Рассказ да воскреснет бог

…О, если бы верно взвешены были
вопли мои,
и вместе с ними положили
на весы страдание моё!
Оно верно перетянуло бы песок
морей!

(Иов., 6:2–3)

Она очнулась с твёрдым ощущением, что над нею только что пролетел Господь.

Это было странное чувство, как будто тебе дали надежду, а потом
обманули, и тёмные пятна стынущих в ночи предметов, да и сама комната, полная
мрака и тени, говорила о том, что Бога нет. Бога не было в офисе – там не было
ничего, кроме топкой работы и пыли; не было в зеленеющих от работы и пыли лицах
коллег; Бога не было в тесном, неприветливом автобусе, когда она возвращалась
домой и, что самое скверное, Бога не было дома. Бога не было нигде. А теперь он
пронёсся над нею, и она проснулась, чувствуя обиду и уже не могла заснуть, и
ходила по комнате, где громкие полинявшие половицы скрипели вразвалочку и где
невесело гудела тугая пустота.

В соседних комнатах спали её родные, и она боялась разбудить их,
потому вскоре легла и притворилась спящей. Она лежала лицом к окну и, когда
открывала глаза, видела, как чернилами текут по небу облака, и видела звезду. А
потом вдруг почувствовала, что не может пошевелиться. Это было страшное
чувство: дышала, но знала, что дышит не она, дышит – тело, и она не властна над
ним. Хотела вскрикнуть, подняться, но тело не слушалось, тело вдруг выросло,
удлинилось, и она не могла справиться с ним, как будто её душа воплотилась в
мрамор.

Утром поднялась и, болезненно щуря глаза, вышла на кухню.

– Ночью ты мешала мне заснуть, – сказала мать.

– Прости, мне было нехорошо, – ответила издалека.

– Тебе всегда плохо, – сказала мать. – Думаешь, другим хорошо?
Эгоистка, – сказала мать. – Мелкая, самовлюблённая эгоистка. Прости меня,
Господи, что я такое убожество на свет родила. И дура, – сказала мать. – Не
греми посудой.

Она уменьшила напор воды и старалась не греметь.

– Тупица, – сказала мать. – Кто же посуду под таким напором моет?

На улице, когда шла на работу, поскользнулась и чуть не упала в
лужу, и это неожиданно придало ей странной, протяжной весёлости. Поэтому, придя
в офис и услышав очередную грубую колкость, она только растерянно улыбнулась и,
посмотрев на начальника удивлённо, прошла к своему столу, села, поглядела на
картонный потрёпанный календарь, скомкала его, выбросила в корзину и попыталась
раствориться в работе, но ночное ощущение обиды, страха и тихой радости не
покидало её. Люди были несправедливы с ней. Она была хороша, красива, но её
красота вызывала раздражение: слишком нежная, слишком светлая, ранящая. И не
только во внешности, но и в каждом движении, в звуке её детского голоса, в
безобидности умных нерадостных глаз, в её смехе и запахе была эта красота. Люди
не любили её. Она была рассеянна, и коллеги смотрели на неё с насмешкой,
злословили, когда допускала оплошность, злословили, когда пыталась исправиться,
злословили просто так. На издёвки она отвечала сбивчиво, будто не понимала их,
либо молчала и вызывала ещё большее раздражение и чувство злобного торжества.
Люди не любили её, и она привыкла к этому. Не любили даже в семье: мать,
пожилая развязная женщина, в молодости сильная, крепкая, к старости
озлобившаяся в нищете, доводила дочь до слёз, часто била, под горячую руку
швыряла утюги, тарелки, ножи; младшая сестра смотрела на неё с презрением;
старший брат жалил гремучим ядом гадюки. Кроме неё, в семье никто не работал, и
она отдавала без малого всю зарплату на нужды родственников – покупала
лекарства для матери, оплачивала обучение сестры, ночные похождения брата – и
часто ложилась спать на голодный желудок. У неё были подруги, но и те
сплетничали за спиной, считая себя выше, глубже и умнее, как это часто делают
случайные подруги. Мужчины либо ненавидели её за кажущуюся неприступность,
либо, напротив, считали лёгкой добычей и засыпали пошлостями. И единственным
человеком, который был добр с ней, оставался покойный отец.

