Рассказ графиня и ее дочери

Наступил 1843 год. Прадо, это восхитительное место для прогулок знатного мира в Мадриде, которое своими роскошными группами деревьев, отдаленными дачами и бесчисленными аллеями напоминало Булонский лес в Париже, был наполнен наездниками и дорогими экипажами.

В эти часы забывалось тяжелое, печальное бремя, несколько лет уже тяготевшее над Испанией. Война за престолонаследие опустошала некоторые провинции все больше и больше, и нельзя было надеяться на скорый конец. Но в Прадо невозможно было заметить ни нужды, ни печали — куда глаза ни устремлялись, везде встречали блеск и роскошь!

Между многочисленными экипажами с гордыми и быстрыми лошадьми, ехавшими по широкой дороге, особенно один выделялся своим великолепием и прекрасным сложением четырех андалузских рысаков, которые грациозно бежали перед роскошным экипажем. По сбруе, оправленной в серебро, по богато вышитой ливрее, можно было заключить о большом богатстве тех, кто сидел на белых шелковых мягких подушках и наслаждался свежеющим воздухом начинающегося вечера. По большим гербам можно было узнать экипаж чрезвычайно богатого лорда Кларендона, который временно жил в Мадриде — его самого, однако, не было в карете, там сидели три дамы, которые своей красотой делали экипаж еще более достойным восхищения.

К тому же он был еще окружен богатыми и знатными всадниками, которые усердно старались удостоиться взгляда или ответа на свои низкие поклоны. Иная донна смотрела украдкой и с нарастающей завистью, как кавалеры двора соревновались в том, чтобы быть замеченными тремя дамами.

Затем приблизился к ним экипаж старого инфанта Генригуэца, и весьма любезный двоюродный брат королевы-матери Марии-Христины позволил себе бросить для этого приготовленный букет цветов, достойный зависти.

Старшая из трех дам была графиня Теба де Монтихо, все еще красивая, черноглазая тридцатишестилетняя дама; обе другие были ее дочери Мария и Евгения, придворные дамы молодой королевы Изабеллы, такие же молодые и прекрасные, как и сама их повелительница.

Контесы были признаны самыми прелестными при испанском дворе. Каждый, кто видел их, находился в нерешительности, кому отдать предпочтение, как принц Парис в мифологии, который должен был решить спор между Юноной, Венерой и Минервой и дать золотое яблоко самой красивой из них. Они были обе прекрасны, обе сияли молодостью.

У Марии, как и у матери, были черные роскошные волосы и темные, огненные глаза; красота ее сестры Евгении была совершенно иная. Глаза ее имели мягкий, мечтательный блеск, волосы — редкий золотистый оттенок, и в то время как Мария сосредоточила в себе все обольстительные качества страстной андалузки, Евгения напоминала дочерей Альбиона с чудесным, роскошным гордым станом испанки.

Они обе были прелестными бутонами только что покинутого детства, восхитительное дыхание которого окружало их, как запах розы. Без сомнения, эти бутоны расцветают на юге скорее и раньше. В особенности это было заметно по прекрасной Евгении, красоте которой нельзя было сопротивляться.

Графиня с гордостью смотрела на своих дочерей, с помощью которых она надеялась добиться блистательных результатов, хотя ее лично, как мы это увидим, не покинуло желание побед. После смерти своего мужа она сумела собрать вокруг себя многочисленных поклонников.

Грациозно откинувшись назад в коляске, демонстрируя драгоценнейшие наряды, летели эти три дамы через Прадо, причем разговаривали между собой с многозначительными улыбками о последнем придворном бале, на котором к ним подошел с особенной любезностью молодой герцог Альба, отпрыск древнего испанского рода. Конечно, в этом не было ничего необыкновенного, так как прекрасные дочери графини Теба, подруги молодой королевы, были замечаемы всеми придворными, в особенности Евгения, которая могла назваться подругой Изабеллы, но молодой герцог Альба имел в глазах расчетливой матери совершенно особенное преимущество.

Он был для графини очень желанный кавалер, ибо не только почитал за правило, что если кто хочет завоевать дочек, тот не должен оставлять в стороне мать, но также был и желанный зять, лучше которого и более блестящего едва ли могла ожидать госпожа де Монтихо. Ухаживание молодого герцога было так заметно, что все полагали: он имел серьезные намерения, и больше всех надеялась на это мать контес.

Вдруг Мария с беспокойством сжала руки своей сестры и матери, причем смотрела на одну из боковых аллей.

— Он едет — я предчувствовала это, — прошептала она. Евгения посмотрела в ту же сторону и узнала на аллее герцога

Альба, на котором был одет капитанский мундир и который быстро приближался на чудесной лошади, в сопровождении жокея, по той дороге, по которой следовал экипаж дам.

— Ты кажешься взволнованной, Мария, — заметила гордо графиня. — О ком говоришь ты?

— Герцог Альба показался там, дорогая мама, — сказала Евгения, — он узнал нас и летит галопом сюда — посмотри только, что за восхитительная лошадь, на которой он сегодня едет!

Госпожа Монтихо также подвинулась в ту сторону, откуда приближался к экипажу молодой кавалер. Он поклонился им еще издалека и ударил шпорами своего скакуна, так что его поклон с дико вставшей на дыбы лошади доставил дамам очень привлекательное зрелище и произвел должное впечатление на них.

— Красивый, смелый мужчина молодой герцог, — заметила с любезной улыбкой графиня, — истинно кавалер, трудно отыскать ему подобного.

Всадник вскоре приблизился, и можно было узнать в нем одного из тех дворян, которые без своих дорогих мундиров, без отличной лошади, одним словом, без богатых аксессуаров, которые так ясно демонстрируют, что они наслаждаются жизнью больше, чем того требует благоразумие.

Молодой герцог Альба был в возрасте двадцати пяти лет. Лицо у него было узкое и бледное. Он носил бороду так же, как Генрих Четвертый. Глаза его были без блеска, можно было их назвать почти матовыми, а губы имели очертание, указывающее на избалованность знатного мужчины.

Жокей, сопровождавший герцога, был одет в красную ливрею, обшитую позументами с гербами рода Альба, и в белые обтягивающие панталоны, заправленные в сапоги с лакированными отворотами. Он остался в нескольких шагах сзади, в то время как герцог приблизился с любезным поклоном к экипажу графинь и подскочил к дверцам.

— Я счастлив опять видеть здесь контес! — воскликнул герцог и взглянул на трех дам. — Внутренний голос обещал мне это, и ничто не могло удержать меня в кругу товарищей, часть которых отправляется сегодня в армию Конха!

