Когда теплоход «Невель» ошвартовался у пассажирского причала в гавани, мы поспешили в каюту второго штурмана В. В. Конецкого, известного писателя-мариниста. Балтийцы не раз встречались с его книгами «Над бельм перекрестком», «Соленый лед», знакомы и с киносценариями «Полосатый рейс», «Путь к причалу» и «Если позовет товарищ».
Естественно, что наши моряки с интересом ждут новых произведений этого автора, тем более что прообразами героев, вполне вероятно, станут балтийцы, поскольку писатель работает теперь на наших судах.
И вот мы уже начинаем традиционное интервью на палубе.
— Когда вы пришли на работу в Балтийское пароходство? На каких судах плавали?
— В пароходстве я еще новичок, и двух лет не работаю. После сдачи техминимума был направлен грузовым помощником капитана на теплоход «Челюскинец». Сделал несколько рейсов, впервые обогнул Западную Европу, побывал во многих портах разных стран. В июле прошлого года пришел на «Невель».
— Как прошел рейс?
— Плавание было не из легких. Довелось познакомиться и со штормами ревущих сороковых широт, и со знойными штилями тропиков. Участвовали мы и в спасении моряков дальневосточного судна «Аргус», наскочившего на рифы, и в «слежении» за семеркой советских космонавтов, совершавших групповой полет на «Союзах». Интересны впечатления от пребывания в Монтевидео, Сингапуре, на Канарских островах и Маврикии, в Гвинейском заливе.
— Как будет отражен рейс в литературе?
— Думаю описать эти события в будущей книге «Соленый хлеб». Это будет первая книга о моряках Балтийского морского пароходства.
— Кто герои вашей будущей книги?
— Я еще ничего не могу сказать о героях, но прообразом одного из них думаю сделать капитана «Невеля» Георгия Васильевича Семенова. Это удивительный человек. В прошлом очень длительном рейсе ему сделали в море операцию — удалили аппендицит. Казалось, человек пойдет на отдых, тем более что ему задолжали не один отпуск. Но Георгий Васильевич остался на своем посту и снова был в рейсе с нами. Наш капитан — очень чуткий человек, с большим уважением к людям. Как судоводитель это прекрасный специалист, влюбленный в свое судно, обладающий спокойствием и стальной выдержкой…
Моряк Балтики. 1970. 7 февраля
Товарищам по перу
Смех сквозь прозу
Краткое пособие для пишущих путевые очерки
Доказывать надо тонко, очаровывать в меру, убеждать горячо: во всем этом и проявляется сила оратора.
Бурное развитие науки и техники породило большое количество средств передвижения. От верблюда до вездехода, от осла до метро, от воздушного шара до ракеты, от обыкновенной ванны, в которой ныне умудряются переплывать Ла-Манш, до лайнера — все к вашим услугам для движения вокруг планеты.
Ведение путевых заметок и последующая их публикация — жанр древний как мир. Автор накопил большой опыт в этом сложном жанре. Склонный с раннего детства к разного рода поучениям, автор ниже делится с коллегами своим опытом.
Принимаясь за книгу путевых заметок, необходимо заранее поднакопить запас смелости, который позволит вам соединять вещи несовместимые. Например, воспоминания о первой любви с заметками о поведении акулы, когда последней вспарывают на палубе брюхо. Мужество такого рода выработать в себе не так просто, как кажется на первый взгляд.
Мужество такого рода принято называть ассоциативным мышлением. Иногда его определяют как безмятежность в мыслях.
Совершенно не обязательно знать, зачем и почему ты валишь в одну кучу далекие друг от друга вещи. Главное — вали их. И твердо верь, что потом, уже по ходу дела, выяснится, к чему такое сваливание приведет.
Как-то, проплывая мимо острова Альбатрос, я вспомнил, что баскетбольная команда на судне носит такое название, потом отметил, что альбатрос — птица, лишенная возможности взлетать с воды. В результате получилась просто отличная глава о том, что баскетбольная команда летать не может.
Несколько раз мне придется настойчиво подчеркнуть важность всевозможных знаний, получаемых со стороны. Помни: даже обрывок газеты, попавший тебе в руки, может украсить текст широтой энциклопедичности. Не только газета, но и обыкновенная запись на стенке уборной иногда дает сильный толчок мысли. Так было со мной в Лондоне…
Был он рыж. Был осторожен, как профессиональный шпион-двойник: получив один-единственный раз по морде радужным хвостом морского окуня, никогда больше к живой рыбе не приближался. Когда начинали выть лебедки, выбирая трал, Жмурик с палубы тихо исчезал и возникал только тогда, когда последняя, самая живучая рыбина в ватервейсе отдавала концы.
Прожил он у нас на траулере около года нормальной жизнью судового кота – лентяя и флегмы. Но потом стремительно начал лысеть, а ночами то жалобно, то грозно мяукать.
Грубоватый человек боцман считал, что единственный способ заставить Жмурика не орать по ночам – это укоротить ему хвост по самые уши. Тем более что у лысого Жмурика видок был действительно страшноватый. Однако буфетчица Мария Ефимовна, которая была главной хозяйкой и заступницей Жмурика, сказала, что все дело в его тоске по кошке. И командованием траулера было принято решение найти Жмурику подругу.
Где-то у Ньюфаундленда встретились мы с одесским траулером. Двое суток они мучили нас вопросами о родословной Жмурика, выставляли невыполнимые условия калыма и довели Марию Ефимовну до сердечного припадка. Наконец сговорились, что свидание состоится на борту у одесситов, время – ровно один час, калым – пачка стирального порошка «ОМО». Родословная Барракуды – так звали их красавицу – нас не интересовала, так как Жмурик должен был, как мавр, сделать свое дело и уходить.
Я в роли командира вельбота, Мария Ефимовна и пять человек эскорта отправились на траулер одесситов. Жмурик сидел в картонной коробке от сигарет «Шипка». Вернее, он там спал. Пульс восемьдесят, никаких сновидений, никаких подергиваний ушами, моральная чистота и нравственная готовность к подвигу. Но на всякий случай я взял с собой пятерых матросов, чтобы оградить Жмурика от возможных хулиганских выходок одесситов – с ними никогда не знаешь чем закончится: хорошей дракой или хорошей выпивкой.
Мы немного опаздывали, так как перед отправкой было много лишних, но неизбежных на флоте формальностей. Например, часть наших считала неудобным отправлять Жмурика на свидание в полуголом, облысевшем виде. И на кота была намотана тельняшка, на левую лапу прикрепили детские часики, а на шею повязали черный форменный галстук. Я был категорически против украшательства. Не следует обманывать слабый пол, даже если его представителя зовут Барракудой. Со мной согласилось большинство, и Жмурик поехал к Барракуде старомодно обыкновенный.
Накануне Жмурику засовывали в пасть вяленый инжир и шоколад, – впрочем, перечислить все моряцкие глупости и пошлости я не берусь. Приведу только слова наказа, которые проорал капитан с мостика: «Жмурик, гак тебя и так! Покажи этой одесситке, где раки зимуют!» Каким образом Жмурик мог показать Барракуде зимовку раков, скорее всего, не знал даже наш бывалый и скупой на слова старый капитан.
И вот после неизбежных формальностей мы наконец отвалили.
Рядом со мной сидела помолодевшая и посвежевшая от волнения, мартовских брызг и сознания ответственности Мария Ефимовна. В авоське она везла коллеге на одесский траулер пакет «ОМО» лондонского производства. А на коленях у нее была картонка со Жмуриком. Я уже говорил, что кот спокойно спал. Он как-то даже и не насторожился от всей этой суеты, которая напоминала суету воинов перед похищением сабинянок. Здесь коту помогала врожденная флегматичность, к которой бывают, как мне кажется, склонны и рыжие мужчины: рыжие и выжидать умеют, и прыгать внезапно.
К сожалению, меня не насторожила обстановка на борту одессита. Просто я другого и не ожидал. Вся носовая палуба кишмя кишела одесситами. Между трюмами было оставлено четырехугольное пространство, обтянутое брезентовым обвесом на высоте человеческого роста. Оно напоминало ринг. Барракуда была привязана на веревке в дальнем от нас конце ринга. Она оказалась полосатой, дымчатой, обыкновенного квартирно-коммунального вида кошкой. Не думаю, что ее невинность, даже если о невинности могла идти речь, стоила такой дефицитной вещи, как пачка «ОМО» лондонского производства.
Как всегда в наши времена, при любом зрелище вокруг толкалось человек двадцать, что было явно нескромно, – но чего можно ожидать от одесских рыбаков в такой ситуации? Чтобы они все закрылись в каюте и читали «Хижину дяди Тома»? Ожидать этого от одесситов было по меньшей мере наивным. Поэтому я спокойно занял место, отведенное для нашей делегации, и сказал, что времени у нас в обрез.
И вдруг Жмурик показал, где зимуют раки. И показал он это место не только Барракуде, но и всем нам.
Когда картонку поставили внутрь ринга на стальную палубу и когда кот сделал первый шаг из коробки и увидел Барракуду, то не стал выжидать и сразу заорал.
У одного известного ленинградского романиста я как-то читал про козу, которая «кричала нечеловеческим голосом». Так вот, наш Жмурик тоже заорал нечеловеческим голосом, когда первый раз в жизни увидел одесситку с бельмом на глазу.
От этого неожиданного и нечеловеческого вопля все мы, старые моряки, вздрогнули, а один здоровенный одессит уронил фотоаппарат, и тот полыхнул жуткой магниевой вспышкой.
Долго орать Жмурик не стал и, не закончив вопля, подпрыгнул над палубой метра на два строго вверх. У меня даже возникло ощущение, что кот вдруг решил стать естественным спутником Земли, но с первого раза у него это не получилось. И, рухнув вниз, на стальную палубу, он сразу запустил себя вторично, уже на орбиту метра в четыре. Таким образом, неудача первого запуска его как бы совсем и не обескуражила.
Надо было видеть морду Барракуды, ее восхищенную морду, когда она следила за этими самозапусками нашего лысого, флегматичного Жмурика!
Я знаю, что мы не используем и десяти процентов физических, нравственных и умственных способностей, когда существуем в обыкновенных условиях. И что совсем не обязательно быть Брумелем, чтобы прыгать выше кенгуру. Достаточно попасть в такие обстоятельства, чтобы вам ничего не оставалось делать, как прыгнуть выше самого себя, – и вы прыгнете, потому что в вашем организме заложены резервы. И Жмурик это демонстрировал с полной наглядностью. Просто чудо, что он не переломал себе всех костей, когда после третьего прыжка рухнул на палубу минимум с десяти метров.
Я никогда раньше не верил, что кошки спокойно падают из окон, потому что умеют особым образом переворачиваться и группироваться в полете. Теперь я швырну любого кота с Исаакиевского собора. И он останется жив, если при этом на него будет смотреть потаскуха-одесситка Барракуда.
Труднее всего передать го, что творилось вокруг ринга. Моряки валялись штабелями, дрыгая ногами в воздухе, колотя друг друга и самих себя кулаками, и, подобно Жмурику, орали нечеловеческими голосами. Такого патологического хохота, таких визгов, таких восхищенных ругательств я еще нигде и никогда не слышал.
Когда Жмурик без всякого отдыха ринулся за облака в четвертый раз, стало ясно, что пора все это свидание прекращать, что траулер перевернется, а матросня лопнет по всем швам. Капитан-одессит говорить тоже не мог, но знаками показывал мне, чтобы мы брали кота и отваливали, что он прикажет сейчас дать воду в пожарные рожки на палубу, чтобы привести толпу в сознание, что необходимо помнить о технике безопасности.
Ладно. Каким-то чудом мне удалось засунуть под падающего уже из открытого космоса Жмурика картонную коробку из-под «Шипки». Потом мы все навалились на крышку коробки и попросили у одесситов кусок троса, потому что Жмурик и в коробке пытался запускать себя на орбиты в разные стороны, продолжал мяукать, и выть, и крыть нас таким кошачьим матом, что сам кошачий бес вздрагивал.
Боцман-одессит дал нам кусок веревки, взял за эту веревку расписку – так уж устроены эти боцмана, – и мы поехали домой, какие-то оглушенные и даже как бы раздавленные недавним зрелищем.
Жмурик притих в коробке: очевидно, он пытался восстановить в своей кошачьей памяти мимолетное видение Барракуды, которая растаяла как дым, как утренний туман, без всякой реальной для Жмурика пользы.
Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
«Многие уже годы хотел поклониться вашей доброй бесконечно мужественной работе тчк уверен ваша литературная работа есть русская проза нашего сегодняшнего дня тчк возвращайтесь живым ваш ленинградский должник Виктор Конецкий».
В этой телеграмме – не отправленной, на почтамте у меня ее не приняли – его представление о долге писателя. Видеть самому и свидетельствовать об увиденном.
«Если бы я был настоящим русским писателем, то должен был видеть своими глазами, что мы там творили, и написать об этом».
Все книги, посылаемые им в Афганистан по просьбе воевавших мальчиков, возвращались назад. И я тому свидетель.
О степени честности освещения афганской войны я Конецкого не спрашивала. Уже знала, что он скажет: «Ты пойди и сама попробуй!»
Так же он сердился, когда я недоумевала, отчего он так терпелив в разговоре с убежденными сталинистами. «Сталин – сволочь. Но не мне воевавших судить… Да он партбилет получил под Сталинградом… Пойми же это! Под Сталинградом! Я плов жрал в это время во Фрунзе…»
Судил только «убежденных идиотов», воспитывающих молодежь на ложных идеалах. «Это все равно, что бандершу из публичного дома пустить в институт благородных девиц», – клеймил Конецкий бесстрашного коммуниста и преподавателя Нину Андрееву.
Когда я стала готовить собрание сочинений Виктора Конецкого к публикации, он отказался перечитывать свои книги: «Иначе я захочу все переписать заново. А мои книги – это факт моей биографии. Пусть будут документом времени».
Виктор Викторович не стремился понять современную новейшую литературу Книги, которые я ему подсовывала, листал лениво. «Скучно…» «Они никого не любят… Только себя».
Он был человеком другой культурной эпохи, и это его вполне устраивало.
Конецкий не скрывал и непонимания «великих» – например, Пастернака и Набокова. Думаю, ему была не понятна не столько их литература, сколько линии их жизни.
За литературу не переживал, потому что был уверен: кто обречен писать, тот писать будет. Переживал за тех, кого забыли.
Без всякого преувеличения скажу: в последние годы самым счастливым днем для Виктора Викторовича был зимний день 2000 года, когда я прочитала ему сообщение в «Литгазете» о том, что учреждена премия имени Ю. П. Казакова за лучший рассказ. «Вспомнили!.. Я всегда знал, что так будет…» Десятки раз просил перечитать крошечную заметку…
Конецкий был строг к своим товарищам по литературе.
Себя, к слову сказать, называл «средним русским писателем». Успех своих книг объяснял тем, что их главный герой – море. «А море всегда будет интересовать читателей, особенно молодых. Как любая стихия…»
Литература для него начиналась с личности пишущего.
«Творению предпочитаю творца» – эти цветаевские слова непременно приводились им в разговоре о том или ином авторе как главный аргумент «за» или «против» его прозы.
Раздражался, например, на морячков, хваливших «Капитальный ремонт» Соболева. Из библиотеки Конецкого весь Соболев перекочевал в мусорное ведро, когда он получил документальное подтверждение стукачества Соболева…
«Стыдно признаться, что однажды он нам с Юрой руку протянул. И мы ее пожали…»
Виктор Конецкий писал о Цветаевой и Ахматовой, сохранивших исключительное достоинство в «невегетарианские» времена. Из сотоварищей выделял Казакова и Фазиля Искандера. Всегда помнил Виталия Семина, Виктора Курочкина…
Часто вспоминал, как Курочкин на съемках фильма «На войне как на войне» бросился наперерез танку – не киношному: советские танки шли на Прагу…
Кажется, Н. Крыщук назвал прозу Конецкого «прозой поведения». Это относится ко всем писателям, которых почитал Виктор Викторович.
«Мы критиковали друг друга только за художественность прозы, хорошо написано или нет. Идейная позиция не обсуждалась, она была единой и несомненной», – говорил Конецкий, вспоминая Юрия Казакова…
Казаков и Конецкий мечтали «возродить и оживить жанр русского рассказа»…
И сегодня можно сказать, что им это удалось. Каждому по-своему.
