Рассказ граубина яблок на хребте нет читать

Стихи забайкальского писателя и поэта Георгия Граубина

ГОВОРЯЩИЕ КАРАКУЛИ

Каракули замечу

В шеренгах строк косых

И тут же вам отвечу,

Кто накарябал их.

Вот выведена точка

Во весь тетрадный лист.

Не мяч ли это?

Точно:

Так пишет футболист.

А вот вопрос с колечком,

Приплюснутый слегка.

Ну, это уж, конечно,

Тетрадка рыбака!

Вот П на толстых ножках —

Какой забавный вид!

Лишь только городошник

Такое сочинит.

У Т воздушность в теле,

Того и жди — взлетит.

Воздушные модели

Хозяин мастерит.

Хоть в букве У все гладко,

Да слева нет крючка.

Типичная рогатка

Заядлого стрелка!

И уж совсем отменна

Лентяева тетрадь:

Из Н он непременно

Соорудит кровать!

РЫБАКИ

Мы сидели на реке

С длинной удочкой в руке.

Коля звал все утро рыб:

— Гули-гули,

Цып-цып-цып!

Но ни рыбка ни рачок

Не цеплялись на крючок.

— Ну тогда, — я говорю, —

Ты попробуй «Хрю-хрю-хрю».

— Хрю-хрю-хрю!

Пустой крючок.

— Кис-кис-кис! —

Опять молчок.

— Ути-ути,

Го-го-го!

Нет, не видно ничего!

Хоть бы маленький жучок

Нам попался на крючок…

Кто же знал, что на крючок

Нужен просто червячок?

КАТЯ ХОДИТ В ПЕРВЫЙ КЛАСС

Не шути с моею дочкой:

Катя ходит в первый класс.

Катя вскакивает ночью

И кричит:

— Который час?

Раньше мы будили Катю,

Нынче Катя будит нас.

Мел у мамы потерялся.

Это дочь наедине

Молча буквы мелом пишет

На полу и на стене.

Не заблудишься теперь:

На двери есть слово «дверь».

По утрам скороговорку

Стала часто слышать мать:

Я наелась на пятерку!

Завтрак тоже был на пять!

Все по новому у нас:

Катя ходит в первый класс.

САМОНАДЕЯННЫЙ ПЕС

Барбос деловито

Облаял трёхтонку

И, взвизгнув сердито,

Помчался вдогонку.

Стрелой по дороге

Машина умчалась.

Собака в восторге:

Ага, испугалась!

БУКВА-АКРОБАТ

В алфавите, в букваре

Проживала буква Е.

Как-то раз она шагала

По тетрадке не спеша,

Вдруг споткнулась и упала,

Превратилась в букву Ш.

Поднялась, но тут загнулась

Половинка на листе.

Буква Ш перевернулась,

Превратилась в букву ITI.

Школьник был, конечно, рад:

Вот так буква-акробат!

ПОЧЕМУ ГЕНА СТРУСИЛ

Почему сегодня Гена

Испугался вдруг рентгена?

Побледнел и задрожал,

Из кабины убежал?

От людей он слышал вскользь:

Видит все рентген насквозь —

Где печёнка,

Селезёнка,

Где желудок,

Почка,

Кость.

А у Гены нынче совесть

Не особенно чиста:

Гена утром у соседей

Крал смородину с куста.

Беспокоит Гену совесть,

На душе его темно.

А ведь это на экране

Врач увидит все равно.

ГЕРОЙ

По реке катался Коля

На снегурках взад-вперед.

А мальчишка шёл из школы,

И под ним сломался лед.

— Ой, — кричит, — ко дну пошел я,

— Ой, — кричит, — я утонул!

Подбежал к мальчишке Коля,

Мигом палку протянул.

Зацепил его за ворот,

Р-раз! — и мальчика достал…

В общем, он на целый город

Знаменитым сразу стал.