— Очень лестно для нас, благородный дон, — ответила графиня от имени своих дочерей.

— Как понравился контесам придворный бал?

— Единственная фальшивая нота, которую он во мне оставил, — сказала Мария с плутовской улыбкой, — есть то обстоятельство, что он слишком скоро закончился!

— Он будет возобновлен, милостивая государыня!

— Сомневаюсь я, чтобы он был в скором времени, герцог, — сказала Евгения, вступив в разговор и обратив свой прекрасный взор на всадника, — известия об армии неблагоприятные!

— Тогда я должен буду тоже поспешить к войскам, чтобы сражаться за скорое возобновление придворного бала, — воскликнул герцог немного хвастливо.

— Ну, разве только за это, — сказала Евгения простодушно. — Считаете ли вы себя в самом деле за такого непобедимого, что вам только недостает шпаги, чтобы победить карлистов?

— Евгения! — проговорила с упреком контеса Мария.

— Герцог прощает несколько нескромные вопросы, — сказала успокоительно мать.

— О прощении ни слова — контеса восхищает меня! — воскликнул герцог, скача возле коляски, на которую были обращены глаза всех. — Если б я имел таких врагов, как донна Евгения, то, без сомнения, я скоро был бы побежден и пойман!

Евгения поклонилась слегка, с несколько иронической улыбкой. Близость высокородного герцога не только льстила ей, но доставляла приятное развлечение, тогда как для контесы Марии она значила несколько больше! Мария украдкой смотрела на всадника и думала о герцогской короне, которая для нее была весьма заманчивой.

Графиня заметила с радостью, что этот Альба находился вблизи ее дочерей с удовольствием, она еще только не могла понять, какой из них он симпатизирует. В то время как он необыкновенно любезно продолжал разговаривать с контесами, тем самым показывая свое им предпочтение перед высшим светом Мадрида, который населял Прадо, графиня решилась этот вечер провести не без пользы.

Когда экипаж развернулся, чтобы отвезти дам назад в их отель, госпожа Монтихо пригласила герцога Альба быть ее спутником, и молодой дон, склонный к развлечениям, бывавшим в доме графини, с радостью принял это приглашение. Он не подозревал, какие планы питала мать контес, но остался возле экипажа, пока тот не остановился перед прекрасным зданием, где жила в пышных комнатах графиня со своими дочерьми.

Жокей поспешил к герцогу и удержал его лошадь, так что тот очень ловко соскочил с седла и смог помочь дамам выйти из коляски. С манерами придворного человека повел он графиню в залы, которые были освещены бесчисленным множеством свечей.

Госпожа Монтихо вела открытую жизнь, и всеми кавалерами Мадрида считалось за большую честь быть приглашенными в ее веселый круг; она была столь же умна, сколь и красива. Со своими же обеими дочерьми представляла сильный магнит.

Ей было приятно, что Евгения и Мария удалились на минуту, чтобы переменить свои туалеты. Она осталась одна с герцогом в пышно убранной комнате и пригласила его сесть в великолепное кресло напротив нее.

— Употребим то время, пока мы одни, герцог, на короткий разговор, — сказала графиня, играя дорогим веером, как будто стараясь победить свое смущение. — Мне кажется, я должна считать своим долгом обсудить с вами одну тему.

— Вы возбуждаете мое любопытство, графиня, — воскликнул герцог, так как мать в этой чудесно разыгранной сцене казалась очень соблазнительной, так что его взгляд был обращен на нее с большим интересом, и он совершенно не мог предположить, чего могла касаться эта важная беседа.

— Контесы, дочери мои, конечно, очень еще молоды, — начала искусная и решительная во всяком деле графиня Теба.

— Очень молоды и очень красивы, — подтвердил герцог.

— Говорят, они находятся в дружеских отношениях с ее величеством испанской королевой, и потому не надо забывать, что Мария и Евгения должны быть весьма осторожны и достойны уважения и что глаза света смотрят на них с большой завистью.

— Это обычно так бывает со всеми замечательными людьми, графиня, тем более с контесами.

— Ваше сближение с нами, герцог, я так ценю, что старалась удержать слова, которые уважение к общественному мнению делает необходимыми, чтобы сохранить чистую гармонию между нами. Прекрасно, когда существуют поэтические, платонические отношения — но мы живем в кругу людей, которые не хотят верить в эти отношения.

— Совершенно справедливо, графиня, — отвечал герцог, который только издалека догадывался, какой смысл заключался в этой откровенной беседе.

— Вы для меня такой милый гость, и я чувствую к вам, герцог, такую же сильную привязанность, как и к контесам, моим дочерям.

Альба встал, чтобы в знак признательности поцеловать руку любезной графини.

— И потому позвольте мне быть откровенной, — возразила умная графиня, поднимаясь и грациозным движением отбрасывая шумящий шелк своего темно-красного платья. — Ваше постоянное внимание заставляет меня предполагать, что вы неравнодушны к моему семейству. Общественное мнение утверждает нечто большее.

— Это, право, удивляет меня.

— И поэтому мне кажется, что моим долгом будет спросить вас, герцог, сопровождается ли ваше сближение с нами серьезным намерением, одним словом, имеете ли вы в виду соединиться с одной из контес?

Графиня Теба опустила глаза, как будто эта сцена была для нее мучительной, она тихо вздохнула и ждала с нетерпением ответа молодого герцога. Он этим вопросом, о котором еще не думал, был, так сказать, прижат к стене. Графиня, казалось, хотела прекратить тяжелое молчание, которое наступило, и поэтому она предложила:

— Вы облегчили мой вопрос, герцог, ибо еще раньше дали мне понять ваш ответ. Все-таки я должна была сказать вам эти откровенные слова и прошу вас таким же образом откровенно и без обиняков сообщить мне ваше решение.

— Это не может быть для меня затруднительно, графиня, — возразил герцог Альба, — конечно, это было мое намерение — только до сих пор мне было невозможно…

— Сделать выбор? Ах, я понимаю, мой дорогой дон! С вами случилось то, что бывает со многими кавалерами, когда они должны выбирать между двумя сестрами. Вы сами еще не решили, которой из двух контес вы желали бы предложить руку, и меня это, право, волнует. Но не нужно быть опрометчивым. Честное слово, они одинаково прекрасны, одинаково любезны. И почти одинаково молоды, и поэтому молодость контес позволяет вам уделить больше времени на размышления.

— Я просил бы вас, любезная графиня, дать мне срок, на протяжении которого я сделаю свой выбор. Он, право, труден.