7
«Ничего не надо выдумывать. Жизнь сама подбрасывает сюжеты…» — говорил Виктор Викторович. С ним только так и бывало.
История, о которой он не написал, началась в 1985 году, накануне последнего рейса в Арктику на т/х «Кингисепп».
Звонок в дверь. Виктор Викторович открыл дверь сразу – никогда не спрашивал, кто пришел. На пороге стоял незнакомый человек. Представился киносценаристом: «Пишу сценарий о русском балете начала века. Ваша мать, я слышал, танцевала в труппе Дягилева?» Гость приятно удивил своей информированностью.
Будучи человеком интеллигентным, Конецкий предложил ему пройти, показал фотографии и документы матери, связанные с балетным периодом ее жизни. И, оставив гостя рассматривать их, пошел на кухню приготовить кофе.
После недолгого разговора, когда гость ушел и настала пора собираться в рейс, Виктор Викторович не обнаружил в верхнем ящике письменного стола, где всегда хранил документы, своего удостоверения члена СП. И это не стало бы большой бедой – документы можно восстановить.
Но! Через некоторое время – Конецкий уже вернулся из рейса – из самых разных городов страны ему стали звонить незнакомые люди с требованием вернуть взятые в долг деньги.
Из разговоров с пострадавшими вырисовывалась картина – некто, внешне отдаленно напоминавший Виктора Викторовича, приходит под разными предлогами в дома писателей, как правило не столичных, и, прощаясь, просит в долг 50—100 рублей, мол, поиздержался…
Договариваясь о встрече по телефону, наглец всегда проверял – встречался ли лично с Конецким человек, в дом которого он идет, или нет. Занятно, что почти никогда на просьбу о деньгах он не получал отказа. Удивительно доверчивый у нас народ! Конецкий сразу понял, что его «двойник» – тот самый «киносценарист». Но помочь пострадавшим не мог ничем, тем более что сам был в их числе – видимо, до сих пор многие уверены в его непорядочности.
«Ну и пусть, сами виноваты, – комментировал ситуацию Виктор Викторович, – наивные дураки»
Кстати, больше 50 рублей жулик «не занимал», ибо, как выяснилось в конце этой истории, это уже совсем другая «статья».
Пока «двойник» орудовал в Кишиневе и на Украине, Конецкий бездействовал. Но однажды ему позвонила Елена Соловей, актриса театра Ленсовета, и долго извинялась, что не смогла при встрече одолжить ту сумму денег, которую Виктор Викторович просил.
«Звоните в милицию, срочно!» – кричал Конецкий. Из расспросов стало ясно, что некий «сценарист» предложил актрисе работу в картине о русском балете, а после «делового» разговора сказал, что идет во французское посольство, и попросил деньги «на цветы». Немного денег она дала и рассказала о странном сценаристе Игорю Владимирову, главрежу театра. Тот воскликнул: «Похож на „голубого“, вы говорите… Какой Витька „голубой“, да я его сорок лет знаю! Звоните Конецкому».
Как позже выяснилось, в тот же день «двойник» оказался в доме композитора Гаврилина и тоже просил денег, а когда хозяин предложил ему подождать жену – мол, у нее все деньги, – украл часы в прихожей и скрылся.
Стало очевидно: «двойник» обнаглел, орудует, уже ничего не боясь, в Питере и потому надо обращаться «куда положено».
Довольно скоро в милиции Конецкого прозвали «братом лейтенанта Шмидта» – его «двойника» ловили долго и безуспешно. А вот писательское удостоверение вернули быстро. В аэропорту была облава. Жулик бросил удостоверение во время проверки документов, а сам скрылся…
Погорел он на собственной беспредельной наглости – в переходе на Невском обратился к проходящему военному моряку с просьбой дать денег «на выпивку». Тот сказал, что денег с собой у него нет, но если «Конецкий» придет поутру на Исаакиевскую площадь, то деньги будут. Не будь дураком, капитан 3 ранга набрал номер телефона настоящего Конецкого и быстро выяснил, что к чему.
Конечно, в милиции не верили в то, что «двойник» придет в назначенный час. Но на взятие поехали. «Брал» его Аркадий Крамарев.
Потом следователь – женщина – рассказывала, как ей было жалко этого несчастного человека: снимал какой-то угол, сам абсолютно нищий, отец – бывший военный, – после того как сына посадили в первый раз за воровство, не выдержав позора, покончил с собой. Нетрудно представить, каково было мошеннику сидеть впервые, да еще с его наклонностями…
По делу «Конецкого» получил он три года.
А накануне освобождения прислал Виктору Викторовичу письмо, что, мол, ошибки свои осознал, хочет исправиться и начать новую жизнь, а потому просит о моральной поддержке.
В нашей прихожей появился нож. Конецкий воткнул его в мягкий дерматин внутренней двери на случай прихода «братишки».
И гость пришел.
Когда я открыла дверь, то сразу догадалась, кто передо мной. Никакого, даже отдаленного сходства с Конецким в нем не было – разве что оба невысокого роста и худощавые. А стоял он «в третьей позиции», видимо, поэтому я и догадалась, кто гость. Открывать рот я ему не советовала…
«Я поклялся, что, если он заявится, я его убью. Но, на его счастье, дверь открыла Татьяна. Она и стояла между нами… Я ему только на словах сказал, что о нем думаю…» – пересказывал Аркадию Григорьевичу финал этой истории Конецкий.
На самом деле Виктору Викторовичу было жаль несчастного, и бешенства к нему он давно уже не испытывал…
8
«На нас сегодня никто не свалится?» – частенько спрашивал-просил Виктор Викторович в последние годы. Его устраивала незамысловатая семейная жизнь с ее тихими радостями – утренним кофе, послеобеденным сном, затянувшимися за полночь беседами обо всем на свете, пластинкой Окуджавы, моим сидением за компьютером и долгими занятиями живописью…
В определенном смысле эти слова были приговором нам обоим. Стремление к бурной деятельности отличало Конецкого долгие годы. И всю жизнь он прожил, ощущая себя на мостике капитанской рубки.
Читаю как-то ему «Хандру»: «Но Геннадий Петрович потерял юмор. Ему было страшно от мысли, что каждый день, когда не было праздника развития или углубления духа, – потерянный день. Ему казалось, что с возрастом количество таких дней растет и растет. И что он видит вокруг себя все больше и больше дураков».
– Это я написал?.. Готов подписаться…
Двенадцать лет жизни – последних – больницы, госпиталя, медсестры на дому… Операции, интенсивная терапия… Иглоукалывание, капельницы… Поликлиники, аптеки, поиски снотворного…
И боль, боль, боль, боль…
«А нужно ли было мне доживать до этого распада и проходить все эти муки?..» – спрашивал он меня. Что я могла ответить?
«К тому же старость очень некрасива…»
В последние годы: разговоры о мосте Лейтенанта Шмидта, продуман путь «ухода» во всех деталях – записка, номер трамвая, «найдут через несколько месяцев где-нибудь у Стрельны». Но – «я никогда не заставлю тебя это пережить».
Всегда помнил, как любимая тетушка Матюня, умирая в блокадной ледяной комнате, молилась и благодарила Бога за муки, которые он ей послал…
Виктор Викторович рос и воспитывался в глубоко религиозной семье, где вера выражалась и в словах, и составляла сокровенную основу внутренней жизни.
Он любил Иисуса, как мы любим своих близких.
Мать верила в «сурового» Бога, который накажет за все и вся. Конецкий так не считал. Он был готов платить по счетам всегда. Но вера не избавляла его от излишних вопросов к Господу и позволяла задумываться над противоречиями жизни и веры.
В июле 1990 года мы поплыли на Валаам – инициатива исходила от меня. Рейс паломнический. Народ на теплоходе «Короленко» был не случайный. Перед ужином молитва. Долгая заутреня в Спасо-Преображенском соборе. Виктор Викторович был серьезен, погружен в себя. Вдруг – целый монолог батюшки о неугодном церкви… Рерихе. Виктор вышел из храма. Потом нашла его сидящим у собора на траве – курил и ругался: «Рерих им, видишь ли, плох… Пойду-ка на судно, с капитаном познакомлюсь».
Валаам видел лишь с борта теплохода.
Внешняя роскошь храмов и служб его особо не волновали. Батюшки, которых встречал на светских вечерах, вызывали раздражение. Так же как и государственные мужи, прикладывающиеся к руке Патриарха под стрекот телекамер.
«Мне всегда ближе деревенский попик, у которого штук десять сопливых детишек и жена на сносях, а он в любую погоду исповедует старух и поддерживает их как может, ибо больше поддержать их некому… Нашему народу мало набить брюхо, ему еще идею подавай, а ею может быть только религия – это и есть способ существования русского народа. Церковь вернется в нашу жизнь, беда в том, что в душе пусто… Да и у церкви – тоже кадровый вопрос…» – запись из моего дневника.
Семнадцать лет нашей жизни прошли под монологи Виктора Викторовича о смерти…
«Да ты не бойся, – успокаивал меня наш друг и однокашник Виктора Марат Кржижановский в начале нашего брака, – он мне расписку дал – нам было лет по тридцать, что не доживет до сорока лет… И живем…»
У Довлатова потом наткнулась: «Подрались Конецкий с Базуновым – кто из них смертельнее болен…» Конецкому было под пятьдесят тогда…
Он говорил, что не доживет до шестидесяти лет, до шестидесяти пяти, семидесяти…
Он гнал от себя мысль о смерти, ненавидел ее, грозил ей палкой, боялся, звал, готовился к ней…
В начале болезни в отчаянии я пускалась искать спасение в самых неожиданных местах. Однажды читатель Виктора Викторовича предложил отвезти мужа в Пушкин, где принимала какая-то целительница. Ведет группы в несколько человек, лечит гипнозом. Привезли. Меня в кабинет не пустили. Через час Конецкий пулей вылетел из помещения, и я надолго погрузилась в не самые ласковые слова могучего русского языка. Оказалось, что свой сеанс целительница начала словами: «Закройте глаза. Сегодня мы лечим придатки. И пускай мужчин это не смущает. У них тоже похожие с нашими проблемы…»
«И что же ты остался, целый час терпел этот бред?» – робко спросила я. «Так я же русский писатель…» – сказал обессиленный чужой дурью Конецкий.
Он не раз говорил, что чувство юмора с годами уходит куда-то в глубину души. «Можно напрячься и пошутить, но не хочется».
Спасение было в работе. В моем несокрушимом оптимизме и его мудрости.
«Вкалывать, вкалывать, вкалывать», – требовал Конецкий от меня, от других, полагая, что терпение и труд все перетрут. И я доставала старые папки из шкафа и перепечатывала груды пожелтевших бумаг, рылась в архивах, добывая свидетельства его юности и «деятельной части жизни».
«А теперь пройдись пером Мастера», – требовала уже я от мужа.
И он, тяжело больной, напрягался. Давно забытый материал волновал, будил воспоминания об ушедших капитанах, товарищах и читателях, согревавших его своей дружбой, благодарностью и откровенностью.
Виктор Викторович боялся самоповторов… И повторялся – главное было уже прожито. Память возвращала и возвращала его к тому, что осталось за кормой, – еще раз пережить…
Так появились «Кляксы на старых промокашках», «Огурец навырез», «ЭХО», «Последний рейс», «Столкновение в проливе Актив-Пасс».
«Я не написал и малой доли того, о чем хотел бы рассказать. Долги отдаю…» – с горечью говорил Виктор Викторович, понимая, что в смысле художественности книги недотянул. Но понятие «долг» было равнозначно понятию «работа». И надо было успеть…
А ведь совсем недавно, думала я, не ты ли, Витя, кричал в ярости: «Я никому ничего не должен! Оставьте вы все меня в покое!!!»…
Болезни и старость диктовали Конецкому свои правила игры…
«На фабуле 79-го года я, по сути, и бросил писать морские книги. Молодым, сменившись с вахты в четыре часа ночи и „позавтракав“, умудрялся еще часа два печатать в каюте „заметки“ – всякое случившееся и надуманное за прожитые сутки. Нынче работает возраст. Сменился с вахты – рога в подушку…» – писал в дневнике последнего рейса Виктор Викторович…
Тогда, еще ведя дневники, он не знал, что, по большому счету, потеряв море – сразу же потеряет и свою интонацию… Что сумерки, в которые он погрузится, сгустятся до мрачной тьмы… И со всем этим ему придется жить.
Он еще искал поле деятельности – предстоял юбилей флота, и, больной, он ездил в Москву учреждать общественный Совет «300 лет Российскому флоту», писал письма разным флотским людям, подтягивая народ к флотским проблемам…
О нем снова вспомнили – оказывается, еще жив, курилка! – приезжали поговорить и главком ВМФ, и командующие флотами, и наши адмиралтейские адмиралы.
Это были близкие ему люди.
Внимание морского народа было дорого. «Значит – читали. Молодые-то меня не знают», – говорил Виктор Викторович.
Молодые писали тогда, что «репутация большого писателя Конецкого так же загадочна, как соответствующая репутация Гранина». А когда Виктора Викторовича не стало, вдруг «ощутили явственный запах прощания: дыхание навсегда, безвозвратно уходящей эпохи, чьи вещи и имена заслуживают не борьбы, а почтительной памяти и понимания»…
9
Виктору Викторовичу казалась сомнительной моя мысль о том, что не писатель выбирает жанр, а жанр его.
«Мои путевые записки появились только потому-что я плавал. В море не напишешь роман… В море я художественное не писал. Я работал…»
Гордился он не книгами. И сомневался, что они его переживут.
Цену своим книгам при этом знал прекрасно.
Любовью читателей Виктор Викторович был избалован. Он, как, может быть, никто из писателей своего поколения, полно вложил в свои книги подлинную биографию – профессиональную и духовную. Его хорошо понимают те из читателей, кто читает и перечитывает его книги, заглядывая при этом в собственную душу Талант редкий. А он любил именно такого читателя.
Как-то заметил: «Мои настоящие читатели никогда не приходили в мой дом. Между писателем и читателем должна быть дистанция. Ее не должно быть на бумаге».
Своей главной профессией Виктор Викторович считал морскую.
Десятки людей, спасенные им лично во время службы на Северном флоте, были конкретной реальностью, а не такой эфемерной штукой, как «любовь народа»…
Больше, чем дела литературные, его беспокоили северный завоз, состояние нашего ледокольного флота и гидрографии, боеспособность Военно-морского флота.
Лев Аннинский назвал Виктора Конецкого «писателем глобальной тревоги». Он прежде всего, я думаю, был человеком глобальной тревоги. Из тех, кто мучается не творчеством, а самой жизнью.
«Просто я видел мир и знаю наверняка, куда мы плывем…» — отвечал он на это.
В первые дни нашего знакомства – в 1985 году – Виктор Викторович сказал: «Самый страшный вопрос для России национальный. И очень скоро вы почувствуете это на себе». – «?..» – «Я видел Русский Север, как добивают и спаивают коренное население… Они долго будут терпеть? И Кавказ, рано или поздно, взорвется…»
Умирал с мыслью, что «Россия скоро развалится».
Прибило Виктора Конецкого к морю случайно. Море – полюбилось, стало и работой, и радостью. Оно стало и спасением.
«Смотришь на эту безбрежную гладь, и с души уходит вся муть…» — эти слова, написанные давно, Виктор Викторович повторил незадолго до своего ухода в предисловии к книге московского мальчика, погибшего у Белого моря…
Виктор Конецкий был человеком серьезных морских знаний и богатейшего воображения. Люди моря – все – независимо от званий и морской специальности для него родные люди. Если на море происходит трагедия, то это его судно идет, он стоит на вахте, он погибает в горящем отсеке.
Когда погиб «Курск», я дневников не вела. Остались лишь короткие записи нескольких дней – первых дней ожидания:
«14.08.2000 года. В. не отходит от ТВ – затонула ПЛ „Курск“. У В. одни вопросы: скорость, с которой провалилась ПЛ? какова сила удара о грунт? каков сам грунт в месте затопления: ил, глина, камень? почему затоплен 1-й отсек? Очевидно, ПЛ провалилась с дифферентом на нос. Почему не сразу был выброшен аварийный буй? как осуществляется связь с лодкой? Лишь вечером стало известно (позвонили с СФ), что авария случилась в субботу в 11 ч. 38 мин.