Отец возвращался с работы поздно, когда она уже ложилась в кровать
или молилась перед крохотным серебряным распятием, на котором Христос напоминал
застывшую слезинку. Отец проходил на кухню, матерился, и жена материлась в
ответ. Насытившись, отец покидал кухню, украдкой отворял дверь, высовывал
голову в образовавшийся проём и говорил, изображая горечь: «А где моя доча? А
нету дочи… А где доча? А нету дочи!..», после чего плакал, и она бросала
молитвослов и бежала к нему, чтобы утешить. Иногда отец напивался, и она
помнила, как он сидел на полу, в окружении полых бутылок, с исказившимся лицом
падшего ангела, смотрел на неё и говорил о смерти. А потом вдруг переводил
взгляд на иконы, и лицо его вытягивалось, темнело, углублялось, он
поднимался, пошатываясь, срывал иконы со стены, швырял их на пол и топтал,
приговаривая: «Вот он, ваш Бог. Ну что, Бог? Жри, жри, Господь Всемогущий…»
После хватал кухонный нож, врывался в комнату, где запер семью, и кричал, что
перережет всех чертей, которые исковеркали его жизнь.

Мать была груба с ней с раннего детства. Часто наказывала за
поступки, на которые взрослые обычно улыбаются. И она, изначально робкая и
добросердечная, точно протестуя, с возрастом сделалась ещё добрее, ещё мягче и,
что ни странно, несчастнее.

Однажды отца увезли, и она навестила его в больнице. После
операции отец лежал неподвижно на высокой койке, обёрнутый застиранными
простынями и врачи говорили, что он выживет, а она знала, что он умрёт. У него
было жёлтое лицо, покрытое сетью тонких отчётливых морщин, и ей казалось, что
лицо сделано из древесины. Закатное небо горело в окне алым, поэтому воздух в
палате алел. Она поднялась на цыпочки и поцеловала отца в губы, а потом её
вывели в коридор, и отец умер.

Она часто навещала его могилу. Приходила на кладбище вечером и
засиживалась допоздна, читая молитвослов или просто глядя на худенький
невысокий крест, на котором не было имени покойного и не было даты смерти.
Потому ей казалось, что отец жив, что он просто куда-то уехал, или же,
напротив, казалось, что он умер давным-давно. Могила была чужой, и всё на
кладбище было ей чуждо… Она часто приходила к отцу, и он отвечал на её визиты.
Тихо подкрадывался, когда она спала, срывал одеяло и корчил страшные рожи, а
она, испуганная, забивалась под кровать и молилась там, дожидаясь рассвета.
Иногда входила в комнату и видела отца, сидящего на полу в пыли и паутине, и он
тянул к ней руки, а она хотела, но боялась приблизиться. Тогда он начинал
плакать и звать её, и она была готова подойти, но лицо отца резко менялось – он
богохульствовал и отрекался от неё. В иное время видела отца, идущего по тёмной
аллее. У него был усталый вид, и он грустно улыбался ей, а когда она подходила,
чтобы обнять его, выхватывал из-за пазухи нож и говорил, что убьёт её, чтобы
спасти от ада, и что он умер для того, чтобы его любимая доча жила. Она
отбегала в сторону, становилась на колени и твердила, в спешке осеняя себя
крестом: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» Тогда наваждение покидало
её и с возрастом оставило вовсе. С возрастом прошла и набожность: она уже не
проводила вечерние часы на коленях, склонившись над ветхим молитвословом, не
утешала себя мыслью, что Христос страдал за неё, а значит, и она должна
потерпеть за Христа – ей казалось, что Господь умер. Об этом говорило всё
вокруг, но чаще всего об этом говорила мать.

– Геля Господу молится, – говорила мать, откусывая от луковицы и
заедая борщом. – Геля думает, что она кому-то нужна… Да, Геля?

– Геля думает, что Он её от матери спасёт, – язвил брат.

– А по-моему, она вообще думать не умеет, – вставляла сестра.