— Назначьте время, герцог, мои дочери до тех пор не должны знать ничего о дружественной беседе, которую я сейчас имела с вами.

— Вы в высшей степени благосклонны ко мне. На следующем придворном балу, на котором я буду иметь честь изъявить вам и контесам свое почтение, вы узнаете мое решение, графиня.

— Которая будет счастливицей — Мария или Евгения? Я должна признаться вам, что так же заинтересована в этом, как если бы решалась моя судьба.

— Будьте так добры, устройте, чтобы контеса Мария явилась на бал с розовой шалью, а контеса Евгения с голубой, тогда в кадрили приколю к моему плечу бант того цвета, в какой будет одета моя донна.

— Чудесно, герцог!

У графини еще было время закончить важный разговор, пока обе прекрасные контесы вошли в комнату.

       — О, этот запах…- прошептала она, — ты ведь не просто смотрела, не так ли?

              Мари кивнула. Пальцы Мадлен легко скользнули внутрь, Мари пока подсматривала, уже как следует подготовила свою пещерку. Графиня от этого зрелища вновь почувствовала жар между ног. Её рука скользнула туда, в тщетной попытке его потушить. Но её движения лишь распаляли его ещё больше.
       Тем временем Мадлен продолжала осторожно проникать в заветное отверстие Мари, она привстала, чтобы ласкать губами то грудь, то шею новой любовницы. Та нежно вздыхала.

              Графиня не выдержала. Она вылезла из ванной, которая успела остыть несмотря на жаркие стоны Лилиан. Она обтерлась полотенцем и села в кресло.

              — Идите ко мне, обе! — велела она, раздвинув свои пышные бедра.

              Служанки подошли к ней. Мадлен слегка подтолкнула Мари к бесстыдному розовому зеву графини. Та замерла завороженная. Но Мадлен буквально вдавила её лицо между ног Лилиан. Мари немного растерялась, но быстро поняла, что от неё требуется. Её острый язычок заскользил в нежной розовой глубине. Графиня положила свои ноги ей на плечи. Она протяжно стонала. Мадлен тем временем пристроилась сзади к Мари, терзая её раковинку своим языком и пальцами.

              Первой не выдержала Лилиан. Она притянула голову Мари к себе, что та едва не задохнулась и прыснула ей в лицо горячим соком любви. В это же время палец Мадлен нащупал заветную точку у Мари, и та тоже впала в забытье, задергала маленьким упругим задом. Последней пришла к взрывному окончанию Мадлен, стоило лишь ей коснуться самой себя.

              Они молчали какое-то время. Первой нарушила тишину графиня.

              — Все-таки Дюмаж дурак — сказала она, — горячие ванны весьма… весьма полезны.

              Глава 4. Графиня и карлики

              Графиня любила гулять в саду перед ужином. Это было идеальное время, уже не жарко, но еще светло, хотя на деревьях уже лежала лёгкая печать будущих сумерков. Это было ее особое время, чтобы побыть наедине с собой. Но сегодня судьба была настроена против этого желания. Решив, немного отдохнуть, Лилиан стала подниматься к бельведеру в китайском стиле, что высился на округлом искусственном холме. По мере приближения графиня слышала странный шум: звуки возни, тяжелое дыхание, стоны. Подобное сочетание нельзя было спутать ни с чем другим, кто-то предавался там любовным утехам. В замке сегодня не было никаких гостей, потому это мог быть лишь кто-то из прислуги. Ух и задаст сейчас она негодникам! Лилиан уже собиралась обнаружить себя, а потом устроить любовникам разнос, но передумала. Она решила поступить иначе. Графиня стала идти как можно тише, ей стало любопытно посмотреть на происходящее. Несмотря на свой большой опыт в любовных утехах, она ни разу не видела, как кто-то другой занимается этим. Ну, кроме показательных спектаклей, которые устраивали ей Мадлен и Мари. Но тут другое, хотелось взглянуть на тех, кто не подозревает о каком-то стороннем наблюдателе. Мысли об этом волновали её, она чувствовала приятное возбуждение. Она приближалась, тем более стоны становились все громче, а их частота все быстрее. Дело близилось к грандиозному финалу. Лилиан прибавила шаг, чтобы успеть, но под её туфелькой предательски хрустнул гравий. Любовники испуганно затихли. Потом высунулась растрепанная голова с соломенными волосами. Это была Марта, дородная нескладная девица из Эльзаса. Увидев Лилиан, Марта в испуге ойкнула и снова скрылась. Когда графиня наконец дошла до входа в бельведер, она вышла навстречу, растрепанная, помятая, но одетая. Она вся была красная, то ли от недавнего совокупления, то ли от стыда.

              — Простите меня, госпожа… — сказала она, смотря себе под ноги.

              Лилиан не удостоила её даже взглядом.

              — Возвращайся к работе! — бросила она, проходя внутрь. В самом деле ей было жутко интересно взглянуть на её любовника. Но таинственный любовник уже сбежал, видимо выпрыгнув из широкого обзорного окна, что располагалось в южной части бельведера. Графиня выглянула в него и увидела, как между деревьев мелькнула фигурка. Явно не лакей, те все рослые, как на подбор. И на конюха с кучером не похоже. Фигурка больше похожа на ребенка. Мальчишка? Что здесь делает мальчишка? Лилиан устало присела на резную скамью и увидела некий предмет, лежащий на мраморном полу. Берет. Маленький малиновый берет с пером. Такой мог носить лишь один человек. Вернее не человек даже, человечек. Карлик Кастор.

              Его и брата-близнеца, тоже карлика Поллукса, Лилиан недавно подарила её падчерица, баронесса Демаре. Когда она преподносила этот дар, она выглядела как-то странно, будто избавляется от каких-то досаждающих ей вещей. Потому, Лилиан поначалу отнеслась к карликам настороженно. Но они быстро развеяли её сомнения. Близнецы оказались веселыми и забавными существами. Они потешно танцевали, знали немало песен, уморительно разыгрывали целые спектакли. Даже старый граф, и тот искренне хохотал над их проделками. Ещё они были абсолютно одинаковы, как две капли воды. Потому, графиня велела, чтобы не путаться, Кастора одеть во все красное, а его брата в синее и голубое.

              И вот, Кастор уже охаживает её служанку. Эта мысль смутила Лилиан. Она до этого момента не воспринимала карликов, как мужчин. Для неё они были бесполы, так же как доктор Дюмаж или аббат Ришар. Просто дети, забавные куклы, одетые старинными пажами. Это не укладывалось в голове. Чем он смог привлечь Марту? У маленьких людей должно быть маленькие фаллосы. Как она вообще что-то почувствовала? Тем более такая дылда, ростом с гренадера. Лилиан на мгновение попыталась представить как огромная служанка совокупляется с маленьким человечком и ей стало смешно. Но судя по звукам, у них все отлично получалось. Эта загадка не давала ей покоя весь вечер. У неё даже пропал аппетит, она едва притронулась к ужину, и пожаловавшись на легкое недомогание отправилась к себе.