15.08. Звонил Игорь Коц, просил прокомментировать ситуацию для „КП“. В. отказался: „Я лежу на диване у ТВ, а там люди гибнут“ (в том, что есть жертвы, у него сомнений нет). Сказал, что они в аду, и он может лишь молиться.
16.08. На лодке ни звука. Я надеюсь, что люди живы. В.: „Кислорода у них уже нет“. Звонок дамы – представляет испанский журнал: „800 долларов, если напишете статью о ПЛ за два дня“. Послал. В промежутках между новостями пытаюсь читать записные книжки Блока. Блок искренне считал себя средним поэтом. Как и В. Как это естественно для настоящих. В. на это: „Наоборот, большинство писателей, что я знал, себя завышали. От Арагона до Нагибина“.
17.08. На столике В. записка: „Если море являлось и является для человека средой, чуждой его естеству, то плавание в толще океана можно и должно сравнивать только с космосом. И никогда ни при какой технике и науке 100 % страховки здесь не было и не будет, ибо само человеческое существо несовершенно“. В. склоняется к версии о теракте или столкновении…»
Когда хоронили погибших на «Курске», Виктор Викторович встал, перекрестился и, глядя в телевизор, тихо, но твердо сказал: «С вами и я умер». Может быть, поэтому скорбел молча, мучаясь… Не многие были посвящены потом в его размышления о случившемся.
И понимал тех, кому было так же больно, и матерей погибших, и адмиралов, которых не бил лишь ленивый.
«Вина всегда на капитане, – говорил он – Даже когда его прямой вины нет вовсе. И это не обсуждается. Но кто знает, какое оно, капитанское одиночество, как с этим жить – языком трепать не станет…»
Комиссия Клебанова раздражала до колик.
А я думала о сыне, которого он запретил себе иметь.
И вспоминала рассказ Виктора о том, как мать, Любовь Дмитриевна, рано поняла его одаренность. Было Вике лет шесть. Матушка везла детей в Никольский, трамвай набит битком, с трудом вышли у собора. Вика, застегивая раздерганное пальтишко: «Фу ты, как под Измаилом!» Любовь Дмитриевна помнила эти слова всю жизнь и гордилась своим «дорогим мальчонкой»…
Море Виктору Викторовичу снилось постоянно.
«Приснилось, – рассказал как-то, – что сижу в ресторане с прекрасной женщиной. Вешаю ей лапшу на уши. А она вдруг мне так серьезно говорит: А я ведь, Виктор Викторович, капитан. Пойдете со мной в Арктику старпомом?“ Я?!! С бабой?!! В Арктику?!! Да никогда!!! В ужасе проснулся…»
Последний сон: «Опять плыл. Такие фортели выкидывал, чтобы войти в шлюз…»
10
Хрудно писать о самых близких. Виктор Викторович сокрушался, что никогда – по большому счету – так и не написал о тех людях, которых больше всего любил, – родителях и брате, друзьях Юле Филиппове, Леве Шкловском…
После его ухода, в записке, адресованной только мне, приложенной к завещанию, прочитала: «Когда умру, увидишь, как много было у меня друзей. Будут писать, как много пил. Как ты ненавидела мое пьянство. Это будут не друзья. Друзья не напишут. Им будет больно…»
Да, если и напишут, то о другом, – подумала я. Ведь для очень многих людей Виктор Конецкий и вся его жизнь были подтверждением правильности их собственных путей-дорог, тайных страданий, негромких надежд.
Я часто бываю на кладбище. Случается, по выходным меня сопровождают наши друзья-товарищи. «Никто пути пройденного у нас не отберет», – тихо произносят над могилкой. Других слов не говорится…
Сохранить в себе интонацию нашей с Виктором Викторовичем жизни, переживания семнадцати лет, их радость и боль – это важно и желанно для меня…
…Все значительные события в моей жизни приходятся на март. Я родилась в марте, познакомились с Виктором Викторовичем в марте. В марте потеряла самых дорогих мне людей, отца и мужа, двух воинов – Валентина и Виктора…
И не удивилась, что свидетельство о регистрации Морского фонда имени Виктора Конецкого было назначено получить 3 марта сего года. В день нашего знакомства с Виктором Викторовичем.
По дороге домой, в метро, листая «Литературку», узнала, что в этот день отмечается Всемирный день писателя…
Декабрь 2002 г. – март 2003 г.
Виктор Конецкий Как я первый раз командовал кораблем
«Секретно. Командиру „СС-4138“
лейтенанту Конецкому В. В.
Капитан-лейтенанта
Дударкина-Крылова Н. Д.
РАПОРТ
Настоящим доношу до Вашего сведения по пожарной лопате No 5. При обследовании пожарной лопаты No 5 мною установлены нижеследующие отклонения от приказа Главнокомандующего ВМС СССР:
1. Черенок лопаты короче стандартного.
2. Насажен плохо, качается.
3. На конце черенка нет бульбы.
4. Трекер лопаты забит тавотом.
5. Щеки лопаты ржавые, не засуричены.
6. Лопата не совкового типа.
7. Черенок лопаты не входит в держатели на пожарной доске.
8. Лопата на пожарном стенде вследствие этого не закреплена, а держится черт как.
9. Лопата не окрашена в красный цвет.
10. На лопате нет бирки о последней проверке.
11. На лопате отсутствует инвентарный номер.
12. Лопата не учтена в приходо-расходной книге.
13. Лопата не включена в опись пожарной доски.
14. Лопата висит не на штатном месте. Далеко от места будущего пожара.
15. При опробовании — лопата сломалась.
16. Сломанная лопата не была внесена в акт списания.
17. Лопата не исключена из описи пожарной доски.
18. Нет административного заключении о причине поломки лопаты.
19. Нет приказа о наказании виновника поломки лопаты.
20. Лопата и до поломки превышала по весу норматив на 11 кг 250 г.
21. Лопата не была закреплена за конкретным матросом боевого пожарного расчета.
22. В процессе эксплуатации лопата неоднократно использовалась не по прямому (пожарному) назначению. Дознанием установлено: в зимних условиях ею чистил снег на палубе боцман, старшина I статьи Чувилин В. Д. Тогда же ею были нанесены побои боцману, старшине I статьи Чувилину В. Д. А 08 марта пожарная лопата использовалась на демонстрации для несения на ее лотке портрета женского исторического лица.
Вывод. Ввиду окончательной поломки лопаты — заводской No 15256 (корабельный No 5) — признать дальнейшее ее использование для боевых и пожарных нужд невозможным. Стоимость шанцевого инструмента списать за счет боцмана, старшины I статьи Чувилина В. Д.
Для определения стоимости лопаты (черенок, тулейка, наступ, лоток) создать комиссию в составе 3 (трех) офицеров, включая начальника медико-санитарной службы старшего лейтенанта Захарова А. Б.
Проверяющий: капитан-лейтенант
Дударкин-Крылов Н. Д.
Порт Архангельск.
Борт «„СС-4188“„ июля 08 дня 1953 г.“
С автором этого секретного документа я и собираюсь познакомить вас ближе.
1
Все вышли в искпедицию
(считая и меня),
Сова, и Ру, и Кролик,
И вся его семья.
Винни-Пух
«16 ИЮНЯ 1953 г. СССР. СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ.
УПРАВЛЕНИЕ КАДРОВ.
Тов. лейтенант, на Ваше письмо от 09.06.53 г. сообщаю, что оснований для перевода Вас на Тихоокеанский флот нет. В дальнейшем по вопросу прохождения службы прошу обращаться по команде в соответствии со ст. 5 Устава внутренней службы Вооруженных Сил Союза ССР. ВРИО НАЧАЛЬНИКА УПРАВЛЕНИЯ КАДРОВ СФ КАПИТАН II РАНГА ЕВСЕЕВ».
Самый не освещенный пока в мировой прессе период моей жизни (из-за врожденной скромности) — военная служба на Северном флоте.
Есть срок давности. Прошло больше тридцати лет. Можно кое-что вспомнить. Я служил на военных спасателях, но серьезные аварии случаются редко. И главная работа — буксировка или судоподъем, то есть извлечение из морских глубин затонувшего железа.
Безнадежно скучно было летом. Стоишь в какой-нибудь удаленной от цивилизации бухточке на якоре. Без связи с берегом. За бортами десятки понтонов — ржавые железные бегемоты, опутанные пуповинами воздушных шлангов.
Под килем когда-то погибшее судно.
О том, кому на этом судне не повезло, не думаешь.
Работают водолазы и такелажники, а ты занимаешься боевой и политической подготовкой. То есть объясняешь матросам про дубовые лесополосы и коварство академика Марра. А матросы у тебя настырно интересуются причиной самоубийства Маяковского: «Это правда, товарищ лейтенант, что он венериком был?»
Коли я уж так с ходу расхристался, то объясню все-таки, почему написал тогда письмо в кадры Северного флота с просьбой о переводе на Камчатку.
Конечно, кромешная скука от теоретических занятий с матросами и монотонность судоподъемных работ свою роль сыграли, но истинные причины были серьезнее.
Поднимали мы австралийский транспорт «Алкао-Кадет» возле мыса Мишуков. В сорок втором году австралиец затонул, получив прямо в дымовую трубу полутонную немецкую бомбу.
Поднимали его трудно. Транспорт хотел покоя и не желал возникать обратно на свет божий из тишины и мягкого сумрака морской могилы.
Наконец все-таки наступил волнительный и торжественный момент продувки понтонов. И из бурлящих вод, обросший водорослями, занесенный илом, в гейзерах воды и струях травящегося из понтонов воздуха возник потревоженный от вечного сна пароход — огромное морское чудо-юдо. Защелкали фотоаппараты, заорали «ура», вскинули над головами чепчики, -матросики летом на Севере именно чепчики носят. Выждали положенные мгновения и полезли на утопленника за чем-нибудь полезненьким. Спасение на водах всенепременно связано с таким постыдным фактом — такое было, есть и будет. Ибо спасателям извечно кажется, что они имеют чистой воды моральное право «на некоторое количество сувениров» — так скажем для приличия.
Я пробрался в штурманскую рубку транспорта. И обнаружил среди ржавого железа какие-то черные и мерзко скользкие кипы. Пхнул сапогом одну — она развалилась, а в середине проглянула прилично сохранившаяся бумага. Оказались австралийские навигационные пособия, вахтенные журналы, лоции — слипшиеся, спрессованные тяжестью морской воды, как бы обугленные по краям страницы. Тут я и забыл про то, что хотя любопытство не порок, но все-таки большое свинство. Набил полную пазуху мокрыми документами и вдруг услышал сперва гудок, а потом аварийные тревожные свистки и ощутил под ногами дрожь металлического покойника.
Всех спасателей мгновенно сдуло с этого «Алкао-Кадет».
Хорошо помню, как наш боцман волок на родной спасатель шикарный австралийский стульчак, но вынужден был бросить добычу на полпути.
Под брюхом транспорта начали рваться-лопаться понтонные полотенца, на которых он висел.
Минуту или две «Алкао-Кадет» полусонно чесал в затылке, затем вздохнул и нормально булькнул обратно в могилу, оставив за собой такую бурунную воронку, что в нее затянуло рабочую шлюпку. А звучок австралийский транспорт издал пострашнее и уж во всяком случае погромче того, с которым сыпется земля на гробы братских сухопутных могил.
Еще минут тридцать над затонувшим гигантом вылетали из воды четырехсоттонные понтоны, наполненные воздухом. К счастью, ни один из них не вмазал в днище нашего корабля. Если бы такое произошло, то поднимать с грунта возле мыса Мишуков пришлось бы уже два парохода.
Когда все утихло, я занялся разборкой, как говорят в романах, «немых свидетелей» жизни и работы австралийских моряков: записные книжки штурманов, карты Ямайки и «рапорты об атаках за июль 1942 года».
Потом разложил свою бумажную добычу сохнуть на световом люке машинного отделения, нимало не заботясь о том, что ее кто-нибудь сопрет: кому нужны мокрые, грязные, в ржавчине бумажки? Да еще на английском языке! Я-то в те времена пытался его учить и любопытные австралийские документы могли бы стимулировать усидчивость.
Но вышло вовсе нелепо и неожиданно. Бумажки попали на глаза одному бдительному товарищу. На «рапортах об атаках» он обнаружил английское слово «секретери». Меня кое-куда вызвали и дали такую взбучку, что до сих пор икается. Оказывается, я должен был все эти документы немедленно сдать в соответствующий отдел.
Среди десятилетней давности австралийских секретов бдительные товарищи обнаружили и бумажку с русским текстом, которая принадлежала лично мне и попала туда случайно. Вот ее текст: «Только рабство создало возможность более широкого разделения труда между земледелием и промышленностью. Благодаря рабству произошел расцвет древнегреческого мира, без рабства не было бы греческого государства, греческого искусства и науки; без рабства не было бы и Рима. А без основания, заложенного Грецией и Римом, не было бы также и современной Европы. В этом смысле мы имеем право сказать, что без античного рабства не было бы и современного социализма».
Такой текст показался некоторым начальникам подозрительно-загадочным. Пришлась долго доказывать, что автор не я, а Фридрих Энгельс. Такие уж были времена и нравы, что интерес офицера к произведениям классиков, мягко говоря, не поощрялся.
Вот и решил, что лучше будет, если я сменю скатерть, то есть сменю место службы с европейского Севера на азиатскую Камчатку.
За обращение с письмом к высокому начальству не по команде я получил добавочную взбучку от командира корабля капитана III ранга Зосимы Семеновича Рашева и продолжал тянуть лямку на вторичном подъеме «Алкао-Кадет».
Однако ничего на этом свете не проходит бесследно. 26 июня 1953 года меня катером сняли с корабля и привезли в штаб части, где я получил командировочное предписание:
«УПРАВЛЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА АВАРИЙНО-СПАСАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ СЕВЕРНОГО ФЛОТА. 30 ИЮНЯ 1953 г.
С получением сего предлагаю Вам отправиться в г. Энск для выполнения специального задания в распоряжение кап. I ранга Рабиновича Я. Б. Срок командировки 01 дней, с 30 июня по 01 июля 1953 г. Об отбытии донести.
Основание: мое распоряжение. Для проезда выданы требования на перевозку, за No ф. 1, No 142 002.
Начальник АСС СФ кап. I ранга Блинов».
Блинов мне нравился, и, кажется, я ему тоже. Сейчас вспоминаю, как он пришел ко мне в каюту, — капитан I ранга, аварийно-спасательный цезарь и падишах. И вот этот падишах заглянул в каюту к мальчишке-лейтенанту, чтобы поинтересоваться, как я себя чувствую в самостоятельной роли на корабле после училища и не слишком ли мне грустно.
Вроде бы мелочь, а не забывается.
Блинов сделал тогда замечание. Вернее, дал дружеский совет. Я был назначен на «Вайгач» временно — на один месяц, ибо вообще-то был утвержден на другой корабль, который находился в море на спасении. И потому в каюте, куда поселился, никакого уюта наводить не стал.
— Почему, лейтенант, у вас нет на столе фотографий? -спросил Блинов. — Где фото вашей девушки или если ее нет, то мамы?
Я объяснил, что нахожусь здесь временно.
А он объяснил мне, что моряк должен быть дома в любой каюте и на любом корабле, ибо каюта офицера это не казарма, где люди отслуживают свой срок. И каюту следует обживать сразу, тем более что собрать в нужный момент чемодан — дело нехитрое.
И этому правилу я следовал потом неукоснительно.
За одним исключением: фотографию любимой девушки никогда не ставил на стол и не вешал на переборку. Не хотелось, чтобы ее кто-нибудь посторонний разглядывал. Ну, а мама терпеть не могла фотографироваться и никогда фотографий не дарила. Она вручила мне — офицеру и члену партии — миниатюрную иконку покровителя всех моряков Николы Чудотворца. И наказала никогда с ней в морях не расставаться. И нынче эта иконка плавает со мной, хотя и побаиваешься то бдительного таможенника, а то и собственного первого помощника. 30 июня 1953 года я убыл для выполнения специального задания бесплацкартным вагоном из Мурманска, имея с собой портфель, в котором был бритвенный прибор, пара белья и подшивка старых «Огоньков», украденных с какого-то катера. Убыл, одетый во все летнее, без продаттестата, без денежного аттестата, без шинели, не сдав никому дела, имущество и обязанности.