– А то бы и умела! Да на что ты, убожество такое, Богу-то нужна?
Да по тебе геенна огненная плачет! Да ты посмотри на себя: ни умом, ни рожей не
вышла. У святых, у верующих людей лики-то какие! А на тебя смотришь – плеваться
хочется.

– Геля молчит. Геля притворяется, что не слышит. У Гели уши
заложило, – сказал брат.

– Она думает, что умнее всех, – сказала сестра. – Да, Геля?

– Нет, я всё слышала, – ответила тихо.

– Ну и дура, – сказала мать. Брат с сестрой рассмеялись.

Ей казалось, что Господь умер: разве в силах человек каждодневно
терпеть такие издевательства? Христос страдал, но страдал однажды. А она, она
страдает всю жизнь. Где Ты, Господи? Ты спишь, Ты не слышишь меня? Ты мёртв? А
был ли Ты, Господи? А есть ли? Если есть, то почему не утешишь меня? Почему не
придёшь ко мне? Чем я плоха? Или я вправду так плоха, как говорит мама? Я
вправду горда? Разве горда я? Разве сказала хоть слово обиды кому-то? Чем
заслужила я Твой гнев? Чем я заслужила этот ад?..

Семья жила в нищете: мать выбила третью группу инвалидности и
целыми днями не покидала дома; брат изредка подрабатывал на стройке; сестра
поступала в вуз. Дом, где они жили, потихоньку разваливался, и она, не закончив
института, устроилась на копеечную работу. После смерти отца атмосфера в семье
накалялась с каждым годом: всё чаще вместе с бранью в неё летели тарелки и
ножи, и однажды, попав в больницу с ранением предплечья, она притворилась
пьяной и солгала врачам, сказав, что упала и наткнулась на металлический штырь.
Мать принуждала её брать кредиты.

– Ты бы о сестре подумала, – причитала мать, делая скорбное лицо и
покачивая им для убедительности, – ей же в вуз поступать, не чета тебе, дуре,
учёной будет. Нельзя быть такой бессовестной эгоисткой, Геля. Вот не стыдно
тебе в глаза мои смотреть? Не стыдно? Что отворачиваешься? Сты-ыдно… – Мать
вставала и ходила по комнате. – Да как тебя только земля держит, я никак не
пойму! И правду говорят, что нету Бога – был бы, давно бы тебя в могилу свёл!
Все люди, как люди: честные, милые, смотреть любо! А ты? Мелкая, корыстная,
наглая! И прекрати плакать, смотреть противно! Тут слезами горю не поможешь.
Тут кнут нужен… – Мать поднимала металлический костыль, на который опиралась
больше по привычке, и заносила над дочерью, но останавливалась и снова садилась
в кресло. – Не буду руки об тебя марать, – говорила она, сплёвывая. – Ну что ты
трясёшься вся, как сука неприкаянная? Что глазёнки свои слезливые вылупила? Ты
в чьём доме живёшь? Ты в чьём доме живёшь, я тебя спрашиваю?

– Это и мой дом тоже… – шептала, вытирая слёзы.

– Это и мой дом тоже, – дразнила мать, неприятно подвывая на
ударениях. – Да как бы не так! Не твой это дом, не любят тебя здесь. И если ты
сестру свою без образования оставишь, колобком отсюда покатишься. Ясно тебе?

Она ничего не отвечала, только смотрела на мать глазами Богородицы
и уходила к себе. Со временем она и вовсе перестала покидать свою комнату: душ
принимала ночью; питалась наскоро и скудно за письменным столом; задерживалась
на работе только для того, чтобы не сталкиваться с роднёй. Она приходила домой
поздно вечером, когда семья ложилась спать и оставляла его рано утром, когда
все ещё только поднимались. И всё же родные ухитрялись причинять ей боль. Мать,
сидя на кухне в окружении детей, громко обсуждала несносное поведение дочери.
Сестра поддакивала, а брат иногда заходил к ней в комнату, садился напротив и
дразнил на протяжении нескольких часов.