              Оказавшись одна, Лилиан с помощью особого колокольчика позвала Мадлен. Когда та явилась, Лилиан вкратце рассказала о сегодняшнем случае и спросила, что известно об этом Мадлен.
       Служанка поморщилась.

              — Да, с тех пор как появились эти двое, никакой женщине в замке нет прохода. Ну, кроме меня и Мари. Мы все-таки близки к Вам, потому, нас эти удальцы обходят за несколько лье.

              — Неужели они так хороши в этом? — удивилась Лилиан.

              — Я могу лишь судить с чужих слов, госпожа…

              — Тогда пойди и опробуй. И потом расскажешь — велела графиня.

              Мадлен изменилась в лице. Всегда самоуверенная и наглая, сейчас она была растеряна. Лилиан знала почему. Мадлен любила только женщин, мужчины её не привлекали. Но не опускаться же графине до сношения с этими существами? Мадлен выглядела так, что вот-вот расплачется. Её хотелось утешить. Лилиан подошла вплотную к Мадлен и впилась в её губы страстным поцелуем. Она жадно шарила языком у неё во рту, Мадлен хрипло стонала. Потом Лилиан впилась в её нежную смуглую шею, оставляя засосы. Обычно графиня позволяла лишь ласкать себя, но никогда не снисходила до того, чтобы взять инициативу в свои руки. Но сегодня она решила сделать небольшое исключение. Графиня слегка толкнула Мадлен на пуфик, опрокинула на спину, задрала её юбки. Палец Лилиан проник в горячую и влажную глубину, Мадлен обычно не надевала трусов, особенно когда её вызывала к себе госпожа. Лилиан сделала несколько движений внутри, Мадлен разразилась оргазмом. Она прикрыла себе рот, чтобы сдержать крик. Ноги в белых чулках задергались и обмякли.

              Лилиан приподняла лицо Мадлен за подбородок и снова поцеловала.

              — Сделай это… — прошептала она, — для меня.

              Мадлен поклонилась и ушла. Лилиан же не могла заснуть, от какого-то радостного возбуждения. В последний раз у неё такое было в детстве, когда она ждала возвращения своего отца с подарками для неё и братьев.

              Мадлен всегда руководила по утрам служанками, которые одевали графиню и укладывали ей волосы. Наедине им удалось остаться лишь после обеда.

              — Я договорилась о свидании. С Кастором. Сегодняшней ночью. В желтой спальне, она будет пустовать.

              — Отлично! Очень удачное место. Все мне потом расскажешь без утайки!

              Мадлен обреченно вздохнула.

              Лилиан же вечером велела постелить себе постель в соседней от желтой спальни. Насколько ей было известно, за пейзажем с видами Аркадии, был небольшой глазок, чтобы наблюдать за соседней комнатой. Она его обнаружила случайно, когда одна из служанок прибираясь уронила картину. Кто и зачем его сделал, неизвестно. Хотя, это наверняка проделки виконта де Шомбара, старшего сына графа. То, что Мадлен сегодня встретится с карликом именно тут, было настоящим подарком судьбы.

              Лилиан пришлось долго ждать. Она пыталась читать, смотреть в окно, время от времени вскакивала и ходила по комнате взад-вперед. Но в соседней комнате царила тишина. Ночь становилась все темнее. Замок Шомбар окончательно погрузился в темноту. Все, даже самые припозднившиеся из слуг ушли спать.

              Графиня полулежала в странных грезах, в которых пыталась представить себе обнаженного карлика, когда за стенкой послушался шум. Кто-то отпер дверь. Сердце Лилиан часто забилось, она не волновалась так, даже когда занималась любовью с шевалье Олифантом под у носом старого графа.

              Она прильнула к глазку. Мадлен зажгла две свечи, потому происходящее было хорошо видно. Служанка сняла с себя всю одежду. Её обнаженное смуглое тело, совершенное как у Афродиты, блестело капельками пота. Она сама, видимо, пребывала в волнении. Но Мадлен принесла с собой графин вина. Налив себе полный кубок, она его залпом выпила. Карлик не заставил себя ждать, в коридоре послышались тихие шаги маленьких ножек. Потом другие шаги. И тоже маленьких ножек. Дверь тихо открылась, сквозняк пригнул на мгновение пламя свечей. В спальню вошли оба брата. Они были обнажены, потому сложно было сказать, где Кастор, а где Поллукс. Удивительно, но они были довольно волосаты, без одежды они были похожи на маленьких сатиров. Сходство еще сильнее усиливала одна деталь, их фаллосы. Они были уже в полной силе,и они были огромны. Лилиан пробрал озноб, они были даже побольше, чем у Олифанта!

              Мадлен вскочила.
       — Мы так не договаривались! — гневно прошептала она, — я жду лишь одного!
       — Мы с братом… — сказал первый карлик.
       — …единое целое! — добавил второй.
       — Убирайтесь! — зашипела Мадлен, забыв что она стоит перед ними голая.
       Лилиан на секунду испугалась, что представление сорвется. Но, к счастью, карлики не собирались уходить.
       — Неужели никогда не хотела… — сказал первый.
       — …сразу с двумя! — добавил второй.

              Мадлен хотела что-то возразить, но карлики уже подбежали к ней с двух сторон. Один подошел спереди, другой сзади. Их языки засновали по её телу. Тот, что спереди ласкал языком клитор, тот, что сзади щекотал задний проход. Мадлен тяжело дышала, по её виду было сложно понять, нравится ей это или нет. Но Лилиан очень хотелось думать, что нравится. Она запустила одну руку себе в промежность, другой ласкала свои соски, не отрываясь от наблюдения. Чувства её были так остры, будто она сама сейчас там, в желтой спальне.

              Карлики велели Мадлен встать на колени. Когда она встала, один начал совать свой огромный фаллос ей в рот. Щека Мадлен надувалась, когда огромная головка упиралась с внутренней стороны. Карлик довольно кряхтел. Тем временем, второй продолжал вылизывать зад и промежность женщины. Его длинный язык, то скользил по половым губам, то пытался раздвинуть тугое колечко ануса. Он засунул палец в вагину. Палец легко вошел. Мадлен вздрогнула всем телом, но не издала ни звука. Слышалось лишь кряхтение первого сатира, который продолжал засовывать свою огромную головку ей за щеку. Потом второй проверил её задний проход средним пальцем. Мадлен тихо вскрикнула, карлик вновь прильнул к её анусу языком.