Анекдотический срок выполнения специального задания -одни сутки — объяснялся тем, что на месте мне следовало сразу же явиться на некий спасатель, заступить в должность штурмана и перегнать кораблик вокруг Кольского полуострова в родные пенаты. А командировочные деньги флотскому офицеру полагаются только за время пребывания на суше.
Со мной вместе ехал капитан-лейтенант, старше меня всего года на два, шатен с густой шевелюрой, высокого роста, жилистый и подвижный, глаза стальные, в правом на радужной оболочке -кусочек черного. Раньше я с ним никогда не встречался.
Когда оформляли документы, капитан-лейтенант вызывающе безмятежно напевал лихую песенку американских моряков с союзных конвоев:
Вызвал Джеймса адмирал,
Джеймс Кеннеди!
Вы не трус, как я слыхал,
Джеймс Кеннеди!
Ценный груз доверен вам,
Джеймс Кеннеди!
В СССР свезти друзьям,
Джеймс Кеннеди…
На тот момент отношения с бывшими союзниками очередной раз были аховыми, песенки их были не в моде, и я как-то неуклюже, но все же попробовал намекнуть об этом капитан-лейтенанту.
— Эту бравую песню написал Соломон Фогельсон, — сказал капитан-лейтенант. -Он еще автор стихов для музыкальной комедии советского композитора Соловьева-Седого «Подвески королевы». Теперь ты успокоился?
Я успокоился, но выпучил глаза, ибо мы десять лет распевали эту песню, твердо веруя в ее американское происхождение.
Вещей у капитан-лейтенанта было побольше, чем у меня: и чемодан, и шинель, а в кармане шинели затрепанный соблазнительный томик с «ятями».
Мы сидели друг против друга на жестких полках, поезд уносил в глубины Кольского полуострова, и надо было знакомиться. Для затравки я спросил у капитан-лейтенанта про старинную книжку в кармане его шинели. Обратился, конечно, на «вы» и, кажется, даже начав с уставного: «Разрешите обратиться, товарищ капитан-лейтенант?» — Брось, зови меня Колей. Можешь даже на «ты». Фамилию запомнишь сразу: Дударкин-Крылов. Я правнук дедушки Крылова. Про лебедя, рака и щуку еще не забыл на службе? Прабаушка служила у баснописца кухаркой, а старик любил пошалить между баснями, — и капитан-лейтенант залился в приступе почти беззвучного смеха. А передохнув, закончил: — Пушкина-то хоть знаешь, лейтенант? «Собравшись в дорогу, вместо пирогов и телятины я хотел запастися книгою…» — и опять беззвучно засмеялся.
Своим тихим и лукавым весельем нравился мне Дударкин-Крылов с каждой минутой больше и больше.
Его книжка оказалась мемуарами графа Витте — довольно странная литература во глубине кольских руд. Каплей (так для экономии звуков на флотах называют капитан-лейтенантов) заметил мой интерес к произведению графа Полусахалинского и подмигнул тем глазом, где была у него черненькая отметина.
— Слушай, лейтенант, сейчас внимательно. С намеком буду говорить. Когда Витте ехал в Америку подписывать мирный договор с японцами, то задержался на денек в Париже. Там в одном кафе-шантане президент Французской республики сказал ему, что России, вероятно, придется выплатить Японии контрибуцию — и в астрономическом масштабе, ибо война проиграна совершенно гениально. Витте хладнокровно ответил, что за все время существования Российская Империя никогда никому контрибуций не платила и платить не будет. На это французский президент заметил, что, к сожалению, бывают мерзкие ситуации, при которых и такое делать приходится. Например, им, французам, пришлось раскошелиться, когда боши подошли к Парижу. «Ну, вот, -ответил Витте, — и мы контрибуцию заплатим, когда самураи подойдут к Москве». Так вот, есть у меня, лейтенант, странное предчувствие, что нам с тобой предстоит пройти тот самый путь, который японцы не прошли. Правда, в обратном направлении.
— В каком году вы окончили училище и какое? — спросил я.
— Еще раз «вы» скажешь — не дам Витте читать. А демократизм мой проистекает из одного сказочного приключения. Назовем его «Золотая Рыбка», а эпиграфом возьмем: «Все по блату, все не так, вот где истый кавардак!» Училище закончил в прошлом году, артиллерист.
— И уже капитан-лейтенант?
— Сам до сих пор удивляюсь, — сказал Коля и рассказал следующее, время от времени заливаясь беззвучным хохотом.
Коренной москвич. Первый после училища офицерский отпуск проводил дома в столице. Где-то на Арбате из моряцкой солидарности высвободил из лап сухопутного патруля какого-то заблудшего старшину второй статьи. Когда опасность для старшины миновала, тот спросил у новоиспеченного офицерика фамилию и название флота, на котором Дударкину-Крылову предстояло служить. Затем, вежливо попрощавшись, заблудший старшина второй статьи загадочно сказал: «Дударкин, сегодня ты выпустил на свободу Золотую Рыбку!» Назначен был правнук кухарки дедушки Крылова на гадчайшую должность -командиром мелкого зенитного подразделения эскадренного миноносца. На военно-морском языке — «командир пульно-вздульной группы»: масса подчиненного личного состава, то есть масса неприятностей за каждого загулявшего на берегу матросика, и никакой реальной возможности эффектно продемонстрировать начальству свои таланты. За полгода получил десяток взысканий. После чего приказом Главкома ему было досрочно присвоено звание старшего лейтенанта. Поудивлялись, пообмывали, начальство продолжало лепить Коле взыскания еще щедрее. А через полгода приходит приказ о присвоении ему звания капитан-лейтенанта, хотя даже должность-то его такому званию не соответствовала. Тут уж не только начальство озадачилось и обозлилось, но и корешки стали отчуждаться — блатует парень без стыда и совести. Дударкин и сам не рад, и чувствует себя в ирреальности, от которой с ума сходят: нет у него нигде никакого блата и никакой руки. Бах! Получает письмо, подписанное «Золотая Рыбка». Заблудший старшина пишет из столицы, что, к сожалению, присвоить Коле капитана третьего ранга пока не может, так как это уже старший офицерский состав, а он, старшина, сидит в Москве писарем ВМС на младшем офицерском составе, и вставить фамилию Дударкина в списки очередного представления пока невозможно; но не все потеряно; и когда его, старшину, переведут за хорошую службу на старший офицерский состав, то он обещает довести Дударкина до капитана первого ранга за оптимально минимальный срок.
Приказы Главкома, как известно, не обсуждаются, исполняются беспрекословно, точно и в срок. И Дударкину подыскали должность, соответствующую званию.
— Отправили меня на «бессрочное исправление», как выразился кадровик, -сквозь беззвучный смех и посверливая меня неулыбчивыми стальными глазами, продолжал каплей рассказывать, — на плавбазу «Тютюнск» издания одна тысяча девятьсот пятого года, знаешь такую?
— Нет, — сказал я, ибо на Северном флоте такой плавбазы не было и нет. И, кроме того, я все никак не мог уловить: врет все это каплей или нет. Очень было правдоподобно, но и фантастично.
— Плохо, что не знаешь, лейтенант! Знаменитая база. Она простояла без движения восемь лет. И вот, с величайшими предосторожностями и бесконечными докладами о готовности к любому бою и походу, разрешили нам самостоятельное плавание -пять верст до девиационного полигона. И мы туда дошли! Правда, не обошлось без досадных мелочей. Так, например, у нас вдруг сама собой выпалила сорокапукалка, то есть, как понимаешь, сорокапятимиллиметровая зенитная пушка. Стрельнула она, когда какой-то разгильдяй начал возле нее прикуривать и чиркнул спичку, а боевой патрон в пушчонке, оказывается, оставался еще со времен Отечественной -забыли его тогда обратно вытащить. От удивления, что наша зачехленная уже восемь мирных лет сорокапукалка вдруг взяла да и выпалила по береговому посту СНИС, где вахтенные сигнальщики играли в козла, мы, командиры, немного растерялись, и дальше плавбаза начала действовать самостоятельно. Врубила полный ход и понеслась с девиационного полигона в Баренцево море. Когда мы проносились мимо навигационного буя, командир Гришка Бубенец наконец пришел в себя и молодецки скомандовал, чтобы буй зацепить и стать на него, как на рейдовую якорную бочку. Плавбаза зацепила буй и потащила его за шею, как гуся с колхозного рынка. В этот момент из океанского плавания вернулся крейсер, на борту которого находился комфлота. Вот эта встреча нам была уже совершенно лишней. В результате я и еду с тобой на какие-то диковинные плавсредства в порт Энск.
Дальше рассказывать Коля не смог, так как впал в очередной припадок беззвучного хохота, показав тем самым, что не является настоящим юмористом. Ибо последние, как широко известно, никогда над смешным не смеются, а, как правило, плачут.
— У тебя жена есть? — поинтересовался я.
— А! Тебя небось первая любовь мучает и лирика типа:
Лейтенант молодой и красивый
Край родной на заре покидал,
Были волны спокойны в заливе,
И над морем луч солнца сиял…
Такая лирика меня мучила, но я не собирался в этом признаваться.
— Лирики впереди не будет. Только если на уровне «Приди, приди, мой милый, с дубовой, пробивною силой». А жена есть, люблю ее. Сыну четыре с половиной. Как-то заболел, подлец, и говорит мне: «Ты у нас балаболка». А потом: «Я устал от тебя жить!» Женился еще на третьем курсе. А после того как мы на «Тютюнске» чуть не гробанулись, супруга ужасно испугалась, что без алиментов останется. И теперь, кажется, меня тоже полюбила. Ученая, работает в почтовом ящике. После многолетних исследований они открыли воду в арбузе. Но оказывается, вода бывает сорока разных видов. И Сталинскую премию им пока придержали. Сейчас супруга уточняет, какая именно вода в арбузе. А должность мою на отряде назовем для темности так: «Военный советник». Теперь, если тебе, лейтенант, про меня все ясно, давай спать.
Ранним дождливым утром мы высадились на безлюдной станции Энской и зашлепали по грязи искать свои кораблики.
Стояли они тесной грудой в глухом уголке порта.
Шесть новеньких «СС», которых пригнали сюда с Балтики Беломоро-Балтийским каналом. Я пошел на No 4138, а правнук дедушки Крылова — на No 4139.
У трапа вахтенного не было. Я поднялся на палубу, прошел в надстройку и несколько раз крикнул: «Ау! Ау! Ау! « Никто не откликнулся. Я поблагодарил бога за то, что знаю расположение судовых помещений, ибо именно подобный кораблик мы спасали полгода назад и я нормально на нем тонул, вцепившись в бортовой отличительный огонь.
Дверь командирской каюты была заперта. Я постучал. В двери щелкнул замок, потом она распахнулась, и на пороге возник мужчина в нижнем белье, с пистолетом «ТТ» в руке. Это оказался капитан-лейтенант Мерцалов, с которым мы были шапочно знакомы по совместной службе в отдельном дивизионе Аварийно-спасательной службы.
Я доложил, что назначен на «СС-4138» штурманом.
— Вам в предписании к кому приказано явиться? — спросил командир, пряча пистолет под подушку.
— К капитану первого ранга флаг-штурману Рабиновичу, товарищ командир!
— Вот к Рабиновичу и являйся, а потом стань на вахту к трапу, а то временные экипажи уехали, и я здесь один кукую. Какая-то сволочь уже пожарную лопату сперла.
Якова Борисовича Рабиновича, который в данный момент проживает в Ленинграде, руководит Обществом книголюбов, является владельцем лучшей в СССР личной морской библиотеки и всегда готов подтвердить каждое слово в этом рассказе, я нашел на флагманской «СС-4132».
Никогда и нигде больше не встречал флотского офицера с такой шикарной, адмиральской макаровской бородой. Нервно дернув себя за адмиральскую бороду, флаг-штурман спросил:
— Лейтенант, вы на своем корабле уже были?
— Так точно, был.
— Ну и, гм… как там Мерцалов? В полную сиську?
— Никак нет, товарищ капитан первого ранга! Как стеклышко! Только на борту нет ни одного матроса, и потому одну пожарную лопату уже украли!
— Вы здесь плавали, лейтенант? — поинтересовался каперанг.
— Никак нет. Первый раз увижу Белое море и Онежский залив!
— Гм, — сказал Рабинович и задумался, посасывая клок своей адмиральской бороды. — Но на спасении рыболовного траулера «Пикша» в Кильдинской салме это вы были в должности штурмана?
— Так точно!
— Ну, я вас помню, помню еще на аварийной барже, когда она пыхнула голубым дымком… Это могло быть?
— Так точно!
Рабинович решительно выплюнул кончик бороды и сказал:
— Отправляйтесь на свой корабль. И постарайтесь ничему из того, что с вами может в ближайшем будущем случиться, не удивляться. Можете идти!
В малюсенькой, с иллюминатором над самой водой, темной и сырой каютке штурмана на «СС-4138» я, свято исполняя приказ-совет начальника АСС Блинова, сразу навел марафет и уют, повесив над столом вырванную из старого «Огонька» «Данаю» Рембрандта. Затем перешвырял в иллюминатор, в близкую воду, пустые лимонадные бутылки, оставшиеся от предыдущего хозяина каюты. Забортная вода была так близко, что бутылки не плюхали.
Через час пришел Коля Дударкин и сквозь беззвучный смех сообщил, что я уже не штурман, а помощник командира «СС-4138».
Я ему не поверил и пошел к Мерцалову. Тот прорычал, что это действительно факт, а не реклама.
Я взял портфель с бритвенным прибором, парой белья и зубной щеткой и перебрался в каюту помощника, которая была расположена выше и выглядела повеселее. Там, свято исполняя приказ-наказ Блинова, навел уют, повесив над койкой «Маху раздетую» Гойи и перекидав за борт энное количество пустых бутылок из-под боржоми. Бутылки плюхали в мутную воду довольно гулко. Я добавил к ним целый ящик каких-то лекарств, которые оставались от бывшего хозяина, и задумался о том, что следует делать помощнику командира, если никакого экипажа на корабле нет?
Камбуз, естественно, тоже не работал, а жрать хотелось уже ужасно. Когда хочется жрать, лучший выход спать. И я прилег на койку, любуясь на «Маху раздетую».
Через часок опять пришел Дударкин-Крылов и под большим секретом сообщил, что поплывем мы вовсе не в Мурманск, а в Порт-Артур и вернемся к родным пенатам не раньше, нежели через несколько месяцев, если вообще вернемся: есть слушок, что всех нас оставят служить на Дальнем Востоке. Пока я пытался осмыслить услышанное, Коля добавил, что пришел приказ о назначении меня уже старшим помощником командира «СС-4138».
— Ты меня, подлец, начинаешь догонять: я до старпома год лез! — заметил Дударкин-Крылов.
И я понял, что, несмотря на смешки, говорит он и на сей раз правду.
И, свято исполняя приказ-наказ капитана I ранга Блинова, перебрался в каюту старпома, где навел уют, повесив на переборке «Бой при Синопе» Айвазовского и выбросив в иллюминатор энное количество пустых бутылок из-под кефира. Звука от их падения в каюте старпома уже почти не было слышно.
Коля оставил мне мемуары Витте, банку тресковой печени, пачку печенья и ушел. (По приказу ВМС No 58 от 30 июня 1949 года офицеры на Севере получали ежемесячно доппаек: 1200 граммов сливочного масла, 600 граммов печенья и 300 граммов рыбных консервов.) Ночь я спал беспокойно.
Утром вызвал командир. Лик у Мерцалова тоже был утомленный. Командир сказал, что видел разные там Порт-Артуры и Дальние Востоки в гробу, что он не мальчишка, что у него трехстороннее воспаление легких, что он не такой дурак, как кое-кто в кадрах думает, что он выезжает в Североморск в Штаб флота, а пока есть приказ мне принять от него командование.