Отовсюду стали Коле

Письма сыпаться горой.

Все девчонки в нашей школе

Говорят, что он — герой.

— Коля смел! — твердят об этом

Всюду Колины дружки…

Я теперь встаю с рассветом

И дежурю у реки

ТАНИНА ТЕТРАДЬ.

На обложке сажа, вакса,

Отпечатки грязных рук.

На обложку села клякса,

Паутину сплёл паук.

А внутри-то,

А внутри-то

Все чернилами залито!

Клякса кляксу погоняет,

На дыре сидит дыра.

Сору добрая телега.

Грязи целая гора.

Даже в руки страшно брать

То, что мама с Танею

Озаглавили

«Тетрадь

По чистописанию».

БЫ

Если бы печь не топилась в избе,

Искры бы прыгать не стали в трубе.

Если бы ветер так сильно не дул,

Он бы из искры огня не раздул.

Если бы крыша железной была,

Вспыхнуть бы свечкой она не смогла.

Если бы рядом имелась вода,

Люди бы сбили огонь без труда.

А если бы

Не было этого «бы»,

Не плакал бы дед у сгоревшей избы.

ДЕДУШКА

Такая у деда растёт борода,

Что я на неё удивляюсь всегда.

— С ним, — мама сказала,-

Не будешь в беде:

У дедушки много ума в бороде.

И правда: попросят родные совет,

Погладит он бороду, — скажет ответ.

Завидую дедушке я иногда.

Скорей бы росла у меня борода!

ЗЁРНЫШКО

Перед этой пашнею

Шапку скинь сынок:

Видишь, пробивается

Хлебный стебелёк.

Сколько в это зёрнышко

Вложено труда

Знает только солнышко,

Ветер да вода.

Перед ним, малюсеньким,

Крошечным зерном

Долго думу трудную

Думал агроном.

Наклоняя голову,

Слушал не дыша,

Теплится ли в зёрнышке

Хлебная душа.

Для него, для зёрнышка,

Через всю страну

Комсомольцы ехали

Жить на целину.

А потом с тревогою

Весь народ весной

Замирал над сводками

Трудной посевной…

Зёрнышко проклюнулось,

Зёрнышко растет!

Значит, булки белые

Будет есть народ.

РАДУГА В ОГОРОДЕ

С проседью, с проседью

Стал горох осенью.

Шляпу снял подсолнух:

Детвора, бери!

Обронил крыжовник

С веток

Цвет зари.

Помидор окрасился

В тот же цвет-

В мире лучше красного

Цвета нет.

Стал белее извести

Читать дальше

ПОИСКИ

Всю дорогу я вспоминал своих деревенских друзей, с радостью узнавал знакомые с детства места.

Вот реденький березняк, в котором мы собирали влажные, пахнущие прелой листвой грузди. И когда из этого березняка охотник Цыренов принес домой в мешке волчий выводок, даже старики удивленно разводили руками.

Из перелеска дорога спускается вниз, ныряет под железнодорожный мост и сразу за ним открывается деревня, Небольшой речушкой она разделяется на две части. Та сторона, где жили мы, была безымянной, а противоположную называли Казачкой. Речушка во время дождей выходила из берегов и затопляла подступавшие к ней огороды. Тогда к дому моего друга Борьки Цыренова можно было пройти только закатив брюки выше колен. Его крохотный, в одно окно, домик стоял на самом берегу. Отец не раз предлагал Цыреновым перетащить трактором дом на другое место. Но Цырен Цыренович, Борькин отец, отмахивался:

— Хо, Борька рыбачит прямо с крыльца. Пусть лучше речка приходит к нему, чем ему идти к речке. Магазинское место, никуда отсюда не съеду!

Борькин отец был охотником и почти весь год пропадал в тайге. Борька оставался вдвоем с матерью. Говорили, что она заплетает ровно сорок косичек. Сколько их было на самом деле, никто не считал. Но свешивались они с ее головы, как шпага тины или черные макароны. А на конце каждой косички позвякивал крошечный колокольчик.