              Лилиан ускорила движения двумя пальцами в своей промежности и кончила. В голове стучали кузнечные молоты.

              Второй карлик раздвинул руками ягодицы Мадлен как можно шире. А затем начал медленно засовывать свою огромную дубину ей в зад. Мадлен замотала головой в знак протеста, но первый карлик притянул её голову к себе, заставив заглотить его огромный член целиком. Мадлен издала странный звук, похожий на полоскание горла, на её больших красивых глазах выступили слёзы. Тем временем, второй карлик после нескольких попыток получил желаемое, его фаллос оказался в её заднем проходе. Первый вытащил свою дубину из её рта, за ним тянулся след из слюны. Его орудие теперь казалось ещё больше. Оно раскачивалось, словно змея перед нападением. Задний карлик слегка приподнял девушку, заставив сесть на него, тем временем первый начал проделывать то же самое с её вагиной.

              От вида Мадлен, насаженной сразу на два огромных члена, графиня вновь начала возбуждаться. Она взяла со столика коробку, что принесла с собой, открыла, достав искусно сделанное дилдо, покрытое кожей. Его размеры были не столь внушительны, как у сатиров, но Лилиан было достаточно и этого. Она направила его в себя, чувствуя приятную упругую твердость.

              Карлики же двигались синхронно. Они вместе с Мадлен были похожи на искусно сделанный механизм. Мадлен закрыла глаза, по её щекам продолжали течь слёзы. Лилиан никогда не видела её такой, но это ей почему-то нравилось. Слишком много эта служанка стала на себя брать, с тех пор как стала её любовницей. Давно было пора поставить её на место.
        Лилиан двигала в себе дилдо примерно в одном ритме с совокупляющимся трио. Она с трудом сдерживала стоны, боясь себя обнаружить. Карлики ускорились, Лилиан тоже. Она неистово насаживала себя на искусственный член, сатиры своими настоящими членами страстно двигались в женщине. Графиня представила, как они чувствуют сейчас друг друга через тонкие стенки и почувствовала, как приближается второй пик наслаждения. Карлики ускорились, а потом одновременно замерли, синхронно издав стон. Лилиан представила, как их горячее семя разливается в Мадлен и забилась во втором за ночь экстазе.

              Кастор и Поллукс достали свои поникшие члены, по очереди поцеловали Мадлен в щеку, один в левую, другой в правую. И молча, не прощаясь вышли из желтой спальни. Мадлен с трудом встала. По её ногам текла густая белесая жидкость. Лилиан убрала дилдо, закрыла глазок и бессильно упала в кровать.

              Дверь в её спальню неожиданно открылась, туда вошла Мадлен, которая так и не оделась.
       — Надеюсь, Вы довольны, госпожа? — спросила она. Не дождавшись ответа, служанка развернулась и вышла. Когда её тихие шаги стихли, замок Шомбар наконец-то погрузился в сон.

                     Глава 5. Соус Бланшатр

              Повар Антонен Маланфан был настоящим мастером своего дела. Он не просто готовил, он творил, отдавал себя, вкладывал частичку души в каждое блюдо. Даже сам процесс приготовления напоминал сложный магический обряд. Особенно, когда Маланфан готовил своё самое знаменитое блюдо, что прославило его во всей Европе. Речь, конечно, о том самом соусе «Бланшатр», изысканнейшем и редчайшем деликатесе.

              Потому, когда графиня де Шомбар изъявила желание видеть этот соус на столе во время большого приема в честь принца Субиза, повар стал готовиться за неделю. Более того, он готовил к этому и себя. Всю неделю Маланфан соблюдал строжайший пост и особую диету, состоящую из различных кореньев и трав.

Маша, Машка, Машенька

Мария, Наталья, Александр и Григорий. Дети Пушкина. Рисунок из альбома Н. Н. Пушкиной.

Так в письмах к жене поэт называл свою любимицу. Друзьям он говорил, что Наталья Николаевна разрешилась от бремени маленькой литографией с его особы. Машенька, действительно, родилась копией своего отца, что с возрастом проявлялось все отчетливее. Девочка росла очень болезненной, но несмотря на это, была подвижной и задиристой. Ее младшие братья частенько страдали от ее бойкого нрава.

Кукол она не признавала, — больше любила мальчишеские игры. Мать была для нее центром Вселенной: Маша обожала ее и старалась во всем подражать Наталье Николаевне. Мария с детства любила лошадей и увлекалась верховой ездой, поэтому на всю жизнь сохранила гордую осанку. Девушка получила великолепное образование, кроме того, виртуозно играла на фортепиано, преуспела в шахматах, рисовании, изучении зарубежных языков и рукоделии.

Машенька, копия из альбома Н.Н. Ланской./ Фото: vm1.culture.ru

Несмотря на тот факт, что ей достались от папы крупноватые очертания лица, Маша отличалась тонкой грацией, изяществом манер и искрометным остроумием. В двадцатилетнем возрасте старшая дочка Александра Сергеевича начала часто выходить в свет и вскоре была пожалована во фрейлины императорского двора. Мария, блистая в салонах и на балах своей эрудицией, неординарным мышлением и экзотической красотой, была предметом вожделения многих «достойных мужей», однако замуж вышла поздно. Возможно, это объясняется ее разборчивостью и не слишком большим приданым.

В доме Ланских всегда бывало много народу — писателей. поэтов, актеров и военных. Впервые встреча Марии Пушкиной и известного конезаводчика Леонида Гартунга произошла в доме отчима девушки. На Гартунга, мужчину с глубокими, красивыми, но грустными глазами, Маша сразу обратила внимание, — он был чем-то сродни ей. Наталья Николаевна не мешала их союзу, и скоро молодые обвенчались и уехали под Тулу, в имение Леонида Николаевича.

Мария Александровна Пушкина, худ. И. К. Макаров, 1860 г./ Фото: letidor.ru

Мария была безумно счастлива в союзе — это был достойный и уважаемый брак. Ее семейное гнездышко стало гостеприимным и щедрым домом, в котором часто устраивались чаепития и музыкальные вечера. Здесь и познакомилась Мария Александровна со Львом Николаевичем Толстым. После продолжительных бесед о литературе и искусстве они остались добрыми друзьями, а позже Толстой передал черты Марии в облике Анны Карениной. Безоблачной супружеской жизни суждено было продлиться недолго.