И я поставил автограф на следующем уникальном документе, копия которого сейчас перед моими глазами:
«02 ИЮЛЯ 1953 ГОДА. ПОРТ ЭНСК
АКТ
Нижеподписавшийся командир «СС-4138» капитан-лейтенант Мерцалов В. Н. по приказанию нач-ка АСС СФ капитана I ранга Блинова сдал корабль лейтенанту Конецкому В. В.
Техническое состояние корабля хорошее. С кораблем сдано все полностью имущество согласно ведомостей снабжения и приемочного акта от 14.06.1953 г. от перегонной команды, за исключением пожарной лопаты.
Шхиперское имущество, полученное в Ленинграде, на корабле полностью. Акт от 29.06.53 г. No 155 с картами и книгами тоже сдан.
Сдал: кап.-л-т Мерцалов.
Принял: л-т Конецкий».
Сочинял всю эту чушь я, а не Мерцалов, ибо по причине трехстороннего воспаления легких он был в таком состоянии, что и расписался-то с трудом.
Но вот не помню: упомянул ли я пожарную лопату со скрытым черным юмором или на полном серьезе? Кажется, без всякого юмора. Когда принимаешь на лейтенантские плечи корабль водоизмещением 318 тонн, длиной 38 метров, мощность двигателя 400 сил, средняя осадка 2,5 метра, ширина 5 метров, скорость на полном ходу 10,5 узла, и когда ты до этого командовал лишь шестивесельными шлюпками, то юмор улетучивается.
Мерцалов тщательно спрятал во внутренний карман кителя акт с моим автографом и ушел на поезд.
Я перебрался в каюту командира и, тщательно исполняя приказ-наказ… ничего я исполнять не стал. Командирская каюта и так была шикарная — шагов десять по диагонали, ковер! Полог на койке! Шторы из темно-вишневого панбархата!
2
Вся наша искпедиция
Весь день бродила по лесу.
Искала искпедиция
Везде дорогу к полюсу.
Винни-Пух
На спасатель с полдороги был возвращен балтийский экипаж, который перегонял корабль в Энск. С одной стороны, это было мое счастье и спасение — офицеры, матросы, мотористы уже знали корабль. С другой стороны, эти люди были обозлены донельзя: вместо питерских и кронштадтских родных квартир им предстояло идти на Дальний Восток. К тому же все офицеры были старше меня, командира, по званию. Старпом был старшим лейтенантом, а механик даже инженер-капитаном третьего ранга.
Вечером флагман великой армады капитан второго ранга Морянцев, мужчина маленький, но решительный, собрал комсостав на совещание.
Этакий своеобразный совет в Филях.
Морянцев объявил, что на подготовку к выходу в море нам дается десять часов. В 07.00 третьего июля мы снимаемся на Архангельск, где будет происходить дальнейшая подготовка к переходу через Арктику на ТОФ. Всякая связь с берегом прекращается. За употребление на корабле спиртных напитков -трибунал. Командиры кораблей сейчас же получат личное оружие. Никаких писем домой о нашем маршруте быть не должно.
На кителе Морянцева были колодки боевых орденов во вполне достаточном количестве.
Решительность командира — великолепная штука. Сразу сжались кулаки и челюсти — раз такое дело, пройдем и Арктику, и Тихий океан!
— Вам, лейтенант Конецкий, обеспечивающим назначаю капитан-лейтенанта Дударкина-Крылова. До Архангельска вы пойдете головными. Одновременно, по представлению капитана первого ранга Рабиновича, ваш корабль назначается настоящим аварийно-спасательным на время всего перехода на Дальний Восток.
Я получил тяжеленный «ТТ» с полной обоймой патронов, расписался за него, затянул пояс потуже и почувствовал себя Нельсоном перед Трафальгаром. Коля засунул пистолет в чемоданчик. И мы с ним вышли в белые сумерки северной ночи.
На причале поджидал флаг-штурман Рабинович.
— Гм, Виктор Викторович, — сказал Яков Борисович и зачем-то надел очки. Может быть, затем, чтобы я лучше видел его насмешливые глаза. — Какие у вас есть поручения в штаб АСС?
Я попросил ускорить высылку продовольственного и денежного аттестатов.
— Обязательно, — пообещал Яков Борисович, наматывая на указательный палец клок макаровской бороды. — Счастливого плавания, товарищи офицеры. В душе я вам завидую. И вашей молодости, и предстоящему вам делу.
Замечательный миг моей жизни. В душе, сердце и печенке все пело:
Лейтенант, не забудь,
Уходя в дальний путь,
По морям проплывая вперед…
Дударкин шагал рядом довольно угрюмо. Наконец сказал:
— Слушай, ты, конечно, свершил карьеру, которая даже мне не снилась, но…
— И без всяких Золотых Рыбок, Коля! — не удержался я.
— Между нами, девочками, Витя, у этих корабликов обшивка толщиной в ноготь, а к арктическим льдам они имеют такое же отношение, как я к турецкому султану, -заметил Дударкин.
Какая мелочь! Я не испытывал никаких страхов, готов был схватить за шкирку Полярную звезду и перекинуть ее из Малой Медведицы в Южный Крест.
— Мне не нравится твое жеребячье настроение. Морянцев, конечно, боевой мужик, но неужели ты не понимаешь, зачем и почему он поставил тебя головным на переходе в Архангельск?
Ну, поставил и поставил…
Он объездил заморские страны,
Совершая свой дальний поход,
Переплыл все моря-океаны,
Видел пальмы и северный лед…
— Вся армада — балтийцы, а мы — североморцы. Только ты и я — североморцы. Балтфлот списал сюда тех, от кого желал избавиться. Они все обозлены перспективой службы на ДВК.
— Ну и черт с ними!..
И не раз он у женщин прелестных
Мог остаться навеки в плену,
Но шептал ему голос невесты…
— На наших лайбах допотопные механические лаги да паршивые магнитные компасы — и это все, Витенька. А здесь и летом такие туманы, что их ножом режь. Если мы, головные, обыкновенно и нормально подсядем на какую-нибудь баночку, то следующие за нами в кильватер бравые балтийцы на меляку уже не сядут. Товарищ Морянцев шлепнет якорь и будет смотреть интересное кино: как твой «СС-4138» сидит на меляке и какие действия предпринимает во спасение… И вообще, понимаешь ли, кто толком не знает, в какую гавань плывет, для того и нет попутного ветра. Эту сентенцию не я изрек. Это изрек Сенека. Когда я своими словами пересказал древнего философа Морянцеву, он так обозлился, что откусил мне пуговицу на мундире. Учись, молодой и красивый лейтенант, в некоторых случаях любить ближнего, только пока он далеко…
Конечно, все это не дословно, но холодок ледяного душа, пролившегося тогда на мою восторженную душу, и сейчас ощущаю.
Есть азбучная истина: пока ты какой-то там помощник командира, собственный корабль кажется тебе маленьким, прямо-таки ничтожно маленьким по сравнению с разными там лайнерами или танкерами и ты за него, малютку, стесняешься. Но как только вознесло на мостик в роли командира, так сразу замухрышка роковым образом начинает увеличиваться в размерах. И у тебя руки дрожат со страху, и ты абсолютно не можешь понять, как это раньше твой гигант умещался у развалюхи причальчика?
Мне было двадцать четыре года и двадцать восемь дней, когда я поднялся в рубку и кораблик под моими ногами стремительно начал удлиняться и расширяться -точь-в-точь дирижабль, который надувают газом на стапеле. Но, к сожалению, взлететь кораблик никуда не мог — он был рожден плавать, а не летать.
В глазах у меня десятерилось, и — ужас какой! — я осип. Надо: «Отдать кормовые!», а я хриплю: «О-о-о!…ые! « — Эй, пираты! — заорал правнук кухарки дедушки Крылова. — Слушайте сюда! Отходим на носовом шпринге! Отдать кормовые! А вы, товарищ командир, будьте любезны, если вас, конечно, не затруднит, пихните, когда доложат, что корма чиста, вот эту штучку на самый малый вперед! Штучка, кстати говоря, рукояткой машинного телеграфа называется — это-то вы еще не позабыли?.. Право на борт! Товарищ командир, если вас не затруднит, поставьте ручечку обратно на стоп, а теперь чуток назад ее пихните! Так! Очень хорошо, ребята! Отдать носовой! Товарищ командир! Разрешите доложить, что мы на данный момент куда-то поехали, но не забывайте, пожалуйста, что мы пока задним ходом едем… Стоп машина! Малый вперед! Цель в дырку из бухточки!
И мы поплыли.
Никаких вам гирокомпасов, радиопеленгаторов, радаров. Никаких прогнозов погоды на факсимильных картах. Ну, и, кроме Луны, тогда у Земли еще не было никаких других навигационных спутников.
Только мы вышли в залив, как флагман Морянцев вызвал меня по УКВ и сообщил, что у них на борту лишний матрос, и матрос этот принадлежит мне, и потому надо всем лечь в дрейф, а я должен подойти к нему, Морянцеву, и забрать этого чертового матроса к едрене фене. Фамилия матроса была Мухуддинов. Он был знатный чабан где-то в альпийских лугах, имел орден Красного Знамени за трудовую доблесть и смертельно ссорился с боцманом Чувилиным В. Д., который недвусмысленно пообещал спихнуть знаменитого чабана за борт, как только мы окажемся на достаточно глубоком месте. Такая перспектива Мухуддинова не устраивала, и он с моего судна удрал на флагманское.
Естественно, Морянцев еще поинтересовался тем, как, почему и каким образом я умудрился не проверить перед выходом в море наличие на борту экипажа.
— Давай, Витя, швартуйся к нему сам, — сказал Коля. -Начинай привыкать.
Итак, первая в жизни швартовка. И не к причалу, а к другому кораблю на открытой воде. Правда, штиль был мертвый, но все равно другой корабль — это вам не твердый неподвижный причал. И я крепко поцеловал Морянцева левой скулой в правую.
— Без тебя, Витька, я умру, а с тобой тем более! -одобрил маневр Коля, покатываясь в очередном приступе беззвучного смеха.
Знаменитого чабана перекинули к нам на борт, и я довольно удачно отскочил от Морянцева полным задним…
Белая ночь — будь она трижды неладна! В белые ночи маяки не горят, и опознать их по световым характеристикам: проблесковый, группо-проблесковый и так далее — нет возможности. Надо маяки знать визуально или сравнивать натуру с рисунком лоции, а ракурс лоцманских изображений вечно не тот…
О! Сколько пота я стряхнул со лба в эти белые волны! И как занятно сейчас -пожилому и умудренному — рассматривать «Записную книжку штурмана» тех времен, которую я вел согласно правилам штурманской службы, но не совсем по правилам.
На первом развороте:
«Строй кильватера, дистанция между кораблями 2 кабельтова».
«Обязательно прочитать „Огни“ Чехова, 1888 г.».
«Веер перистых облаков и усиление зыби указывают на приближение шторма».
«В Тихом океане странная медно-красная окраска неба после заката и увеличивающаяся продолжительность сумерек — признак урагана».
«У Жижгинского маяка могут встретиться плоты в большом количестве -обязательно выставить впередсмотрящего».
«Рандеву, если все растеряются в тумане, — Куйский рейд».
На следующей странице, сразу после строгих «ПРАВИЛ ВЕДЕНИЯ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ШТУРМАНА», где указано: «З. К. Ш. является официальным служебным документом, по которому можно в любой момент проверить, откуда получены данные, послужившие для тех или иных расчетов», — следует такая моя официальная запись: «Лицо -серое, как истрепанная обложка книги. В конце рассказа он напьется».
Дальше идут уже серьезные расчеты.
До Архангельска доплыли нормально и отшвартовались в Соломбале.
«Соломбала, 15.07.1953 г. Здорово, дорогие ребятки! Я все-таки гремлю в направлении Камчатки. Ледовые прогнозы хорошие. Вообще настроение бодрое, но отсутствие шинели и кальсон немного угнетает мой флотский дух.
Сейчас принимаем на пароход годовые запасы продуктов и пр. Бедлам грандиозный…
Что умоляю сделать? В мой майдан уложить вещи, перечисленные на обороте. Майдан зачехлить, отвезти на вокзал и сдать проводнице какого-нибудь поезда, который идет из Мурманска в Архангельск. Проводнице объяснить, что по прибытии я ее встречу и она получит семьдесят пять рублей за перевозку чемодана и шинели. Фамилию и номер проводницы записать — для устрашения.
Ребятки, сделайте это в день получения письма! Иначе мне хана.
Перечень шмоток: логарифмическая линейка (в центральном ящике каютного стола), справочники штурмана малого плавания, стаканчик для бритья, «Этюды по западному искусству» Алпатова и свисток (обязательно!). Он висит на иллюминаторе за занавеской. Все остальное барахло, особенно: кортик, облигации, оружейную карточку, книги — уложите в ящике над моей койкой и закройте на ключ. Пакет с тетрадями и письмами заверните получше и тоже уберите куда-нибудь подальше от глаз начальства.
Сообщите, пожалуйста, за кем числятся мои альпаковые штаны, канадка и сапоги. Не помню, за кораблем они или за мной? Свитер, который входит в этот спасательный комплект, будет возвращен, если я сам когда-нибудь вернусь.
Привет командиру, всем нашим матросикам. Спасайте меня, SOS! Жду телеграмму о высылке вещей.
Виктор».
«Уважаемая Любовь Дмитриевна! Здравствуйте!
Насчет Вашего сына могу сообщить, что в июле он находился в Архангельске. Дальнейшее пребывание его пока неизвестно. Куда, зачем, на чем он пойдет, тоже неизвестно. Если что узнаю, обязательно сообщу. Вы не беспокойтесь, все будет хорошо, и в конце 1953 года он будет у вас дома.
ВРИО командира в/ч. Ст. л-т Басаргин».
Не думаю, чтобы это письмо сильно вдохновило мать и улучшило ее настроение, ибо как раз в те времена выяснилось, что комната, в которой я проживал в Ленинграде, оказывается, нам не принадлежит и ее изымают, ибо с апреля 1942 года (момента эвакуации из блокадного Ленинграда) я нигде никогда не был прописан.
«15 ИЮЛЯ 1953 г. ПОРТ АРХАНГЕЛЬСК
АКТ
Сего числа нами: капитаном-наставником Арктического пароходства капитаном Северного Мор. Пути 2 ранга Панфиловым, штурманом экспедиции капитаном 3 класса Мироновым, начальником Военно-Морской инспекции капитаном 3 ранга Тереэзниковым произведен осмотр кораблей отряда на предмет их перехода в Арктику.
Комиссия считает необходимым произвести следующие работы для обеспечения перехода:
1. На всех единицах изготовить и завести носовые браги из стального троса.
2. На аварийно-спасательном судне No 4138 (мое!! — В. К.) иметь стальной буксирный трос длиною 250-300 метров, заведенный через траловые роульсы на лебедку.
3. Произвести корпусные работы по заварке иллюминаторов ниже главной палубы…»
Старомодность ощущаете? Давным-давно уже нет никаких «Капитанов Сев. Мор. Пути 2 ранга», нет и «Капитанов 3 класса».
Арктика только осталась прежней.
И вот я крутился среди браг, буксирных тросов и сварщиков, ибо командовал аварийно-спасательным кораблем! И гордыня распирала меня, и я сворачивал горы. Игра стоила свеч!
Горы я сворачивал до 28 июля — черный день, в который на корабль прибыл капитан 3 ранга Кравец с приказанием мне сдать, а ему принять «СС-4138». Таким образом, я сваливался обратно в замухристые штурмана. (Кравца выкопали аж на Черноморском флоте. Это был унылый тип с душой из растопыренных пальцев и солидным брюшком. И с этим типом мне пришлось идти первый раз в жизни в Арктику.) В тот же черный день убывал из отряда капитан-лейтенант Дударкин-Крылов Н. Д. Он летел в Порт-Артур для подготовки там нашей встречи.
Два удара одновременно — какое зияющее сиротство!
На прощание он подарил мне книжку Витте, и мы обнялись за штабелем соломбальских досок, и я сказал Коле, что полюбил его как брата.
— А я тебя обожаю, как ласточку, улетающую осенью! -заверил меня правнук кухарки дедушки Крылова.
В Порт-Артур мы не дошли — сдали корабль во Владивостоке.
