.
Упражнение
№ 36:
Прочитайте
фрагмент рассказа Ю. Коваля «Кувшин с листобоем». О чем этот текст? Какова его
тема?
Ключ:
Тема
текста — листобой (осенний ветер).
Задания
после текста:
1.
Как вы думаете, почему осенний ветер называется «листобой»? Почему рассказчику
захотелось сохранить его? Какова основная мысль текста?
Ключ:
Осенью
ветер сбивает листья с деревьев, отсюда и его название — листобой.
Рассказчику
захотелось сохранить запах осеннего ветра, потому что он напоминал ему о
безвозвратно ушедшем времени, когда пахло сырой землей, опятами, дымом с
картофельных полей.
Основная
мысль текста:
листобой — память об осени.
2*.
Почему рыжики названы в тексте чистодорскими?
Ключ:
Рыжики
названы в тексте чистодорскими, потому что действие некоторых рассказов Юрия
Коваля происходит в деревне Чистый Дор.
Упражнение
№ 37:
Прочитайте
фрагмент сказки А. Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино».
Определите, слова какой тематики преобладают в этом фрагменте.
Ключ:
В
этом фрагменте преобладают слова, связанные с работой столяра:
топорик, тесать, верстак, стружки. (Столяр — рабочий, специалист по
обработке дерева (более тонкой и тщательной, чем при плотничьих работах) и изготовлению
изделий из него.)
Задание
после текста:
·
Объясните,
что означают слова «верстак», «стружки», «топорик».
Верстак
— специальный
рабочий стол для столярной, слесарной и другой ручной работы.
Стружка
— тонкий
узкий слой дерева, металла и т. п., снятый каким-либо режущим инструментом при
обработке поверхности чего-либо.
Топорик
— орудие,
инструмент для рубки и тесания в виде насаженной на деревянную рукоять железной
лопасти с острым лезвием и обухом с другой.
Презентация:
Типы речи (кластер)
1. Описание (описываются
предметы или явления, их свойства).
2. Повествование
(последовательный рассказ о каких-либо событиях).
3. Рассуждение
(доказывается или опровергается какая-либо точка зрения с помощью аргументов).
Упражнение
№ 38:
Определить
типы речи текстов.
Часть
№ 1 – описание (описание дома Дубравки).
Часть
№ 2 – повествование (рассказ о том, как играли дети).
Часть
№ 3 – рассуждение (героиня рассуждает, почему природа красива всегда, а
люди – нет).
Упражнение
№ 39:
Прочитайте
фрагмент книги К. Паустовского «Повесть о жизни». К какому типу речи он относится?
Ключ:
Тип
речи — описание (словесно изображается летнее утро).
Задания
после текста:
1.
Подчеркните одной чертой Выпишите слова, относящиеся к группе
«Растения».
Ключ:
Слова,
относящиеся к группе «Растения»:
Мáльва — травянистое декоративное
растение с высоким стеблем и крупными цветками.
Настурция — травянистое декоративное
растение с крупными оранжевыми цветками.
2.
Какое слово из текста имеет значение «отступать, двигаться назад»?
Ключ:
Пятиться.
3.
Поставьте ударение в слове «струи».
Ключ:
Стрỳи.
Упражнение
№ 40:
Прочитайте
текст бегло, не возвращаясь глазами к уже прочитанным словам и предложениям.
Скажите, кто такие Цыган, Костя и Степаныч.
Ключ:
Цыган — пес лесника Степаныча.
Костя — ветеринар.
Степаныч — лесник.
Задание
после текста:
1.
Внимательно прочитайте текст еще раз. О каком событии в нем рассказывается?
Озаглавьте текст так, чтобы название отражало его тему.
Ключ:
В
тексте рассказывается о том, как медведь пришел к дому лесника, чтобы тот
оказал ему помощь — вытащил занозу из ноги.
Возможный
заголовок — «Необычный пациент», «Медведь — пациент Кости».
Упражнение
№ 41:
Прочитайте
сказку. О чем она? Только ли о том, как встретились в лесу Волк и Заяц?
Ключ:
Эта
сказка не только о том, как встретились в лесу Волк и Заяц: благодаря сказке мы
понимаем, что красота способна примирять врагов (Волк и Заяц заворожено смотрят
на елку необыкновенной красоты: «Она вся искрилась снежинками, переливалась
лунным светом, и казалось, что ее специально убрали к празднику, хотя на ней не
было ни одной елочной игрушки»).
Задания
после текста:
А3:
В
каком абзаце представлен тип речи описание?
Ключ:
В
абзаце № 4 представлен тип речи описание (описывается елка: «Сколько
елок видел он на своем веку, но такой ему видеть не приходилось. Она вся
искрилась снежинками, переливалась лунным светом, и казалось, что ее специально
убрали к празднику, хотя на ней не было ни одной елочной игрушки»).
Упражнение
№ 43:
Восстановите
последовательность предложений, чтобы получился рассказ С. Востокова.
Ключ:
|
№ |
Предложение |
|
1 |
(2) Осенью |
|
2 |
(4) Долго |
|
3 |
(3) Но |
|
4 |
(6) Неуютно |
|
5 |
(1) Но |
|
6 |
(7) Слишком |
|
7 |
(5) Знают |
Домашнее
задание:
Упражнение
№ 44:
переписать, вставляя и подчеркивая пропущенные буквы.