Больше всего мы любили есть лепешки, которые пекла Борькина мать. Кирпичной печи в Борькином доме не было, стояла в нем лишь приземистая жестяная печка. Густо раскатав тесто, Борькина мать на ладонях нашлепывала лепешки и бросала их прямо на раскаленное докрасна железо. Лепешки шипели, на них вздувались и лопались черные пузыри. Мы, обжигаясь, ели эту преснятину, и она казалась нам вкуснее каменистых сельповских пряников.

Цырен Цыренович делил все вещи на магазинские и сельповские. Винтовка и бинокль для него были магазинскими, слабая махорка или пересохшие пряники — сельповскими. Сначала мы удивлялись и не понимали такого разделения. Но потом привыкли и сами стали делить все вещи на сельповские и магазинские. Действительно, хорошие вещи можно было достать только в городских магазинах, а в нашел сельпо хороших товаров почти не бывало.

Когда вода в речушке была тихой и светлой, мы с Борькой привязывали к палкам вилки и шли колоть пескарей. Зимой тоже целыми днями пропадали на речке. Коньков у нас не было и мы катались на штыках от винтовок. К левой ноге привязывали подкову, чтобы отталкиваться, правой вставали на штык — и пошел!

А у кого не было «магазинского» штыка, тот становился на откованный кузнецом Бутаковым «сельповский» полозок. Ребятишек в деревне было много, и они вечно толпились в кузнице. Бутаков всем им ковал полозки и подковки, только за это надо было качать кузнечный мех. Это было нелегко, но интересно. Качаешь быстрее — пламя в горне становится светлее и ярче. Перестанешь качать — оно съеживается и синеет.

Бутаков, казалось, не работал в кузнице, а играл. Накалится в горне железо, он положит его щипцами на наковальню и постукивает по нему маленьким молоточком. По тому месту, куда он опустит молоточек, молотобоец должен ударить молотом. Поэтому в кузнице с утра до ночи стоял металлический перезвон: динь-тук, динь-тук, бах!

Молоточек бил отрывисто, звонко. Молот бухал тяжело, протяжно.

Кузнец Бутаков жил недалеко от нас и после бани часто приходил к нам пить чай с медом. Руки и лицо его были в маленьких черных точках от железной окалины.

Бутаков пил чай с блюдца, держа его перед собой на вытянутых пальцах, и поминутно отдувался. На шее у него висело вышитое полотенце и он утирая им вспотевшее лицо. Когда его начинал бить кашель, жилки на его шее пульсировали и синели.

Разговор за столом шел то о колхозных делах, то о былых партизанских походах. Когда в Забайкалье ворвались семеновцы и японцы, больше половины жипкинских мужчин ушли в партизанские ограды. За это семеновский карательный отряд расстрелял в селе несколько стариков и спалил полдеревни. На месте пепелищ выросли новые дома и уже успели почернеть от времени.

Когда Борькин отец приходил из тайги, в нашем доме вкусно пахло то изюбриным мясом, то медвежьим. Цырен Цыренович рассказывал о том, как он нашел берлогу или выследил волчью стаю, и тогда мы сидели, боясь шевельнуться.

Трудно было определить, когда он говорит правду, а когда сочиняет байки. Однажды он рассказал, как раненый лось бросился за ним вдогонку и поднял его на рога.

— И как же вы потом с ним сладили?— испуганно всплеснула руками мать.

— Хо, так на рогах и приехал в зимовье. Закрою ему шапкой правый глаз, он поворачивает налево. Закрою левый — шагает направо. Доехал как на быке!

А как-то Цырен Цыренович подстрелил козла. Здоровенный гуран свалился в снег и судорожно забил ногами. Цырен Цыренович пожалел второй патрон и накинул ему на шею ремень от винтовки. Козел бешено повел глазами, вскочил и пулей улетел в ерники вместе с винтовкой.