Последующие два года меня так швыряло на пространствах от Дальнего Востока до Северного моря и от Северного моря до Петропавловска-на-Камчатке, что книжку Витте я, конечно, потерял. Однако фантастические секретные рапорты на мое имя Коли Дударкина сохранились.
« С о в. с е к р е т н о
Бывшему командиру «СС-4138» лейтенанту Конецкому В. В.
от
Капитан-лейтенанта Дударкина Н. Д.
АДМИНИСТРАТИВНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ
Настоящим доношу до Вашего сведения, что секундомер 1931 года выпуска No 11 522 475 бис 4 потерял способность использоваться по назначению. 28 июля 1953 года стоявшим на вахте мною, капитан-лейтенантом Дударкиным, было совершено действие, повлекшее к непреднамеренной утрате секундомера No 11 522 475 бис 4. Дата последней проверки — май 1936 года. Суточный ход секундомера — в соответствии с амплитудой килевой качки.
В 14 часов 00 минут местного времени я навел цейсовский бинокль на стоявших на причале в порту Архангельск женщин приблизительно 1930 года рождения. Одна была ничего, но, показывая в сторону нашего корабля тупым предметом, нецензурно смеялась. Возмущенный таким ее поведением и длительным воздержанием, уже будучи на боевой службе в море в течение четырех дней, я совершил резкое движение вместе с биноклем, которое и привело к выпадению из кительного кармана измерительного прибора, который упал за борт, но в двух метрах от воды остановился, так как был мною привязан к шнурку, что согласовано с приказом начальника ГО СССР.
Между прочим, бинокль тоже упал за борт и утонул, но, поскольку он за кораблем не числится, списанию не подлежит. Попытка же извлечь секундомер за веревочку из-за борта не удалась, так как за него ухватился прыгнувший за биноклем матрос Курва Ф. Ф. и неумышленно оборвал его. Это привело к еще большему наклону моего тела, и из него (из кителя) в воду выпало:
1. Грузиков для карт — 08 штук.
2. Транспортиров — 02 штуки.
3. Звездный глобус.
Все это имущество я держал при себе, так как в сумку вахтенного офицера оно уже не влезало.
Спасая матроса Курву Ф. Ф., за борт пытался броситься боцман, старшина I статьи Чувилин В. Д. и при этом сбил проходившего мимо с пробой обеда матроса Мухуддинова. С подноса Мухуддинова за борт упало:
1. Чайный сервиз.
2. Вина тарного — 14 бутылок.
3. Столовая мелочь — 08 наименований.
Вся команда, сгрудившись на борту, создала опасный крен, что отрицательно повлияло на запасную мотопомпу. Мотопомпа сломала бак с десятью килограммами спирта-ректификата. От спирта, попавшего в ЗИП, вышли из строя:
1. Молотки разные — 25 штук.
2. Кусачки-бородавки — 08 штук.
Часы морские в металлическом корпусе упали на морские карты, и все это высыпалось на палубу и далее в ватервейс.
Судьба всех предметов аналогична судьбе секундомера.
Для спасения матроса Курвы Ф. Ф. за борт было выброшено несколько брезентовых рубах. Плавая на этом номенклатурном гидрографическом имуществе, ввиду отсутствия спасательного круга, матрос Курва Ф. Ф. свою фамилию полностью оправдал и все вещи утопил.
На основании изложенного прошу вышеуказанное имущество списать за государственный счет с лицевого счета нашей воинской части, а на виновных наложить различные взыскания, особенно на Курву Ф. Ф…
Счастливого плавания, Витя!»
Вероятно, за всю жизнь Чехов пошутил неудачно единожды. Послал издателю Марксу телеграмму с обещанием прожить не более восьмидесяти лет, а по договору гонорар за новые произведения Чехова постоянно возрастал и через сорок лет должен был составить около 2000 рублей за лист. Посчитав, что при благоприятных условиях писатель может строчить 30-50 листов в год, и помножив 2000 на 50, Маркс откинул лапти в глубоком обмороке. Впоследствии выяснилось, что шок Маркса проистекал из чьих-то нашептываний, что в обычае русских писателей под конец своей деятельности сходить с ума и выпускать «переписку с друзьями» или переделывать Евангелие в таком роде, что цензура может запретить не только поданное произведение, но и самого подавателя.
Если бы не тот факт, что «переписку» издал Гоголь, баловался с Евангелием Толстой, а так опасно пошутил Чехов, то я бы все это дело отнес до себя и стал опасаться за здоровье директора издательства, ибо собираюсь рано или поздно напечатать даже свою переписку с правительством.
Переписывался я с Председателем Совета Министров СССР.
Дело шло о желании демобилизоваться из рядов Военно-Морских Сил. К 1955 году я твердо решил, что никаких войн в ближайшее столетие не ожидается, а тянуть военную лямку под безоблачным, мирным небом — занятие бессмысленное.
И Председатель Совета Министров СССР пошел мне навстречу — приказом министра обороны СССР я был уволен в запас ВМС.
Из этого следует, что уже в возрасте неполных двадцати шести лет я умел глаголом прожигать сердца очень даже высокопоставленных читателей.
Оглавление
«Секретно. Командиру «СС-4138»
лейтенанту Конецкому В. В.
Капитан-лейтенанта
Дударкина-Крылова Н. Д.
РАПОРТ
Настоящим доношу до Вашего сведения по пожарной лопате
No 5. При обследовании пожарной лопаты No 5 мною установлены
нижеследующие отклонения от приказа Главнокомандующего ВМС
СССР:
1. Черенок лопаты короче стандартного.
2. Насажен плохо, качается.
3. На конце черенка нет бульбы.
4. Трекер лопаты забит тавотом.
5. Щеки лопаты ржавые, не засуричены.
6. Лопата не совкового типа.
7. Черенок лопаты не входит в держатели на пожарной доске.
8. Лопата на пожарном стенде вследствие этого не
закреплена, а держится черт как.
9. Лопата не окрашена в красный цвет.
10. На лопате нет бирки о последней проверке.
11. На лопате отсутствует инвентарный номер.
12. Лапата не учтена в приходо-расходной книге.
13. Лопата не включена в опись пожарной доски.
14. Лопата висит не на штатном месте. Далеко от места
будущего пожара.
15. При опробовании — лопата сломалась.
16. Сломанная лопата не была внесена в акт списания.
17. Лопата не исключена из описи пожарной доски.
18. Нет административного заключении о причине поломки
лопаты.
19. Нет приказа о наказании виновника поломки лопаты.
20. Лопата и до поломки превышала по весу норматив на 11
кг 250 г.
21. Лопата не была закреплена за конкретным матросом
боевого пожарного расчета.
22. В процессе эксплуатации лопата неоднократно
использовалась не по прямому (пожарному) назначению. Дознанием
установлено: в зимних условиях ею чистил снег на палубе боцман,
старшина I статьи Чувилин В. Д. Тогда же ею были нанесены побои
боцману, старшине I статьи Чувилину В. Д. А 08 марта пожарная
лопата использовалась на демонстрации для несения на ее лотке
портрета женского исторического лица.
Вывод. Ввиду окончательной поломки лопаты — заводской
No 15256 (корабельный No 5) — признать дальнейшее ее
использование для боевых и пожарных нужд невозможным. Стоимость
шанцевого инструмента списать за счет боцмана, старшины I
статьи Чувилина В. Д.
Для определения стоимости лопаты (черенок, тулейка,
наступ, лоток) создать комиссию в составе 3 (трех) офицеров,
включая начальника медико-санитарной службы старшего лейтенанта
Захарова А. Б.
Проверяющий: капитан-лейтенант
Дударкин-Крылов Н. Д.
Порт Архангельск.
Борт <<СС-4188>>
июля 08 дня 1953 г.»
С автором этого секретного документа я и собираюсь
познакомить вас ближе.
1
Все вышли в искпедицию
(считая и меня),
Сова, и Ру, и Кролик,
И вся его семья.
Винни-Пух
«16 ИЮНЯ 1953 г. СССР. СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ.
УПРАВЛЕНИЕ КАДРОВ.
Тов. лейтенант, на Ваше письмо от 09.06.53 г. сообщаю, что
оснований для перевода Вас на Тихоокеанский флот нет. В
дальнейшем по вопросу прохождения службы прошу обращаться по
команде в соответствии со ст. 5 Устава внутренней службы
Вооруженных Сил Союза ССР. ВРИО НАЧАЛЬНИКА УПРАВЛЕНИЯ КАДРОВ СФ
КАПИТАН II РАНГА ЕВСЕЕВ».
Самый не освещенный пока в мировой прессе период моей
жизни (из-за врожденной скромности) — военная служба на
Северном флоте.
Есть срок давности. Прошло больше тридцати лет. Можно
кое-что вспомнить. Я служил на военных спасателях, но серьезные
аварии случаются редко. И главная работа — буксировка или
судоподъем, то есть извлечение из морских глубин затонувшего
железа.
Безнадежно скучно было летом. Стоишь в какой-нибудь
удаленной от цивилизации бухточке на якоре. Без связи с
берегом. За бортами десятки понтонов — ржавые железные
бегемоты, опутанные пуповинами воздушных шлангов.
Под килем когда-то погибшее судно.
О том, кому на этом судне не повезло, не думаешь.
Работают водолазы и такелажники, а ты занимаешься боевой и
политической подготовкой. То есть объясняешь матросам про
дубовые лесополосы и коварство академика Марра. А матросы у
тебя настырно интересуются причиной самоубийства Маяковского:
«Это правда, товарищ лейтенант, что он венериком был?»
Коли я уж так с ходу расхристался, то объясню все-таки,
почему написал тогда письмо в кадры Северного флота с просьбой
о переводе на Камчатку.
Конечно, кромешная скука от теоретических занятий с
матросами и монотонность судоподъемных работ свою роль сыграли,
но истинные причины были серьезнее.
Поднимали мы австралийский транспорт «Алкао-Кадет» возле
мыса Мишуков. В сорок втором году австралиец затонул, получив
прямо в дымовую трубу полутонную немецкую бомбу.
Поднимали его трудно. Транспорт хотел покоя и не желал
возникать обратно на свет божий из тишины и мягкого сумрака
морской могилы.
Наконец все-таки наступил волнительный и торжественный
момент продувки понтонов. И из бурлящих вод, обросший
водорослями, занесенный илом, в гейзерах воды и струях
травящегося из понтонов воздуха возник потревоженный от вечного
сна пароход — огромное морское чудо-юдо. Защелкали
фотоаппараты, заорали «ура», вскинули над головами чепчики, —
матросики летом на Севере именно чепчики носят. Выждали
положенные мгновения и полезли на утопленника за чем-нибудь
полезненьким. Спасение на водах всенепременно связано с таким
постыдным фактом — такое было, есть и будет. Ибо спасателям
извечно кажется, что они имеют чистой воды моральное право «на
некоторое количество сувениров»
— так скажем для приличия.
Я пробрался в штурманскую рубку транспорта. И обнаружил
среди ржавого железа какие-то черные и мерзко скользкие кипы.
Пхнул сапогом одну — она развалилась, а в середине проглянула
прилично сохранившаяся бумага. Оказались австралийские
навигационные пособия, вахтенные журналы, лоции — слипшиеся,
спрессованные тяжестью морской воды, как бы обугленные по краям
страницы. Тут я и забыл про то, что хотя любопытство не порок,
но все-таки большое свинство. Набил полную пазуху мокрыми
документами и вдруг услышал сперва гудок, а потом аварийные
тревожные свистки и ощутил под ногами дрожь металлического
покойника.
Всех спасателей мгновенно сдуло с этого «Алкао-Кадет».
Хорошо помню, как наш боцман волок на родной спасатель
шикарный австралийский стульчак, но вынужден был бросить добычу
на полпути.
Под брюхом транспорта начали рваться-лопаться понтонные
полотенца, на которых он висел.
Минуту или две «Алкао-Кадет» полусонно чесал в затылке,
затем вздохнул и нормально булькнул обратно в могилу, оставив
за собой такую бурунную воронку, что в нее затянуло рабочую
шлюпку. А звучок австралийский транспорт издал пострашнее и уж
во всяком случае погромче того, с которым сыпется земля на
гробы братских сухопутных могил.
Еще минут тридцать над затонувшим гигантом вылетали из
воды четырехсоттонные понтоны, наполненные воздухом. К счастью,
ни один из них не вмазал в днище нашего корабля. Если бы такое
произошло, то поднимать с грунта возле мыса Мишуков пришлось бы
уже два парохода.
Когда все утихло, я занялся разборкой, как говорят в
романах, «немых свидетелей» жизни и работы австралийских
моряков: записные книжки штурманов, карты Ямайки и «рапорты об
атаках за июль 1942 года».
Потом разложил свою бумажную добычу сохнуть на световом
люке машинного отделения, нимало не заботясь о том, что ее
кто-нибудь сопрет: кому нужны мокрые, грязные, в ржавчине
бумажки? Да еще на английском языке! Я-то в те времена пытался
его учить и любопытные австралийские документы могли бы
стимулировать усидчивость.
Но вышло вовсе нелепо и неожиданно. Бумажки попали на
глаза одному бдительному товарищу. На «рапортах об атаках» он
обнаружил английское слово «секретери». Меня кое-куда вызвали и
дали такую взбучку, что до сих пор икается. Оказывается, я
должен был все эти документы немедленно сдать в соответствующий
отдел.
Среди десятилетней давности австралийских секретов
бдительные товарищи обнаружили и бумажку с русским текстом,
которая принадлежала лично мне и попала туда случайно. Вот ее
текст: «Только рабство создало возможность более широкого
разделения труда между земледелием и промышленностью. Благодаря
рабству произошел расцвет древнегреческого мира, без рабства не
было бы греческого государства, греческого искусства и науки;
без рабства не было бы и Рима. А без основания, заложенного
Грецией и Римом, не было бы также и современной Европы. В этом
смысле мы имеем право сказать, что без античного рабства не
было бы и современного социализма».
Такой текст показался некоторым начальникам
подозрительно-загадочным. Пришлась долго доказывать, что автор
не я, а Фридрих Энгельс. Такие уж были времена и нравы, что
интерес офицера к произведениям классиков, мягко говоря, не
поощрялся.
Вот и решил, что лучше будет, если я сменю скатерть, то
есть сменю место службы с европейского Севера на азиатскую
Камчатку.
За обращение с письмом к высокому начальству не по команде
я получил добавочную взбучку от командира корабля капитана III
ранга Зосимы Семеновича Рашева и продолжал тянуть лямку на
вторичном подъеме «Алкао-Кадет».
Однако ничего на этом свете не проходит бесследно.
26 июня 1953 года меня катером сняли с корабля и привезли
в штаб части, где я получил командировочное предписание:
«УПРАВЛЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА АВАРИЙНОСПАСАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ
СЕВЕРНОГО ФЛОТА. 30 ИЮНЯ 1953 г.
С получением сего предлагаю Вам отправиться в г. Энск для
выполнения специального задания в распоряжение кап. I ранга
Рабиновича Я. Б. Срок командировки 01 дней, с 30 июня по 01
июля 1953 г. Об отбытии донести.
Основание: мое распоряжение. Для проезда выданы требования
на перевозку, за No ф. 1, No 142 002.
Начальник АСС СФ кап. I ранга Блинов».
Блинов мне нравился, и, кажется, я ему тоже. Сейчас
вспоминаю, как он пришел ко мне в каюту, — капитан I ранга,
аварийно-спасательный цезарь и падишах. И вот этот падишах
заглянул в каюту к мальчишке-лейтенанту, чтобы
поинтересоваться, как я себя чувствую в самостоятельной роли на
корабле после училища и не слишком ли мне грустно.
Вроде бы мелочь, а не забывается.
Блинов сделал тогда замечание. Вернее, дал дружеский
совет. Я был назначен на «Вайгач» временно — на один месяц,
ибо вообще-то был утвержден на другой корабль, который
находился в море на спасении. И потому в каюте, куда поселился,
никакого уюта наводить не стал.
— Почему, лейтенант, у вас нет на столе фотографий? —
спросил Блинов. — Где фото вашей девушки или если ее нет, то
мамы?
Я объяснил, что нахожусь здесь временно.