– Здравствуй, Геля. Нам тебя очень не хватает. Что, не веришь?
Правда, правда! Мы все соскучились по твоему постному лицу. Зачем ты покинула
нас, Геля? Маме теперь некому косточки перемалывать, и она вот-вот примется за
меня… Тебе меня не жалко? Знаешь, ты сегодня выглядишь неважно. Впрочем,
намного лучше, чем всегда. У тебя, наверное, завёлся молодой человек. Геля, ты
что – влюбилась?! Вот от кого не ожидал, так от тебя… С виду такая набожная
девушка! И неважно, что насквозь прогнила изнутри… Кто он? Разнорабочий? А!
Знаю, он – поэт! Конечно, поэт. И посвящает тебе сонеты. Не так ли? Вот видишь,
покраснела, значит, я попал в точку. И познакомились вы не где-нибудь, а в
Интернете. Да? Ве-ерно. Знаешь, почему я так решил? Да он бы просто
поперхнулся, если бы видел тебя в реальности!.. Геля, дай на пиво. Ну не
скупись, дай на пиво. Ты же моя сестрёнка? Сестрёнка… Дай на пиво, и я уйду…
Или ты не хочешь, чтобы я уходил? Правильно, хо-очешь…

Она протягивала ему деньги. Принимая их, брат с сожалением смотрел
в ладонь, клал деньги в карман, сокрушался, качал головой расстроенно и покидал
комнату. А она плакала в подушку и засыпала ближе к рассвету, бледная, уставшая
даже во сне. Так тянулось время, и вскоре к ней начали приходить мысли
дремучие, недобрые. Изменилось её лицо: раньше изящная, она сильно похудела,
осунулась; под глазами двумя неполными лунами повисли багровые отёки; и без
того бледная кожа начала отливать чем-то чахлым, болотным. Она боялась
подходить к зеркалу, зная, что выглядит старше своих лет. Ей казалось, что она
должна умереть… Дремучие, недобрые мысли посещали её всё чаще. Они заставали её
на работе, и она, погружённая в цифры, вдруг отвлекалась, мрачнела, с тоскою
глядела на праздных, ленивых коллег; мысли настигали её в автобусе, где обычно
была толкучка и где незнакомые люди казались ей ближе родных; мысли приходили к
ней ночью, когда, глядя в темноту, она чувствовала, как неохотно бьётся её
сердце, и где помимо этого острожного, надрывного биения не было ничего. Она
больше не плакала, когда слышала оскорбления матери, когда терпела
зубоскальство брата и грубые смешки младшей сестры, хотя сердце всё также
скакало у неё в груди от горечи, от обиды. Сердце рвалось на волю, и она решила
отпустить его… Усталой голубой собакой подкрадывался вечер, когда она,
прибравшись на рабочем столе, расставив предметы по своим местам – потёртый
бумажный календарь в форме покатой крыши поместила на краю столешницы;
разложила бумаги по ступенчатым прозрачным лоткам; предметы письма оставила в
столе, – и, нежно смахнув салфеткой пыль с безмолвного дисплея, вышла на улицу.

Была весна. Воздух пах радостью и хвоей. Над парковой аллеей
летали вороны, в небе, отражённом гладью луж, плескались седобородые голубки…
Закат горел размашистым костром. Она зашла в аптеку, где было скучно и где
царил тлетворный дух медикаментов, и была рада снова оказаться на улице. Ветер
нёс с собою запах речной воды, и мир представлялся ей свежим, необычным, мир
будто бы наполнился тайной, и каждая веточка душистых парковых ёлок, каждый
камешек, бросавшийся под тонкие подошвы её туфель, тихая медь застывших облаков
и лица людей, и весёлый рёв автомобилей были полны красоты и загадки. И она
знала, что, если отгадает эту загадку, если придёт к ней внезапное озарение, её
жизнь изменится: больше не будет горя, не будет страданий, а окружающий мир
навсегда останется для неё таким, как в этот весенний вечер. Она спустилась к
реке. Стояла, опёршись о перила и глядя на большое розовое солнце, нависшее над
противоположным берегом, глядя на ленты красного света, колеблемые рябью реки.
Иногда по воде проносились моторки. Винты взбивали воду, и лодки шли мимо
берега, далеко выбрасывая кипящие пеной хвосты. В одной из лодок ехала её семья,
и она была вместе с ними. Правил, конечно, брат. Он был весел, смеялся, когда
нос несущейся моторки врезался в речную гладь и высоко взмывал над водой, потом
поворачивался к ней и лукаво подмигивал. Мать с сестрой сидели позади, а она
разместилась рядом с братом и держала его под руку. Мать была одета в белое и
сестра сидела в белом халате. Встречный ветер трепал их волосы, и иногда мать
приподнималась, придерживая рукой широкополую шляпу, и кричала громко, стараясь
победить шум мотора: «Ты, Геленька, прости меня, дуру старую! Совсем из ума
выжила на старости лет! Ты меня прости, доченька, прости…» Ветер подхватывал её
голос и, мешая с тяжёлым гулом мотора, разносил над рекой. Она отвечала, что
всех давно простила и не обижается на них ни капли, ведь они её семья, ведь ты
моя мамочка, ты мой братишка, а ты моя любимая младшая сестрёнка… И я люблю вас
всех. И ничего мне в жизни не нужно, кроме того, чтобы вы, все вы, были
счастливы…