В сельсовете не поверили Цырену Цыреновичу и пригрозили за потерянную винтовку судом. Несколько дней ходил он по тайге в поисках пропавшей винтовки. И когда уже совсем отчаялся, наткнулся в одном из распадков на мертвого гурана. Винтовка не дала ему проскочить между деревьями, так он и задушился, повиснув на крепком ремне…

— Хо, вот он и сам. А я хотел идти по его следам,— раздался вдруг надо мной голос Цырена Цыреновича. Лошадь, оказывается, уже подошла к Борькиному дому и остановилась около приземистого крылечка.

— Ну, как доехали, на ладном ли месте устроились?— пыхнул охотник угарным табачным дымом.

— Проклятое, говорят, место,— выдавил я, передавая ему вожжи.— Девчонку сегодня хоронили, громом убило.

— Неладно, однако, жизнь началась, плохо. Сельповское место, да? Ничего, паря, оботрется. Ты в свои годы еще только на пригорок поднялся, потом придется в хребет шагать. Не все смогут на него подняться, дорога шибко худая. Я-то уже с хребта шагаю,— усмехнулся Цырен Цыренович.— Ну, ничего, пойдем чай пить с лепешками. Жалко, Бориса нет, на зимовье его послал. Не дал бы он тебе скиснуть.

Спасибо, Цырен Цыренович,— торопливо замахал я руками,— я лучше пойду, а то вечер скоро.

— И то верно,— одобрил Цырен Цыренович.— Дорогу, поди, найдешь?

— Дорога одна,— ушел я от прямого ответа, уже твердо решив отправиться не в Клюку, а к Борьке в зимовье. Перед моими глазами до сих пор стоял свежий песчаный холмик, а на нем гробик, обитый красным сатином.

Зимовье, в которое ушел Борька, было километрах в десяти, у подножия Яблонового хребта. Там с Борькой мы бывали не один раз.

Дойдя до Кузнецовской падушки, я по едва заметной тропинке свернул направо. Из-под ног, как заведенные, выскакивали испуганные кузнечики, а высоко в небе неподвижно висел жаворонок. Он лениво трепыхал крыльями и заливался легкомысленной трелью. Небо над ним было голубое-голубое, словно его протерли мокрой тряпкой и надраили зубным порошком.

На закрайке березняка столбиками стояли у своих нор суслики, подставив спины горячему солнцу. А в лесу было еще прохладно и кое-где из-под кустов проглядывали белые наметы снега.

Влажный мох под ногами мягко пружинил. Когда под каблук попадал сучок, он разламывался с протяжным треском.

Впереди меня через тропинку с тревожным писком перебежал рябчик, а за ним, смешно переваливаясь, просеменили маленькие, почти голые рябчата. Потом раздался осторожный шорох, и на лесную полянку, пошатываясь, вышел горбоносый лосенок. Увидев меня, он по-жеребячьи подпрыгнул и скрылся в густых зарослях зацветающего багула.

«Нет, уж если помирать, так зимой, когда вокруг холодно и неуютно»,— почему-то подумал я. Вспомнив о Галке, я чуть снова не разревелся и тугой жесткий комок подкатил к моему горлу.

Когда я подошел к Борькиному зимовью, было уже почти темно. Борька одиноко сидел на корточках около неяркого костра и набивал мохом чучело белки.

— Гости идут, ли чо ли? — не поднимая головы, спросил он, вслушиваясь в вечернюю тишину.— Чо ты такой несмелый, крадется, как рысь к инджигану.

Увидев меня, Борька вопросительно приподнял брови.

— Хо,— подражая отцу, удивленно воскликнул он,— ты же совсем уехал?

— Уехал,— опустился я рядом на смолистый лиственный кряж.— Уехал с гулянки, а попал ка поминки.