А он объяснил мне, что моряк должен быть дома в любой
каюте и на любом корабле, ибо каюта офицера это не казарма, где
люди отслуживают свой срок. И каюту следует обживать сразу, тем
более что собрать в нужный момент чемодан — дело нехитрое.
И этому правилу я следовал потом неукоснительно.
За одним исключением: фотографию любимой девушки никогда
не ставил на стол и не вешал на переборку. Не хотелось, чтобы
ее кто-нибудь посторонний разглядывал. Ну, а мама терпеть не
могла фотографироваться и никогда фотографий не дарила. Она
вручила мне — офицеру и члену партии — миниатюрную иконку
покровителя всех моряков Николы Чудотворца. И наказала никогда
с ней в морях не расставаться. И нынче эта иконка плавает со
мной, хотя и побаиваешься то бдительного таможенника, а то и
собственного первого помощника.
30 июня 1953 года я убыл для выполнения специального
задания бесплацкартным вагоном из Мурманска, имея с собой
портфель, в котором был бритвенный прибор, пара белья и
подшивка старых «Огоньков», украденных с какого-то катера.
Убыл, одетый во все летнее, без продаттестата, без денежного
аттестата, без шинели, не сдав никому дела, имущество и
обязанности.
Анекдотический срок выполнения специального задания —
одни сутки — объяснялся тем, что на месте мне следовало сразу
же явиться на некий спасатель *, заступить в
должность штурмана и перегнать кораблик вокруг Кольского
полуострова в родные пенаты. А командировочные деньги флотскому
офицеру полагаются только за время пребывания на суше.
Со мной вместе ехал капитан-лейтенант, старше меня всего
года на два, шатен с густой шевелюрой, высокого роста, жилистый
и подвижнной, глаза стальные, в правом на радужной оболочке —
кусочек черного. Раньше я с ним никогда не встречался.
Когда оформляли документы, капитан-лейтенант вызывающе
безмятежно напевал лихую песенку американских моряков с союзных
конвоев:
Вызвал Джеймса адмирал,
Джеймс Кеннеди!
Вы не трус, как я слыхал,
Джеймс Кеннеди!
Ценный груз доверен вам,
Джеймс Кеннеди!
В СССР свезти друзьям,
Джеймс Кеннеди…
На тот момент отношения с бывшими союзниками очередной раз
были аховыми, песенки их были не в моде, и я как-то неуклюже,
но все же попробовал намекнуть об этом капитан-лейтенанту.
— Эту бравую песню написал Соломон Фогельсон, — сказал
капитан-лейтенант. -Он еще автор стихов для музыкальной комедии
советского композитора Соловьева-Седого «Подвески королевы».
Теперь ты успокоился?
Я успокоился, но выпучил глаза, ибо мы десять лет
распевали эту песню, твердо веруя в ее американское
происхождение.
Вещей у капитан-лейтенанта было побольше, чем у меня: и
чемодан, и шинель, а в кармане шинели затрепанный
соблазнительный томик с «ятями».
Мы сидели друг против друга на жестких полках, поезд
уносил в глубины Кольского полуострова, и надо было
знакомиться. Для затравки я спросил у капитан-лейтенанта про
старинную книжку в кармане его шинели. Обратился, конечно, на
«вы» и, кажется, даже начав с уставного: «Разрешите обратиться,
товарищ капитан-лейтенант?»
— Брось, зови меня Колей. Можешь даже на «ты». Фамилию
запомнишь сразу: Дударкин-Крылов. Я правнук дедушки Крылова.
Про лебедя, рака и щуку еще не забыл на службе? Прабаушка
служила у баснописца кухаркой, а старик любил пошалить между
баснями, — и капитан-лейтенант залился в приступе почти
беззвучного смеха. А передохнув, закончил: — Пушкина-то хоть
знаешь, лейтенант? «Собравшись в дорогу, вместо пирогов и
телятины я хотел запастися книгою…» — и опять беззвучно
засмеялся.
Своим тихим и лукавым весельем нравился мне
Дударкин-Крылов с каждой минутой больше и больше.
Его книжка оказалась мемуарами графа Витте — довольно
странная литература во глубине кольских руд. Каплей (так для
экономии звуков на флотах называют капитан-лейтенантов) заметил
мой интерес к произведению графа Полусахалинского и подмигнул
тем глазом, где была у него черненькая отметина.
— Слушай, лейтенант, сейчас внимательно. С намеком буду
говорить. Когда Витте ехал в Америку подписывать мирный договор
с япопцами, то задержался на денек в Париже. Там в одном
кафе-шантане президент Французской республики сказал ему, что
России, вероятно, придется выплатить Японии контрибуцию — и в
астрономическом масштабе, ибо война проиграна совершенно
гениально. Витте хладнокровно ответил, что за все время
существования Российская Империя никогда никому контрибуций не
платила и платить не будет. На это французский президент
заметил, что, к сожалению, бывают мерзкие ситуации, при которых
и такое делать приходится. Например, им, французам, пришлось
раскошелиться, когда боши подошли к Парижу. «Ну, вот, —
ответил Витте, — и мы контрибуцию заплатим, когда самураи
подойдут к Москве». Так вот, есть у меня, лейтенант, странное
предчувствие, что нам с тобой предстоит пройти тот самый путь,
который японцы не прошли. Правда, в обратном направлении.
— В каком году вы окончили училище и какое? — спросил я.
— Еще раз «вы» скажешь — не дам Витте читать. А
демократизм мой проистекает из одного сказочного приключения.
Назовем его «Золотая Рыбка», а эпиграфом возьмем: «Все по
блату, все не так, вот где истый кавардак!» Училище закончил в
прошлом году, артиллерист.
— И уже капитан-лейтенант?
— Сам до сих пор удивляюсь, — сказал Коля и рассказал
следующее, время от времени заливаясь беззвучным хохотом.
Коренной москвич. Первый после училища офицерский отпуск
проводил дома в столице. Где-то на Арбате из моряцкой
солидарности высвободил из лап сухопутного патруля какого-то
заблудшего старшину второй статьи. Когда опасность для старшины
миновала, тот спросил у новоиспеченного офицерика фамилию и
название флота, на котором Дударкину-Крылову предстояло
служить. Затем, вежливо попрощавшись, заблудший старшина второй
статьи загадочно сказал: «Дударкин, сегодня ты выпустил на
свободу Золотую Рыбку!»
Назначен был правнук кухарки дедушки Крылова на гадчайшую
должность -командиром мелкого зенитного подразделения
эскадренного миноносца. На военно-морском языке — «командир
пульно-вздульной группы»: масса подчиненного личного состава,
то есть масса неприятностей за каждого загулявшего на берегу
матросика, и никакой реальной возможности эффектно
продемонстрировать начальству свои таланты. За полгода получил
десяток взысканий. После чего приказом Главкома ему было
досрочно присвоено звание старшего лейтенанта. Поудивлялись,
пообмывали, начальство продолжало лепить Коле взыскания еще
щедрее. А через полгода приходит приказ о присвоении ему звания
капитан-лейтенанта, хотя даже должность-то его такому званию не
соответствовала. Тут уж не только начальство озадачилось и
обозлилось, но и корешки стали отчуждаться — блатует парень
без стыда и совести. Дударкин и сам не рад, и чувствует себя в
ирреальности, от которой с ума сходят: нет у него нигде
никакого блата и никакой руки. Бах! Получает письмо,
подписанное «Золотая Рыбка». Заблудший старшина пишет из
столицы, что, к сожалению, присвоить Коле капитана третьего
ранга пока не может, так как это уже старший офицерский состав,
а он, старшина, сидит в Москве писарем ВМС на младшем
офицерском составе, и вставить фамилию Дударкина в списки
очередного представления пока невозможно; но не все потеряно; и
когда его, старшину, переведут за хорошую службу на старший
офицерский состав, то он обещает довести Дударкина до капитана
первого ранга за оптимально минимальный срок. ….
http://lib.ru/KONECKIJ/unluckfc.txt
Виктор Конецкий
Морские рассказы (сборник)
© Виктор Конецкий, текст, наследники, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018
* * *
Морские сны
Тихая жизнь
15.09.69
Идем из Сингапура на архипелаг Каргадос.
Жара. Средней силы пассат – в корму слева.
Матросы мажут суриком грибки вентиляторов. Карминные пятна на белом – сильный контраст под полуденным солнцем. Матросы полуголые, в немыслимых шляпах, панамах, и не торопятся. Никто никуда не торопится.
Пижон бродит по крыше носовой надстройки – это под окнами рулевой рубки; Пижон ищет тени, но он уже привык к жаре, он не так ищет тени, как развлечения в полуденной скуке. Изредка, чтобы показать, как ему тяжело, Пижон вывешивает язык.
Дебелый кок вылезает из бассейна на крышу надстройки, он в плавках; Пижон ему надоел. Пижон знает это и наблюдает за коком издалека.
На палубе матрос Зайцев стрижет желающих под нуль. Юго-восточный пассат уносит отстриженные вихры за борт в Индийский океан. Свежеостриженные головы белеют на загоревших плечах.
С полдня моя вахта. Одну высоту Солнца я уже взял и посчитал линию. Разность высот всего восемь десятых минуты – ясно, что мы на курсе. Мне тоже все лень и нечего делать. Я смотрю сверху на Пижона и на медленную судовую жизнь.
Хожу с крыла на крыло.
Океан и светило слепят глаза даже через темные очки. Над горизонтом – серые от жары, мутные облачка хорошей погоды. С наветренного борта волны темнее, синее, гуще; отшатываясь от борта, рождают короткие и злые радуги брызг. Облачка с противоположной солнцу стороны розоватые, мелкими клочками. Ветер прохладный, разом снимает с плеч распашонку и залезает в карманы шорт, ставит дыбом волосы. Если специально прислушаться, вдруг замечаешь, что волны ударяют в борта сильно, что это крупные океанские волны. А если специально не прислушиваться, ничего не заметишь – так привык к вольному шуму, белым гребням, кольцу горизонта.
Постояв на наветренном борту, я вдруг с удовольствием чихаю. От трепыхания одежды на теле начинает зудеть кожа плеч и рук. Я перехожу на правый борт и попадаю в пекло. Здесь волны замедленные, умиротворенные, металл раскален.
На воде появляется овальное темное, четко очерченное пятно. Пятно извивается на волнах и плывет рядом с нами. Его размеры такие, как у судна, – метров сто в длину. Это тень крошечного облачка, которое повисло между нами и солнцем на высоте около километра.
Облачко отворачивает вправо, его тень начинает обгонять нас и отходить к горизонту. Отходя, оно теряет овальную форму и делается все ýже, наконец превращается в черту на воде.
Скучно. Рассматриваю локти – один ссажен и с него сходит кожа. Прихожу к выводу, что локти не самое красивое место человеческого тела. Правда, им, беднягам, достается.
Кто-то с палуб запустил бумажного голубя. Голубь высоко и стремительно взлетает, потом долго планирует и наконец распластывается на волне и исчезает.
Иду взглянуть на огород. Чахлая редиска и лук в ящиках все-таки борются за жизнь. И пожалуй, они победят.
Хочется на землю. Хочется лечь в тени деревьев на берегу реки или между двумя рядами картофельных кустов, среди шершавой и мягкой картофельной ботвы, близко видеть фиолетовые и желтенькие картофельные цветки, такие красивые, когда смотришь на них близко. И шмели вокруг…
Корма описывает над океаном эллипс – вверх-вправо-вниз-влево-вверх-вправо…
На самой корме стоит и смотрит в кильватерный след мастер. Одна нога на релинге, локти тоже. Так он будет стоять долго. Он всегда один, даже когда общается с кем-нибудь. Так мне продолжает казаться.
Захожу в штурманскую. Кондишен ледяным, погребным холодом дышит в затылок. От нечего делать листаю лоцию пролива Ла-Манш – хочу уличить Жоржа Сименона в липе. Я прочитал его «Президента». Президент живет по точному адресу – возле маяка Антифер в селении Этрета. Меня очень интригует смелость Сименона – неужели он взял кого-нибудь из подлинных личностей за основу Президента? И как он отделывался от вопросов местных знатоков, если поселил Президента в подлинно существующем месте?
Сименон оказывается смелым человеком – я нахожу в лоции и маяк Антифер, и селение Этрета… Хорошо там сейчас, думаю я, в заливе Сены, в конце сентября, среди холмов, покрытых лесом.
Мыс Антифер – высокий и округлый, высоко вздымается над прибоем отвесной стеной меловых утесов среди темной зелени лесов. В долине, выходящей к морю, спокойно смотрят на мир окна дач Этреты, отдыхают на прибрежной гальке вытащенные на берег рыболовные суденышки, молчит старинная часовня Нотр-Дам-де-ла-Гард, а вечерами мерцает на берегу подсвеченный памятник погибшим морякам, рыбакам или воинам… И мимо всего этого тихо струит воды Сена, становясь соленой морской волной…
Я отмечаю время – 14.00, записываю отсчет лага – 78,4, отмечаю пройденное за час расстояние – 11,4 мили. Через тридцать минут можно брать второе Солнце.
Светило не грозит исчезнуть в облаках, и горизонт устойчиво четок – обычное дело, когда знать свои координаты не очень важно. А когда прижмет, солнце обязательно станет таким лохматым, как подушка, из которой вылетают перья, или горизонт будет дымиться…
Вахта перевалила за половину. Я вспоминаю, что на пеленгаторном мостике сушится линеметательный аппарат. Тропические ливни сделали свое дело – ящик оказался на треть залитым водой. И вот теперь лини, ракеты, запалы сушатся наверху.
Поднимаюсь на пеленгаторный мостик и вижу, что мой линемет отодвинут в сторону, ракеты сложены в кучу, а на ящике лежит и загорает Эльвира – младшая буфетчица. Она лежит на животе – лифчик расстегнут и груди расплющены о подстилку. Эльвире хочется, чтобы и следа от лифчика не осталось на ее тропическом загаре.
– Я лини вытащил сохнуть, – говорю я Эльвире. – А вы что тут наделали?
– Ах, я не знала! – врет она, прикрывая с боков свои расплющенные груди, которые отлично просматриваются, потому что она вся уже черная, а груди белые и просвечивают между пальцами. Бесовские мысли возникают в моей целомудренной голове, и я покидаю Эльвиру. Бог с ней и линеметом.
Спускаясь с мостика, вижу электриков, которые заливают электролит в аккумуляторы.
По трансляции объявляют, что на банке Каргадос состоятся соревнования по ловле тунцов.
Пижон нашел грязную веревку и таскает ее по крыше надстройки, терзает под солнцем. Кто-то лениво отбирает у пса веревку, пес лениво отдает…
И после такой мирной вахты мне почему-то снится, что я приговорен к смертной казни через повешение. И все есть во мне – обида, потому что я ее не заслужил, смертную казнь через повешение, жуть и страх неизбежной смерти, судорожные попытки найти выход и бежать, но бежать нельзя по моральным соображениям – меня стережет человек, которого нельзя подвести…
16.09.69
Ночная вахта начинается и заканчивается борьбой с эхолотом НЭЛ-5. Все тот же закон: пока плывешь на глубине в пять километров, эхолот отлично работает, потому что абсолютно никому не нужен. Но вот мы подходим к островам Каргадос, должны задеть край банки Назарет и по глубинам на этой банке опознать место.
А эхолот показывает то стада тунцов, то джунгли кораллов, то ровный асфальт строевого плаца, то есть показывает он все, что я хочу представить себе под килем нашего теплохода. Кроме истинной глубины.
По десять минут стоим мы с капитаном, уперев тупые взгляды в эхограмму, которая ползет через валик, потрескивая под искрой пробивного тока. Эхолот бастует.
Радар возьмет островок Альбатрос, на который мы выходим, оставив по корме диагональ всего Индийского океана, в лучшем случае в десяти милях, а мы не можем нащупать глубины подхода.
Старый НЭЛ-3 был куда проще, а потому и надежнее, так считаю я. Черт с ними, с самописцами и прочим, я и без них обойдусь, если есть хороший импульс…
Так и не взяв глубины, ухожу спать.
Около восьми утра просыпаюсь от грохота якорной цепи и вибрации заднего хода.