Она вернулась домой, когда стемнело, растворила настежь широкое
окно и, раздевшись, легла в кровать. Влажный холодный воздух ворвался в
помещение, и в комнате посвежело. Она смотрела в ночное небо, по которому
бесконечной погребальной процессией шли чёрные облака, на котором не было звёзд
и светила ядовито маленькая, злобная луна. Из окна падала на пол зыбкая белёсая
лужа, и, поднявшись с кровати, она встала в эту лужу и выглянула во двор.
Тёмные высокие клёны в саду бросали в небо пучки ветвей, по чернозёму ползали
загадочные тени, и мёртвая, густая тишина, казалось, восходила до небес. В
соседней комнате спал неспокойно её брат: он часто ворочался во сне и, когда
его голова в очередной раз повисала над полом, длинно и тяжело стонал. В другой
комнате на тощей, провисшей кровати болезненно сопела и кашляла гортанно её
мать; в той же комнате безмятежно спящая сестра вдруг резко вздрагивала во сне
всем телом. Пробило полночь, и она, положив под язык несколько таблеток из
карего, тугого флакончика, подошла к зеркалу. Она была раздета, и на бледной,
остроконечной груди выделялась крупная родинка. Было темно, и мир зазеркалья
был тёмен, и она, глядевшая из этого мира большими невесёлыми глазами, была
похожа на тень. Она крепко сжимала в руке стеклянный флакончик, будто держалась
за него. Было страшно. Долго, непрерывно она смотрела в зеркало, и зеркало
начало смотреть на неё. Комната постепенно ширилась, тянулась куда-то, тьма всё
более мешалась с лунным светом, по потолку, по стенам поползли смутные тени,
они то растекались, то узились, перетекали одна в другую, расходились и снова сближались,
преображаясь в жуткие, неясные фигуры; тени сходили со стен и сновали по
комнате, бесшумно подкрадывались к ней, ложились на её бёдра, на плечи,
щекотали голени, длинными, протяжными саламандрами ползли по спине, по животу,
извиваясь, оплетали шею и грудь; и она падала, падала, падала, падала, падала
во тьму, когда вдруг почувствовала, что кто-то бережно обнял её за плечи, и
увидела в зеркале своего отца. «Ну здравствуй, доча… – сказал он, неприятно
оскалясь, и она вздрогнула, ощутив холод его рук. – А где доча? А нету дочи… –
сделал большие удивлённые глаза. – А где доча? А нету дочи! – заплакал,
уткнувшись в её волосы. – Нету дочи, нету… – поднял голову и лукаво ей
подмигнул. – А где доча? Где доча? А доча теперь со мной, да доча? Она теперь
со мной… А где доча? А нету дочи…» Флакончик потяжелел, и, казалось, давил на
пальцы. Дрожащей рукой она дёрнула тугую пробку и высыпала горсть таблеток на
ладонь. «Теперь мы вместе, доча, теперь ты со мной…» – шептал отец, и его лицо
углублялось, темнело. Она взглянула на него, решительным движением руки
поднесла таблетки ко рту и уже хотела проглотить их, когда почувствовала, что
над нею только что пролетел Господь…