В семье Гартунгов произошла трагедия: в 1877 году муж Марии был несправедливо обвинен в мошенничестве и передан суду. Очевидно было, что его имя оплели интригами, и Леонид Николаевич, человек честолюбивый, покончил жизнь самоубийством. После кончины мужа Мария Александровна фактически осталась без гроша. Первое время она жила у сводных сестер Ланских, а затем, когда ее старший брат Александр овдовел, переехала к нему и заменила мать его 11 детям.

До самой старости она была очень доброжелательна и активна. Всегда трепетно относилась ко всем событиям, связанным с именем ее отца. Мария Александровна стала почетным председателем Московской общественной библиотеки имени Пушкина, посещала все литературные вечера, посвященные великому поэту. В последние годы жизни, одетая во все черное, Пушкина — Гартунг подолгу сидела около гранитного памятника, вспоминая тепло отцовских рук и его ласковые слова: «Машка, Машенька моя…». В 1919 году 7 марта Мария Александровна мирно скончалась.

Мария Александровна Пушкина в зрелые годы.

Поэт Николай Доризо посвятил ей строки:
Во всей России знать лишь ей одной,
Ей,
одинокой
седенькой старухе,
Как были ласковы
и горячи порой
Вот эти пушкинские бронзовые руки.

Бесёнок Таша

Младшая дочь Пушкина Мария. / Фото: moiarussia.ru

Когда Наташа Пушкина, младшая дочь Александра Сергеевича, была маленькой, в семье ее прозвали «Бесенок Таша». Озорная и вездесущая крошка, с ней едва справлялись несколько нянек, она знала только материнскую ласку, а папу не помнила, так как ей было всего восемь месяцев, когда он умер. Образование девочка получила превосходное и к окончанию пансиона свободно владела французским и немецким языками. В 16 лет Таша начала выезжать в свет. И тут случилась первая трагедия в ее жизни. А их в ее судьбе будет предостаточно…

Наталья полюбила юного графа Орлова, сына начальника императорской канцелярии и главы царской жандармерии Алексея Федоровича Орлова. Связь молодых была сильной и взаимной, но всемогущий отец Николая встал на пути их брака, отправив сына за рубеж. Открытость и обаятельность девушки не играли никакой роли: нужна была благородная невеста с «чистой» родословной.

Красавица Таша./ Фото: cluebits.com

Гордая девушка с присущей ей порывистостью, в отместку всему свету, а может, чтобы прежняя боль скорее улеглась, приняла первое же предложение. Счастливчиком оказался Михаил Дубельт. По иронии судьбы его отец служил генералом жандармского корпуса, которым командовал Орлов. Мать Натальи была категорически против выбора Таши: Михаил слыл мотом, картежником и скандалистом. Уговоры матушки и отчима не помогли, и вскоре упрямица познала всю горечь своей ошибки.

Семейное счастье не сложилось с первых дней брака. Михаил предпочитал жене карты, и приданое ее, 28 тысяч серебром, было спущено им в считанные дни. В семье Дубельтов постоянно случались ссоры. Михаил был ревнив, и Наталья часто незаслуженно страдала от его рукоприкладства. Она все надеялась, что глава семейства повзрослеет и образумится, но даже рождение троих детей не изменило привычек Михаила. Брак распался, но неукротимый Дубельт гонялся за бывшей женой по всей Европе, не давая ей покоя.

Наталья Пушкина./ Фото: geum.ru

Измучившаяся от страданий, Наталья Александровна все-таки нашла свое счастье. В Германии она познакомилась с принцем и истинным дворянином по крови и по воспитанию — Николаем Вильгельмом Нассауским, он вскоре и стал ее мужем, а Наталья получила титул графини Меренберг. Это был крайне удачный брак, которому не были помехой ни социальное неравенство, ни три ребенка, ни бывший супруг. Теперь Наташа любила и была обожаема своим мужем и его родственниками.

В союзе с Николаем у нее появилось еще три ребенка, и жизнь ее полярно преобразилась. Но судьба иногда подбрасывает тернии на звездном пути. И снова Наталья Александровна очутилась в центре грандиозного скандала, предпосылкой коего стали приватные послания ее отца. Когда-то мать передала их ей, дабы в трудные времена дочь Пушкина сумела справиться с бедственным положением. Теперь Наталья ни в чем не нуждалась, а всего лишь надумала их передать в публикацию, с целью открыть мысли и слог поэта поклонникам его таланта.

Н.А.Пушкина (дочь поэта). Санкт-Петербург, 1860-е. Фотоателье Г.Штейнберга.

Графиня попросила посодействовать в этом своего друга, Ивана Сергеевича Тургенева, а тот приступил к работе немедленно, посчитав это делом чести. Но общество сочло этот шаг вмешательством в личную жизнь Пушкина, а его сыновья пожелали даже вызвать Тургенева на дуэль.

Наталья Александровна Меренберг с мужем принцем Николаем Вильгельмом Нассауским. Фотография 1880-х гг.

На помощь Наталье пришел ее муж, — он моментально и деликатно уладил шумиху, и страсти, связанные с публикацией писем быстро улеглись. И, как говорят, Николай и Наталья прожили долго в согласии и верности.

Согласно правилам княжества Нассау после кончины Наталье запрещалось покоиться рядом с супругом. Тогда дочь гениального поэта написала в завещании, чтобы после ухода в мир иной ее прах был развеян над местом упокоения её мужа. Этот пункт своевольного завещания графини был исполнен ее родными 10 марта 1913 года. Ни креста, ни венка, ни плиты после младшей дочери Пушкина не осталось. Остались лишь портреты и память.

Стоит сказать, что в жизни самого гения русской литературы была настоящая жизненная драма.
В обществе того времени все знали, как не сложились отношения Александра Пушкина с матерью. Отношения матери и сына развивались очень непросто.

Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:

Она отнюдь не бедная провинциалка, а дочь великого коронного гетмана графа Ксаверия Браницкого и Александры Васильевны Энгельгард — любимой племянницы всесильного Потемкина, живет в роскошном поместье Белая Церковь в Киевской губернии, читает романы и ждет Его. И Он появляется – Александр Раевский — сын знаменитого героя войны 1812 года и сам участник войны. Дальний родственник матери нашей героини, он приехал отдохнуть после ранения. Высокий, худой, в очках, с умным насмешливым взглядом небольших тёмных глаз, овеянный военной славой, Александр Раевский держался загадочно, говорил парадоксами, и Элиза влюбилась без памяти. Наш герой смотрел на барышню свысока, на чувства не отвечал и уехал, простившись весьма холодно. Она вслед ему написала письмо-признание, Он в ответе резко отчитал влюбленную девушку.