— Тогда будем ночевать здесь,— твердо заявил Борька, выслушав мой несвязный рассказ.— Мать с отцом тебя не хватятся?

— Догадаются, что ночую в деревне. Расскажи, Борь, как вы с отцом на охоту ходили. Тошно чегой-то.

Мы легли на покрытый козлиной шкурой топчан. Борька закинул руки под голову и начал рассказывать одну из бесчисленных охотничьих историй. За стенами зимовья угрожающе ухал филин, постанывала какая-то птица, что то похрустывало и шумело. Но рядом лежал сын охотника, который не раз выходил с отцом в тайгу, и мне было совсем не страшно. Под Борькин рассказ я заснул, как под шум затяжного дождя. Всю ночь мне снились какие-то кошмары: то наводнение, то пожар. Все вокруг рушилось и гремело, слышались то людские вопли, то выстрелы.

Я хотел повернуться на другой бок, чтобы прогнать этот нелепый сон, но, приоткрыв глаза, увидел, что Борька настороженно сидит на нарах и напряженно вслушивается в ночную мглу. Его приплюснутый нос и высокие скулы тенью выступали на фоне чуть посеревшего от рассвета оконца.

— Чуешь, кричат? — встревоженно повернулся ко мне Борис. — Что-то стряслось, понял?

В ту же минуту где-то недалеко грохнул выстрел и по молчаливому сумеречному лесу неуверенно прокатилось:

— Э-э-эй!

Я прижался к Борькиному плечу.

— Правда, кричат. Борь, что это?

— Не знаю,— так же шепотом ответил Борис.— Беда какая-то, точно.

Я еще теснее прижался к Борьке.

Крики приближались, снова бабахнул выстрел, и дверь избушки с треском распахнулась. Мы вжались в стенку.

Кто-то заслонил собой проем двери, вспыхнул желтый огонек спички, и высокий человек голосом Борькиного отца сказал:

— Хо, я же говорил, тут его искать надо!

Зимовье вмиг наполнилось людьми, поднялся возбужденный гвалт:

— А мы то думали, заблудился!

— Всю ночь его, варнака, ищем, а он вон где прохлаждается!

Кто-то в снова наступивших потемках сел рядом со мной, и я почувствовал, как теплые ладони сжали мою голову и на макушку упала горячая капля.

— Ну как же ты так мог, сынок?— с нежностью и укором тихо спросила мать.— Мы уже все передумали. Потерялся, да еще в такой день! Отец говорит в деревне заночевал, а у меня селезенка екает, ведь в проклятое место приехали. Пришли в деревню, а Цырен Цыренович удивляется, домой, мол, ушел. Ну и подняли полдеревни, пошли шастать по лесу. Иду, а сама думаю: не волка ли на него напали…

— Драть его надо,— пыхнув самокруткой, миролюбиво сказал кузнец Бутаков.

— Ладно, что хоть воопче нашелся,— поправил его колхозный сторож Парфенов.

Мужики снова загалдели, вспоминая детали своего ночного похода. Ни угроз, ни упреков не слышалось в их голосах, а, напротив, какое-то радостное возбуждение. Только отец помалкивал, сидя на порожке, и мать все крепче сжимала в ладонях мою непутевую голову.

А на всей планете:

Чем сильней дожди идут,

Тем грязнее дети!

ВКУСНОЕ ЛЕКАРСТВО

Мама с осени малину

Собирает про запас

И зимою от простуды

Крепким чаем лечит нас.

Я чихаю,

А у мамы

За меня душа болит.

Мама с лакомым вареньем

Чай горячий пить велит.

Я лечусь, а дед лукаво

Ухмыляется в кулак:

Это ж он дает мне нюхать

Свой чихательный табак.

ВОТ КАКАЯ УТКА

Стоит нора-землянка,

А в ней лиса живет.

С лисой живет пеганка,

Такая утка,

Вот.

Лиса любую утку

В два счета задерёт.