Я безумно люблю лес. Люблю ходить по мокрой от росы траве, вдыхать живительный воздух хвойных лесов, любоваться на величественные корабельные сосны и кроны дубов. Люблю шероховатые стволы молодых березок и шелест ветвей тревожных осин. По-детски радуюсь каждому найденному грибу, каждой ягодке. Восторженно смотрю на снующих в траве полевых мышей и сусликов, а если повезет, то можно увидеть длинноухого серого зверька, деловито скребущего кору молодых деревьев. Это своего рода хобби мне привил мой старый школьный друг Валерка, когда я был уже в шаге от того, чтобы покончить с жизнью. Черная хандра, душераздирающая депрессия пришли ко мне, когда несколько лет назад раздался звонок из областного морга. Будничным тоном меня попросили прийти на опознание жены и детей, погибших в ужасной автокатострофе. Моя Женечка с близнецами ехали домой от тещи, когда в автобус маршрута Чебоксары — Ульяновск врезался бензовоз. Я помню, как сбегал вниз по ступеням в подвальное помещение, помню ряды бетонных «кроватей» с небольшими углублениями. Помню, как встретили меня жуткими улыбками обнаженных зубов Анечка и Максим. Губы и часть лиц были пожраны пламенем. Помню, как я рыдал у жены на груди, которой, в общем-то, уже и не было, вместо нее руки упирались в изломанный костяк ребер и грудной клетки. И больше не помнил уже ничего. Психологи, по которым без устали таскала меня вся родня, сказали, что именно это и спасло меня от полного помешательства. Услужливый мозг просто отключил картинку, дабы я не закончил свои дни в сумасшедшем доме. Но я уже был недалек от этого. Я сутками лежал на диване, не ел и не пил, еле находя в себе силы, чтобы добраться до туалета. Работы я лишился, опустевшая квартира превратилась в помойку. Горы бутылок из-под водки, смрадный запах немытого тела и мысли о петле — вот то, чем я обладал на тот момент. Валерка приходил каждый день. Стучался, кричал, ругался, часами просиживал под дверью, но мне было абсолютно по барабану, и дверь я так и не открыл. В очередной такой часов в пять утра в подъезде раздался страшный грохот. Мою входную дверь Валера просто-напросто снес с петель. Распинывая бутылки и хрустя осколками, он взял меня за шиворот и стащил с дивана. Почти волоком тащил он меня по лестничным пролетам и запихнул в свою «копейку». А мне было даже не интересно, куда меня везут. «Скорее всего, в дурку», — подумал я, но и эта мысль не принесла мне никакого беспокойства. Однако мы выехали за черту города и продолжили свой путь. Валерка приоткрыл окна, и я стал ловить себя на мысли, что мне нравится поток воздуха, обдувающий лицо и ерошащий давно не стриженые волосы. Остановились мы в лесу. Друг прислонил меня к стволу исполинской сосны, разложил на пакете бутерброды и открыл термос. Мы молчали. Молчали часа два, слушая пение птиц, скрип сосен и стук неугомонного дятла. Заботливый товарищ почти впихнул мне в рот бутерброд с уже набежавшими на него муравьями и протянул мне кружку с чаем. И тут меня прорвало. С набитым ртом, задыхаясь и захлебываясь, я разревелся, как годовалый ребенок. Бьюсь об заклад, что такой истерики сосновый бор еще не видел. Я ревел и жрал бутерброды пачками, внезапно ощутив звериный голод. Ночевать мы остались там же, греясь у костра и подъедая Валеркины запасы. Так началось мое выздоровление. Я взбодрился, стал следить за собой и своим жилищем. И, конечно же, не упускал возможности съездить лишний раз на лоно природы. Ездил я уже один, сам выбирая маршруты, и за все годы еще ни разу не заблудился. Я