Ей уже 27 – старая дева, мать устала предлагать женихов. Элиза говорит, что никто ей не нравится. Мать настаивает, и тогда дочь соглашается на любого жениха, ей, мол, теперь все равно…

Александра Васильевна призывает на помощь подруг, и одна из них находит подходящую партию в Париже. Жених – Михаил Семенович Воронцов — сын русского посла в Лондоне, воспитан и образован в лучших традициях английской аристократии, герой войны 1812 года, знаменитый на всю Европу 37-летний сердцеед, решил остепениться и тоже искал подходящую жену.

Графиня была очаровательна, известный мемуарист Вигель так ее описал: «В ней не было того, что называют красотою; но быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь; улыбка ее уст, которой подобной я не видел, казалось, так и призывает поцелуи». Ему вторил Владимир Соллогуб: «Небольшого роста, с чертами несколько крупными и неправильными, княгиня Елизавета Ксаверьевна была, тем не менее, одной из привлекательнейших женщин своего времени. Все ее существо было проникнуто такою мягкою, очаровательною, женственною грацией, такой приветливостью, таким неукоснительным щегольством, что легко себе объяснить, как такие люди, как Пушкин, и многие, многие другие, без памяти влюблялись в княгиню Воронцову».

Граф, впоследствии князь, Воронцов, как и муж Татьяны Лариной, достоин был если не любви Элизы, то уж уважения – точно. О его воинских доблестях и заслугах во время службы в Крыму и на Кавказе написаны книги, но вот немножко о его человеческих качества: в своих войсках он запретил телесные наказания солдат, организовал для них школы и сам составлял программы. Когда русские войска вошли в Париж, Воронцов стал командиром русского оккупационного корпуса. Окончив войну, офицеры, понятно, расслабились – рестораны, барышни, карты… наделали долгов. Побежденные на оплату долгов не очень надеялись, возможно, и не требовали, но Воронцов решил, что его офицеры должны уйти из Парижа достойно – он оплатил все их долги из собственного кармана, продав для этого одно из лучших своих имений.

Граф Воронцов получил назначение в Одессу, Раевский с помощью графини Браницкой, понятия не имевшей о чувствах дочери, получил теплое местечко при новом губернаторе Одессы. Раевский решает во что бы то ни стало завоевать любовь Элизы. На правах родни и сослуживца постоянно бывает в доме Воронцовых, много времени проводит в салоне графини, где часто устраиваются музыкальные вечера и спектакли, где собираются любители искусства и литературы.

Насколько далеко зашли отношения Элизы и Раевского, неизвестно, но они много времени проводили вместе. Может быть, она ответила ему, как Татьяна Ларина Онегину, мол, я другому отдана, а может, закрутила легкий роман, кто знает? Но что-то между ними было…

Воронцов поначалу относится к Пушкину очень хорошо, позволяет работать в своей библиотеке, а к сонму обожателей вокруг жены он привык, да и сам был не без греха, но Раевский не перестает настраивать его против поэта. Тогда-то Воронцов и отсылает Пушкина в длительную командировку – «на саранчу». Поэт не остается в долгу и пишет известную эпиграмму:

А она то ли поняла, что представлял собой «идеал» ее молодости, то ли просто охладела, но встречи прекратила. Раевский, бывший о себе весьма высокого мнения, смириться с этим не мог, он повсюду преследовал графиню, однажды с хлыстом в руках остановил на улице ее экипаж и заставлял выйти из кареты, а потом крикнул: «Заботьтесь хорошенько о наших детях» или – по другой версии – «о нашей дочери».

Скандал получился невероятный. Воронцов вышел из себя и под влиянием гнева написал письмо в Петербург, после которого было получено высочайшее повеление о немедленной высылке Раевского в Полтаву, к отцу, «за разговоры против правительства и военных действий».

Так закончился роман Татьяны Лариной. Но жизнь ее продолжалась и была достойна благородного характера пушкинской героини. С годами она сблизилась с мужем, особенно после смерти троих детей, повсюду сопровождала его, даже на войну. И хотя в 60 лет она выглядела почти вдвое моложе и еще имела успех в свете, она почти все свое время и огромные средства отдавала благотворительности.

Ее любимым детищем стал Комитет попечения о бедных, причем ее не волновали вероисповедание или национальность, она говорила: «Ты человек — этого достаточно. Ты беден — более чем достаточно. Ты дитя моего Бога — вот для меня истина».

Она прожила долгую жизнь и каждый день читала стихи Пушкина, а когда зрение стало изменять, просила, чтобы ей читали их вслух. Умерла графиня в 1880 году, надолго пережив всех трех мужчин своей жизни.

А что же ее роман с Пушкиным? Оба унесли свою тайну в могилу. Она незадолго до смерти уничтожила дневники и письма, он до последнего дня не снимал с руки подаренный ею при расставании перстень-талисман. Почти за 200 лет, что минули с их встречи, об их любви написаны сотни исследований, диссертаций и книг. Все гадают, какую роль сыграла Элиза в жизни поэта, на какие стихи вдохновила. Но все это домыслы, слухи, сплетни, обрывки разговоров и писем…

Говорят, что дочь Воронцовых Софья была дочерью Пушкина, говорят, что в Михайловском он получал письма, запечатанные таким же, как у него перстнем, и тогда убегал из комнаты, чтобы прочитать их в одиночестве, а потом сжигал. Еще рассказывают, что кому-то удалось прочитать под одним из этих писем странную подпись «вобюлиманс», потом об этом написал стихи другой поэт – Андрей Вознесенский:

«У графини Закревской без ведома графа даются вечера, и вот как: мать и дочь, сиречь графиня Нессельроде, приглашают к себе несколько молодых дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потемках, которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело. Так на одном вечере молодая графиня Нессельроде досталась молодому Муханову. Он, хотя и в потемках, но узнал ее, и как видно что иметь с нею дело ему понравилось, то он желал на другой день сделать с нею то же, но она дала ему пощечину. Видно, он был неисправен или ей не понравился. Гадко, а что еще гаже, это что Муханов сам это рассказывает. Подлец!»

Это отрывок от 10 августа 1854 года из дневника управляющего III отделением и начальника штаба корпуса жандармов генерала Л.В.Дубельта. Обращаю внимание на то, что в пору, когда Дубельт писал эти строки, графине А.Ф. Закревской было около 55 лет. Видно, она сохранилась неплохо и, как в поговорке, была «ягодка опять». Медная Венера, блиставшая на берегах Невы в первой половине XIX века, близкая знакомая Пушкина, Баратынская и многих других, она явно не собиралась вести затворнический образ жизни даже в очень зрелые года.