А к этой утке жутко

И подходить к ней,

Вот.

Попробуй взять лисица

Пеганку в оборот,

Тут сразу разразится

Такая буря!

Вот.

Как даст ей клювом утка,

Как пнёт ее в живот,

Лисица будет сутки

Стонать от боли,

Вот.

Приходится лисице

Держать закрытым рот,

Приходится мириться

С таким позором,

Вот.

Пеганку не обидят

Ни хорь, ни дикий кот.

Они в пеганке видят

Не утку — тигра.

Вот!

СВАРЩИК

Он в синей спецовке

И в синих очках.

Он синюю молнию

Держит в руках.

Она на дворе заводском

Зажжена.

Смотрите, смотрите,

Как бьётся она!

Сейчас она сникнет

И как бы замрёт.

А сварщик к железу

Прижмёт электрод,

И искры рассыплются

Золотом звёзд,

Как будто жар-птица

Расправила хвост!

ГУСЬ И РАК

В ручеёк забрёл гусак,

Удивился:

Возле камня красный рак

Притаился.

Клювом в панцирь постучал —

Стало больно.

«Га-га-га!», — он закричал

Недовольно.

Было это «га-га-га»

Не напрасным:

То была его нога

В тапке красном.

КАКТУС

Брат мой с кактусом играл.

Он его небрежно сцапал,

Перенёс с окошка на пол,

Наряжать, как ёлку, стал.

Все закончилось печально:

Наиграться не успел,

Как споткнулся,

И случайно

На его колючки сел.

Что ж теперь ты громко воешь,

Всех соседей беспокоишь?

Разве я не говорил,

Чтобы кактус ты побрил?

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Мышка-

Норушка

Вымыла нору.

На пол постелила

Белую кору.

Уголёк достала,

У входа написала:

«Гости!

На пороге

Вытирайте ноги».

Подумала немножко,

Изменила тон:

«Вход сороконожкам

Строго воспрещён!»

ХОРОШО,ЧТО ХОРОШО

Как хорошо,

Прямо здорово даже,

Что небо ничуть не чернеет от сажи,

Что к чистой, красивой, небесной эмали

Ни сажа, ни копоть пока не пристали!

А если бы эта эмаль закоптилась

Рассохлась, потрескалась и облупилась?

Пришлось бы ремонт начинать нам!

А где бы

Мы столько эмали достали для неба?

А где бы мы взяли огромные банки,

Огромные кисти, большие стремянки?

А красил бы кто? — это вам не квартира,

Пришлось бы собрать маляров всего мира.

Пришлось бы все брусья пустить на стремянки,

Всю жесть — на малярные вёдра и банки.

Хвосты —

И коровьи, и волчьи, и лисьи,

Собольи, медвежьи, барсучьи — на кисти.

Пришлось малярам бы лет сорок трудиться,

Чтоб небо могло голубым засветиться.

Нам тоже пришлось бы по лестницам лазать

И небо огромными кистями мазать…

Спасибо, что краска на небе такая,

А то бы была нам работа какая!

Такая морока

Такая забота,

Что даже и думать о ней неохота!

КОЗЛЁНОК

Был дедушкин козлёнок

Смирнее, чем котёнок:

Ел травку возле дома,

Во дворике лежал.

Не пакостил соседу,

Покорно слушал деда,

На бабкин зов к обеду

С готовностью бежал.

Но стал он бородатым,

Лохматым и рогатым,

И днюет и ночует

В капусте за селом.

Съел брюкву у соседа,

Поддел рогами деда.

Что сделалось с козлёнком?

Козлёнок стал козлом.

СКЕЛЕТ

Лодырь пса себе купил.

В завтрак пёс и ел, и пил.

Но обеда не дождался,

Цепь слезами окропил.

Через двадцать восемь лет

Лодырь вспомнил про обед.

В конуру понёс объедки.

Но не стал их есть скелет.