безумно люблю лес. Люблю ходить по мокрой от росы траве, вдыхать живительный воздух хвойных лесов, любоваться на величественные корабельные сосны и кроны дубов. Люблю шероховатые стволы молодых березок и шелест ветвей тревожных осин. По-детски радуюсь каждому найденному грибу, каждой ягодке. Восторженно смотрю на снующих в траве полевых мышей и сусликов, а если повезет, то можно увидеть длинноухого серого зверька, деловито скребущего кору молодых деревьев. Это своего рода хобби мне привил мой старый школьный друг Валерка, когда я был уже в шаге от того, чтобы покончить с жизнью. Черная хандра, душераздирающая депрессия пришли ко мне, когда несколько лет назад раздался звонок из областного морга. Будничным тоном меня попросили прийти на опознание жены и детей, погибших в ужасной автокатострофе. Моя Женечка с близнецами ехали домой от тещи, когда в автобус маршрута Чебоксары — Ульяновск врезался бензовоз. Я помню, как сбегал вниз по ступеням в подвальное помещение, помню ряды бетонных «кроватей» с небольшими углублениями. Помню, как встретили меня жуткими улыбками обнаженных зубов Анечка и Максим. Губы и часть лиц были пожраны пламенем. Помню, как я рыдал у жены на груди, которой, в общем-то, уже и не было, вместо нее руки упирались в изломанный костяк ребер и грудной клетки. И больше не помнил уже ничего. Психологи, по которым без устали таскала меня вся родня, сказали, что именно это и спасло меня от полного помешательства. Услужливый мозг просто отключил картинку, дабы я не закончил свои дни в сумасшедшем доме. Но я уже был недалек от этого. Я сутками лежал на диване, не ел и не пил, еле находя в себе силы, чтобы добраться до туалета. Работы я лишился, опустевшая квартира превратилась в помойку. Горы бутылок из-под водки, смрадный запах немытого тела и мысли о петле — вот то, чем я обладал на тот момент. Валерка приходил каждый день. Стучался, кричал, ругался, часами просиживал под дверью, но мне было абсолютно по барабану, и дверь я так и не открыл. В очередной такой часов в пять утра в подъезде раздался страшный грохот. Мою входную дверь Валера просто-напросто снес с петель. Распинывая бутылки и хрустя осколками, он взял меня за шиворот и стащил с дивана. Почти волоком тащил он меня по лестничным пролетам и запихнул в свою «копейку». А мне было даже не интересно, куда меня везут. «Скорее всего, в дурку», — подумал я, но и эта мысль не принесла мне никакого беспокойства. Однако мы выехали за черту города и продолжили свой путь. Валерка приоткрыл окна, и я стал ловить себя на мысли, что мне нравится поток воздуха, обдувающий лицо и ерошащий давно не стриженые волосы. Остановились мы в лесу. Друг прислонил меня к стволу исполинской сосны, разложил на пакете бутерброды и открыл термос. Мы молчали. Молчали часа два, слушая пение птиц, скрип сосен и стук неугомонного дятла. Заботливый товарищ почти впихнул мне в рот бутерброд с уже набежавшими на него муравьями и протянул мне кружку с чаем. И тут меня прорвало. С набитым ртом, задыхаясь и захлебываясь, я разревелся, как годовалый ребенок. Бьюсь об заклад, что такой истерики сосновый бор еще не видел. Я ревел и жрал бутерброды пачками, внезапно ощутив звериный голод. Ночевать мы остались там же, греясь у костра и подъедая Валеркины запасы. Так началось мое выздоровление. Я взбодрился, стал следить за собой и своим жилищем. И, конечно же, не упускал возможности съездить лишний раз на лоно природы. Ездил я уже один, сам выбирая маршруты, и за все годы еще ни разу не заблудился.