Закревская А.Ф. Доу. 1823. Галерея Лахмана. Кельн.

Извините, более позднего портрета не нашла.

По-видимому. Дочь унаследовала свой темперамент от матери. Лидия родилась в 1826 году, в 1847 вышла замуж за Дмитрия Нессельроде, сына канцлера. Супруги не сошлись характерами и несколько лет Лидия путешествовала по Европе, частенько «зависая» в Париже. Там она встретилась с Александром Дюма-сыном и стала его любовницей. Кстати, именно Лидия Нессельроде стала прообразом героини «Дамы с жемчугами».

А.Моруа в книге «Три Дюма» пишет о связи Дюма-младшего и русской красавицы следующее:
«Дюма-отец рассказывает в своих «Беседах» о том, как сын привел его «в один из тех элегантных парижских особняков, которые сдают вместе с мебелью иностранцам», и представил молодой женщине, «в пеньюаре из вышитого муслина, в чулках розового шелка и казанских домашних туфлях». Ее распущенные роскошные черные волосы ниспадали до колен. Она «раскинулась на кушетке, крытой бледно-желтым Дамаском. По ее гибким движениям было ясно, что ее стан не стянут корсетом… Ее шею обвивали три ряда жемчугов. Жемчуга мерцали на запястьях и в волосах…»
– Знаешь, как я ее называю? – спросил Александр.
– Нет. Как?
– Дама с жемчугами.
Графиня попросила сына прочитать отцу стихи, которые он написал для нее накануне.
– Я не люблю читать стихи в присутствии отца, я стесняюсь.
– Ваш отец пьет чай и не будет на вас смотреть.
Александр начал слегка дрожащим голосом:

Мы ехали вчера в карете и сжимали
В объятьях пламенных друг друга: словно мгла
Нас разлучить могла. Печальны были дали,
Но вечная весна, весна любви цвела…

Дюма, снисходительный отец, заключал: «Я покинул этих прелестных и беспечных детей в два часа ночи, моля Бога влюбленных позаботиться о них». Надо сказать, что Бог влюбленных плохо заботился о своих подопечных. Вьель-Кастель 29 марта 1851 года записал в своем дневнике следующую сплетню, которую, как он говорил, передают под большим секретом: три знатные иностранки, среди них Мария Калергис и графиня Нессельроде, будто бы «основали общество по разврату на паях» и вербовали для этой цели «героев-любовников из числа самых бесстыдных литераторов. Нессельроде взяла себе в наставники Дюма-сына, Калергис поступила под опеку Альфреда де Мюссе. Дюма-сын обрел в Нессельроде самую послушную ученицу. Но приказ из Петербурга, призывающий графиню вернуться на родину, положил этому конец…»

Вьель-Кастель охотно раздувал слухи о скандалах, но требование мужа и приказание царя действительно имели место. В марте 1851 года Дмитрий Нессельроде «похитил» свою жену и увез ее из Парижа, чтобы положить конец ее безрассудствам. И все же marito (муж) не хотел поверить, что падение свершилось. Он защищал Лидию, «это неопытное и очаровательное дитя», от клеветы: «Один наглый французишко осмелился компрометировать ее своими ухаживаниями, но его призвали к порядку».

И все же разрыв произошел. По-видимому, мужу надоели эскапады красавицы-жены и он решил позаботиться о собственной репутации и о судьбе маленького сына.
«В 1851 году граф Дмитрий Нессельроде оставил ее (Лидию –К-К) в Варшаве, поручив своему управляющему привезти ее ко мне, а сам из Петербурга написал мне, что жить вместе им нельзя и что Судьба моей дочери зависит от одного меня» (Из письма генерал-губернатора Москвы А.Закревского император Александру II. 12 апреля 1859)

Годовалого сына Анатолия Дмитрий оставил себе. Летом 1851 года произошла какая-то странная история. Дмитрий либо участвовал в дуэли, либо пытался покончить жизнь самоубийством. «Дмитрия лечили четыре лучших хирурга города, трое из них настаивали на ампутации, четвертый был против, и благодаря ему твой брат сохранил руку… Он был готов к худшему и попросил отсрочку на 48 часов, чтобы причаститься и написать завещание. Он вел себя необычайно мужественно… В разгар этих ужасных испытаний здесь появились Лидия и ее мать, чем я был пренеприятно удивлен: они прибыли сюда, как только прослышали о несчастном случае, разыграли драму и пытались достигнуть примирения. Но все их старания были напрасны, и они отбыли, так и не повидав твоего брата… Но я не счел возможным отказать им в удовольствии видеть ребенка и посылал его к ним каждый день…» (Письмо К. Нессельроде Е. Хрептович (дочери) 1 июня 1851 года)

Несмотря на то, что Лидии в эти дни позволено было видеть ребенка, его ей не отдали. Муж отказал и в разводе. Несколько лет соломенная вдова вела веселую жизнь (о чем говорит и запись в дневнике Дубельта). Летом 1852 года в нее влюбился князь Дмитрий Друцкой-Соколинский. Ему было 19, ей – 26. Она была дочерью его начальника, имела не слишком хорошую репутацию и никаких шансов на развод. Юношу это не остановило. В 1858 году пара сочеталась браком. Отец невесты, генерал-губернатор Москвы выдал ей формальное разрешение на вступление во второй брак. Документ был явно поддельный, но священнику вручили еще и полторы тысяч рублей серебром, поэтому вопросов задавать он не стал. После венчания пара срочно уехала за границу, ибо за такие дела в России можно было огрести немало неприятностей. Узнав об этом событии, даже такой либеральный император, как Александр II, пришел в ярость. «После такого поступка он не может оставаться на своем месте», — начертал он на письме генерал-губернатора. И А.Закревский был смещен со своего поста.

Лидия неоднократно писала представителям власти в России, умоляя позволить ей вернуться на Родину. Князю Друцкому-Соколинскому было разрешено жить в России, ей – категорически нет. Только в 1875 году Лидии Закревской снова оказалась на Родине. При этом было поставлено условие: «без присвоения, однако, сим каких либо имущественных прав по наследству». Почему царь изменил свое решение? Похоже, сыграло роль то, что в это время он был влюблен в Екатерину Долгорукую и понимал, что личная жизнь – штука сложная.

P.S. Про А.Ф.Закревскую и «атютантов» можно прочитать здесь: (http://catherine-catty.livejournal.com/33464.html
P.P.S. Толкового портрета Лидии Нессельроде найдено не было. Увы.