В ЗООПАРКЕ

Замусоленную лапу

Медвежонок в рот кладёт.

Неужели мишкин папа

Сыну соску не найдёт?

— Есть же соски в магазине, —

Возмутясь, сказала Зина.

— Он бы взял, — ответил Гера, —

Нету нужного размера.

МЫШКА

Как метла у деда

Борода была.

В бороде у деда

Мышка жила.

Выгоняла бабушка

Мышку ремнём.

По ночам охотилась,

Отсыпалась днём.

Да напрасны были

Бабкины труды:

Убегала мышка

В дебри бороды.

Внук кота науськал,

Ждёт его, пождёт.

В бороде нечёсаной

Заблудился кот.

Внучка яд поставила,

Самый страшный яд.

Мышка в блюдце плюнула

Сорок раз подряд.

Вот отрежу бороду! —

Рассердился дед.

Испугалась мышка,

Выскочила мышка,

Убежала мышка,

Вот и мышки нет.

СВЕТЛЯЧОК

Только вечер угас

И замолкли пташки,

Фиолетовый глаз

Вспыхнул на ромашке.

Ужаснулся щелкун,

Побежал к болоту:

— Это, верно, колдун

Вышел на охоту!

Суетясь, муравьи

В подземелье скрылись

И в конурки свои

С головой зарылись.

Еж со страху кольнул

В пятку лягушонка.

Лягушонок толкнул

Жабу на мышонка.

Перетрусила мышь,

Побежала к стогу.

Угодила в камыш,

Вывихнула ногу!

Засмеялся сверчок:

— Это ж просто шарик,

Червячок-светлячок,

Крохотный фонарик!

Он свернулся клубком,

Лёг вздремнуть под лепестком

И горит для того,

Чтоб не съели вы его.

АКАДЕМИКИ

В одних коротких трусиках

В июльскую жару

Гуляли академики

По нашему двору.

Нет, нет,

Без толстых тросточек

И без седых бород —

Они же были детками

В тот очень давний год.

Резвились академики,

Сосали леденцы.

И даже подзатыльники

Давали им отцы.

И часто академиков

Брала за уши мать,

Ведя их к умывальнику

От грязи отмывать.

Теперь те академики

Давно не молоды,

Вылазит время проседью

Из сизой бороды.

Но смена академиков

В июльскую жару

Все так же ходит в трусиках

По нашему двору.

ВЫХОДНОЙ

Плывёт туман, качаясь,

Мороз под пятьдесят.

Хрипя и надрываясь,

Заводы голосят:

— Сегодня сорок с лишком

И ветер ледяной,

Девчонкам и мальчишкам

Устроен выходной.

Сегодня сорок с лишком,

Туманно и темно,

И в школу ребятишкам

Идти запрещено!

Гудят без передышки

Тревожные гудки.

Выносят ребятишки

Салазки и коньки.

Бегут на лыжах в поле,

Гурьбой идут в кино:

Ведь им сегодня в школу

Идти запрещено!

ЧЕРЕПАХИ

Они повсюду дома,

Под крышею родной.

Идут гостить к знакомым —

Дома берут с собой.

А малые детишки —

Такие же домишки.

Шагают еле-еле,

Плутая по траве,

К знакомым две недели

И от знакомых две.

И то себя ругают,

Что быстро так шагают.

СОБАЧИЙ ХОР

На луну всю ночь собаки

Надрывались в тишине.

Неужели в самом деле

Были волки на луне?

СВЕТЛОБУС

Соседский мальчишка

Пришёл мне сказать,

Что солнце Светлобусом

Надо назвать.

— Объёмное слово!

Светлит, горячит.

А, главное,

Очень красиво звучит.

Объёмное слово

Понравилось мне:

— Название к солнцу

Подходит вполне.

Каталог статей

Сортировать по:
Дате ·
Названию ·
Рейтингу ·
Комментариям ·
Просмотрам