Утро солнечное и тихое. Милях в двух желтеет узкая полоска песчаного берега островка Рафаэль, поверх песка густая и не очень зеленая шапка кустарников. И почти по всему горизонту салатно-зеленая и нежно-голубая полоса мелкой на рифах воды, а за ней, с дальней стороны островков и рифов, тянется мощная полоса белых бурунов – там расшибаются волны, пригнанные юго-восточным пассатом.
Кто знает архипелаг Каргадос-Карахос? Я, например, узнал о его существовании только тогда, когда увидел английскую карту № 1881.
У многих в крови любовь к старинным картам. Я их тоже люблю. Но не тогда, когда надо вести судно по старинной карте. Невольно почешешь в затылке, когда прочтешь: «Архипелаг Каргадос-Карахос нанесен на карту сэром Эдвардом Бельчаром в 1846 году». А восточные берега рифового барьера в 1825 году обследовал лейтенант Мюдже со своими людьми на вельботе. Он проник на восточную сторону рифов с западной, так как «ни одно судно не отваживалось подойти к рифам с мористой стороны». Лейтенант был смелым человеком и отчаянным моряком. О рифы, которые он обследовал, разбиваются волны, начавшие разбег от берегов Индонезии и Австралии. Даже в бинокль жутковато смотреть на мощные фонтаны прибоя с мористой стороны барьера.
Конечно, карту корректировали. Но и последняя корректура была в июне 1941 года. За двадцать восемь лет океан и кораллы наворотили здесь уйму неожиданного. Уже по сведениям 1944 года обнаружено много островков, не нанесенных на карту № 1881. Никаких иных карт архипелага во всем мире нет.
Архипелаг Каргадос-Карахос. Плоские и низкие островки на коралловом рифе, вытянутые с юга на север на двадцать семь миль.
Остров Фригит изобилует крысами. Остров Пол – к нему можно подойти только на местных пирогах. Остров Рафаэль – здесь растет несколько деревьев и кокосовых пальм, есть хижины и сараи. Высадка наиболее удобна на юго-восточной оконечности, сюда между осыхающими скалами, лежащими в полукабельтове к югу от острова, идет шлюпочный фарватер.
Периодически острова посещаются частной промышленной компанией с острова Маврикий, которая заготавливает здесь соленую рыбу, черепаховую кость и добывает гуано.
Приливные течения с западной стороны острова Рафаэль местами достигают большой силы, особенно течение, идущее на норд.
Архипелаг принадлежит Британии, администрация – на Маврикии, до которого двести двадцать миль.
Капитан приказал мне сходить на разведку, попробовать найти людей на Рафаэле и испросить разрешение на проведение Дня здоровья. Так на официальном языке называется купание, загорание и ловля рыбы.
Прежде чем идти, я долго общался с сэром Эдвардом Бельчаром и лейтенантом Мюдже. Карту не рассматривают. В карту погружаются. И глубина погружения равна глубине твоего опыта. Бог знает, какое сцепление и мешанина мыслей, интуиции, смутных воспоминаний об аналогиях; пересчеты английских саженей на метры, напряженная попытка ощутить направления не по компасу, а мозжечком; зыбкие видения будущих реальностей за условными обозначениями – и все это без словесных формулировок. Какое-то сомнамбулическое состояние. Оно, если обстановка не торопит, может продолжаться часами. Так, вероятно, знатоки живописи погружаются в картину. И вдруг сверкнет решение: «Пойду на ост до стоящей там на якоре шхуны, она милях в полутора от Рафаэля. Ветер зюйд-ост шесть – будет в бейдевинд, волна не так заливать станет. От шхуны пойду на зюйд-вест нащупывать шлюпочный фарватер, о котором сказано в лоции. Если шхуна стоит здесь, то имеет связь с берегом. Проливчик со шлюпочным фарватером открыт с восточной стороны, значит, туда вкатывает зыбь, оставшаяся после прибойных волн. Конечно, эти волны потеряли на рифах силу, но зыбь все равно будет та еще! И никаких отметок глубин сэр Бельчар здесь не оставил! Проливчик огражден осыхающими камнями, значит, и грунт – камень скорее всего. Здесь ушки держать на макушке…»
Никакой бейдевинд не помог. Вельбот заливало брызгами. Помпа, конечно, отказала сразу, как и все помпы на этом свете. Вероятно, только у Харона, который перевозит в ад покойников, никогда не отказывает помпа.
Шхуна называлась «Сайрен». Очевидно, в честь островка Сайрен, который южнее Рафаэля. Приписка шхуны – Порт-Луи, Маврикий. Ни одной живой души на палубе не было. Мертвое судно.
От нее мы пошли на проливчик. Заливать стало еще больше – ни одной сухой нитки, воды – половина вельбота. Глаза забивало брызгами, соль Индийского океана мутила зрение, очки не помогали, бинокль тоже не помогал. Да и глазеть в бинокль на летающем по волнам вельботе – бессмысленное дело. А глядеть надо было. Никаких «осыхающих скал», ограждающих проливчик, я не находил. Вместо них выплывала из воды низкая песчаная лепешка, поросшая кустиками. Сам проливчик заполняли подводные скалы, и на них вскипали буруны. Вперед видно было очень плохо, зато прозрачность воды была удивительной, на глубине метров в пятнадцать отлично видны были камни; изменение цвета воды над грунтом и камнями на разных глубинах было отчетливое – от нежно-зеленого, как первый весенний листочек подснежника, до темно-грубо-синего.
В проливчик, как я и ожидал, шла крупная зыбь. Поворачиваться к ней лагом было опасно, и мы продолжали переть в буруны, надеясь, что среди них вдруг откроется щель. Так часто бывает. А часто и не бывает.
На самом малом мы ползли между бурунов на зыбь и раза два крепко стукнулись о камни. После второго раза я застопорил дизель, приказал взять отпорные крюки на упор, всех свободных послал в нос, чтобы поднять корму и сберечь винт. И вельбот, глубоко колыхаясь, подрейфовал к южной оконечности Рафаэля. До этого я остров и не видел – так поглощен был управлением неуклюжей посудиной.
И вот увидел близко деревья, пальмы, клонящиеся под ровным натиском пассата, услышал их густой шелест и вздохи древесных крон.
А мы здорово отвыкли от деревьев.
Потом увидел штук семь домиков-хижин. Между берегом и домиками стоял высокий крест из светлого камня с одной перекладиной. Правее креста метрах в ста лежали пиро́ги, вытащенные на мелководье лагуны.
Из тени деревьев вышла группа негров, они подавали руками сигналы, напоминающие международный семафор для терпящих бедствие на берегу. Мы были уже метрах в двадцати от уреза воды, румпель задрожал в руке – руль коснулся грунта. Грунт был каменный, и я завопил: «Пошел все за борт! Бери на руки!» Матросики с восторгом попрыгали в зыбь, вельбот облегчился, камень сменился галькой, галька – коралловым песком, и мы приехали.
Негры перестали махать конечностями, но к нам не пошли, стояли тесной группкой метрах в ста. Это была голь перекатная, несчастная и забитая.
Я припас презент – пять пачек сигарет «Новость» и альбомчик открыток с зимними видами Ленинграда. Вооружившись противогазной сумкой с дарами, прыгнул за борт и вышел из синего моря на ослепительный под солнцем коралловый песок. Деревья шумели замечательно, но от хижин попахивало дрянью.
Мужчина лет пятидесяти, обросший бородой как Робинзон Крузо, в тропической шляпе-шлеме, в рваном, но европейском одеянии пошел навстречу. Один пошел. И, не доходя шагов пять, остановился, зажестикулировал, заговорил быстро. Совместными усилиями мы разобрали «олл ил». Прибавив к этим словам жесты, мы получили дедуктивный вывод: «Здесь все люди больны заразной болезнью, уходите немедленно!»
Я сложил сигареты «Новость» и снежные виды родного города на раскаленный тропическим солнцем коралловый песок. Получилась симпатичная кучка. Робинзон облизнул усы.
«Можно?» – спросил я и показал на остров Сайрен.
Он сказал: «Олл айлендс!»
«Куда угодно, кроме Рафаэля», – так поняли мы.
И здесь я вдруг вспомнил журнал «Мир приключений».
– Проказа! – заорал я. – Пошел все в вельбот!
И мы сами не заметили, как миновали буруны, камни, проливчик. Правда, теперь нам помогали и зыбь, и попутный ветер.
Решили навестить Сайрен, что, между прочим, означает «Сирена». Пускай она споет нам свои песни, думал я. И пускай на Рафаэле не будет большой драки: если этот белый не очень крепко держит в руках свою толпу, то там, позади серого креста, между куч разлагающихся отбросов, в тени пальм, при дележе презента получится крепкая потасовка.
Но это уже нас не касалось. Главное было выполнено – получено разрешение на высадку.
В лоции об острове Сайрен говорилось только, что возле берегов есть несколько подводных камней. Уже хорошо – значит, не сплошь камни.
Мы стали на якорь метрах в пятидесяти с подветренной стороны. Ближе было не подойти. Накат, как всегда возле маленьких островков в океане, почти не зависит от направления ветра. Зыбь обнимает, обходит островок.
На острове курчавился кустарник, и над ним висело плотное орущее облако – сотни тысяч птиц.
Я был достаточно глуп, чтобы стянуть с себя джинсы и рубашку. И достаточно умен, чтобы прыгнуть в воду, не снимая сандалет. За пояс плавок я засунул авоську – для морских ценностей. Но я, конечно, не ожидал, что ценностей окажется столько.
Едва вылез из прибоя, разбив колено о камень, едва отфыркался от соли и очухался от неистовых птичьих криков, едва глаза привыкли к слепящему сиянию раскаленного песка, как я увидел, что это вовсе не песок. Миллионы ракушек, кусочки кораллов, окаменевших морских ежей, звезд, панцирей, скелетов. Волна, смачивая раковины, заставляла их сверкать всеми цветами и оттенками.
И буйная, сумасшедшая жадность охватила меня. Я бросился хватать подряд все раковины и кораллы, совать их в авоську, как тот мерзавец, который пробрался в пещеру Али-Бабы и растерялся среди безмерных сокровищ.
Весь остров Сирены я с наслаждением погрузил бы в трюм. Вернее, береговую полосу, потому что за нее ступить было невозможно: птенцы, едва начавшие ползать, птенцы неподвижные еще, только таращившие ясные черные глазенки, яйца в ямках, мамы и папы, недвижно и жертвенно сидящие на гнездах, – ступить в глубину острова невозможно было и на один шаг. Но я туда и не стремился, хватал раковины, выдергивал из земли ползучие странные растения, чтобы растить их в каюте. Кротом рылся в береговом откосе, выворачивал пудовый коралловый остов, бросал его… Я был в пещере Али-Бабы; но сколько утянешь сокровищ, если с ними надо проплыть сквозь океанский накат полсотни метров?
И все, кто здесь был, как я, в первый раз, вели себя аналогично. Наконец я пришел в себя и просто зашагал вокруг Сирены, беспощадно обгорая на солнце. И я понимал, что сгорю на корню, но, черт возьми, говорил я птицам, а вдруг никогда больше не попадешь к вам сюда? А ведь плаваем мы, возможно, ради таких вот нескольких минут чужого, прекрасного мира; ради шума прибоя в рифах и бегущего в воду краба; ради свидания с теплыми и сочными прибрежными растениями с их зеленоватыми зонтичными странными цветами; ради скользящей тени большой хищной рыбы в близких волнах; ради видения индийски-океанского мира вокруг…
«Не счесть жемчужин в море полуденном…»
Теперь не только песня Варяжского гостя стала зрима мне.
С мористой стороны островка океан гремел Бетховеном. И как у Рубенса на картине «Союз Земли и Воды», возвещая о благодатном и мощном союзе стихий, трубил в раковину небес Тритон.
Недаром Аллах, создавая в раю лошадь для Адама, дал ей одно крыло из жемчуга, а другое из кораллов.
И, как всегда, обидно было, что близкие тебе люди не видят всей этой красоты. Жадность к океанским богатствам была так остра еще и потому, что в каждой раковине и в куске коралла хотелось привезти с собой в зимний Ленинград частицу этого блистающего мира, ибо никакими словами или фотографиями не выразить влажной тяжести раковины, ее перламутровой, жемчужной гладкости внутри и морщинистой поверхности, не передать вкуса соли и силу солнца, которые создали чудо коралла.
Пижон был взят на вельбот и был протащен сквозь прибой. Он ошалел от твердого берега, птиц, шелеста кустов. Он носился вокруг нас, боясь отбежать дальше десяти шагов, мокрый, радостный, наглотавшийся соленой воды, ничего не понимающий после недавней качки вельбота и чада дизеля. Да, вряд ли хоть один пес поверит Пижону, когда в старости он будет трепаться о своих морских приключениях.
Матросы ныряли с масками и ластами, доставали со дна живых огромных каракул, смертельной хваткой сжимающих створки, быстро сохнущих и сереющих на ветру и солнце. (Может быть, тридакны? Но всех моллюсков матросы зовут одинаково – каракулами.) Ловили плоских, серебряных, холодных незнакомых рыб с тремя черными пятнами на боку, такими четкими и аккуратными, как у индийских женщин на лбу.
Но все уже устали и отупели от впечатлений. А я еще побаивался акул. Их видели близко. И мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из ныряльщиков остался без ноги.
Выбрали якорь и с попутной волной побежали на судно.
А Пижон, опять вымокший во время доставки на вельбот, опять нахлебавшийся соленой воды, бесстрашно смотрел на удаляющийся прибой. Он показал себя существом пренебрежительного мужества, быстро забывающим пережитый страх, готовым повторить все сначала, хотя в воде он не выглядел героем и выпучивал глаза почище краба…
19.09.69
Якорные вахты спокойные. Ночью читал статью Томаса Манна «Анна Каренина».
Манн думал о ней, глядя в прибой, на берегу Балтийского моря.
Могучая сила наката возбуждала в его душе почтительное волнение, первозданную нежность, чувство приобщения к вечной стихии.
Он сидел на пляже, укутав ноги пледом, глядел на море, прибой, облака и думал об Анне Карениной. Он специально выбрал это место, потому что с детства чувствовал духовное родство с морем и эпосом. Море и эпос – две стихии, одна из них – образ и подобие другой, – так он ощущал и думал.
Падали и падали на равнодушный песок накатные волны, грохотали их мокрые тела, разбиваясь в пыль, и плавно рождались вновь. Корявые от ветров сосны цеплялись жилистыми корнями за дюны.
Старый немец писал на влажных от морского дыхания страницах.
Незримой сидела близко от него прекрасная женщина Анна, придерживая шляпу. Слепой грек, родившийся на северных берегах далекого Черного моря, трогал струны в такт волнам, он тоже был здесь.
Старый немец писал: «Эпическая стихия с ее величавыми просторами, с ее привкусом свежести и жизненной силы, с вольным и размеренным дыханием ее ритма, с ее однообразием, которое никогда не наскучит, – как она сродни морю, как море сродни ей! Я имею здесь в виду гомеровскую стихию, древнее, как мир, искусство повествования, тесно связанное с природой, во всем его наивном величии, во всей его телесности и предметности, непреходящее здоровое начало, непреходящий реализм. В этом – сила Толстого, сила, которой не обладал в такой мере ни один эпический художник нового времени, сила, которая отличает его гений – если не по масштабу, то, во всяком случае, по самой сути, – от болезненного величия Достоевского с его надрывом, с его гротескно-апокалипсическими картинами…»
А где-то в двух милях от меня, в черной тропической ночи на острове с красивым названием Рафаэль, спят и медленно умирают десятка два несчастных людей. Под бортом в свете траповой люстры ходят пять рыб-игл. По корме горят огни «Боровичей» – это наш космический близнец и побратим. Мы с ним одной судьбы, одной крови.
Болит обжаренная кожа.
Опять о надстройки разбиваются птицы. Я наконец понял, почему они не способны взлететь с палубы. Они не могут взлететь вертикально, им нужна взлетная дорожка, разбег по воде.
Я подошел к одной, она забилась, от страха отрыгнула что-то белое, что, вероятно, несла детенышам. Я не решился взять ее в руки. Даже курицу мне неприятно брать в руки. Трепыхание живого в руках жутко мне с детства. Это касается и рыб. Но это и не страх, что живое укусит, главное в чем-то другом…