Но уныние, так прочно поселившееся у меня в груди, не хотело так просто расставаться с насиженным местом. Нет-нет да накатывала волна обреченности и горя, да так сильно, что хотелось выть, кататься по полу и рвать на себе волосы. Окончательное свое исцеление я нашел в забытой Богом деревушке, на которую я набрел во время своих странствий. Постучав в первый попавшийся домишко, я хотел попросить у сельчанина воды и спросить, где тут места погрибнее. Деревенские охотно делятся такой информацией в отличии от жадных грибников с пригородного поезда. Ожидал я увидеть типичную для таких мест какую-нибудь пропитую рожу местного самогонщика или вздорную деревенскую бабищу необъятных размеров, но в дверном проеме появилась высокая черная фигура в длиннополом одеянии и четырехгранном головном уборе, обозначавшем принадлежность к духовному сану. Монах выслушал мою просьбу и тяжело вздохнул. — Земля тут уже давно не родит, — сокрушенно покачал он головой. — А воды, да, конечно, проходите…Я послушно зашел в прохладные сени и остановился. Обычно в дом меня никогда не приглашали, а выносили стакан воды к крыльцу. Но монах махнул мне рукой, приглашая пройти дальше. Робко присев на краешек кухонной скамьи, я ждал, пока мне нальют живительной влаги, и потихоньку осматривался. Дом сельского священника поражал своей простотой и даже убогостью. Видимо, самой дорогой здесь вещью после копеечных иконок была резная по краям доска с выжженным на ней текстом двух псалмов. «Да воскреснет Бог, — начал читать я, — и расточатся врази Его». Расточатся врази — что за странный язык был у наших предков… Расточатся врази, хе-хе. Пока я пил холодный травяной чай, любезно поданный мне монахом, слова псалма навязчиво повторялись у меня в голове. — Что такое «расточатся врази»? — спросил я. — Врази — это по-современному «враги». А «расточатся» — значит, исчезнут, убегут, будут побеждены. Я уже вслух начал читать псалмы, допытываясь у священника о каждом непонятном мне слове. — На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия… Оказывается, язык молитв очень красив, а я и не знал. Монах улыбнулся, налил себе чаю и тоже сел за стол. Тут я заметил, что за широкими рукавами своего одеяния мой переводчик пытается спрятать кисти рук с довольно сильными ожогами. В этот день я едва успел на последний поезд до города. Мы пробеседовали с отцом Нилом несколько часов кряду. Это странное имя дано ему было не при рождении, а при принятии монашеского пострига. Я, кстати, не ошибся: отец Нил был именно монахом — иеромонахом, если быть точнее. От него же я узнал, что существует белое и черное духовенство, и что не так уж часто представители черного духовенства берут приходы, чаще всего они обитают только в монастырях. Теперь наши беседы стали неотъемлемой частью моих вылазок на природу. Нет, я совсем не стремился стать ревностным христианином, да и отец Нил не слишком яростно пропагандировал свое мирровозрение. Только вот легко и радостно мне было после этих бесед, а приступы хандры прекратились совсем. Лишь редкие ночные кошмары служили мне напоминанием о той страшной утрате, которую я с таким трудом пережил…Скрип тормозов, опрокинутый на бок автобус, бушующее пламя и крики детей, доносящиеся из безгубых ртов. — Пааааапаа! Спааасиии нааас!— Костяяяя… — затихающий голос жены звучал в голове даже после пробуждения. На губах явно чувствовался привкус бензина, а в комнате еще долго стоял запах гари. Я не рассказывал об этом никогда и никому, но в один из вечеров я вдруг выложил свою историю новому другу. — Запомни, что в большинстве случаев почившие не возвращаются! Все это проделки Лукавого, который всеми силами старается заполучить твою бессмертную душу себе в лапы. И ведь это ему едва не удалось, правда?О своих суицидальных мыслях я умолчал, но монах попал в самую точку. — Уныние, Костя, это один из смертных грехов! Самый, можно сказать, страшный. Всеми силами нечистый старается ввергнуть род людской в скорбь и безысходность, и всякие ужасные вещи творит с людскими умами. — Но почему ваш бог это допускает? — возмутился я. Отец Нил строго посмотрел на меня. — Не ваш, а наш! И не просто так, а в наказание или испытание. Как Иову Многострадальному Он послал…— Кто такой Иов? — не слишком вежливо перебил я. Благодаря библейскому Иову на поезд я уже не успел. Покурив на полустанке, я развернулся и пошел обратно в деревню. Идти было далеко, километров пятнадцать. Мои ноги, гудевшие от усталости, молили меня об отдыхе. Посчитав, что я уже не новичок, я решил не идти привычной дорогой, а срезать часть пути через незнакомый мне участок леса. По дороге я все еще негодующе думал о том, что рассказал мне монах. Дьявол, мол, ничего не может сделать собственными руками, ссыкотно ему, что с небес он под хвост молнию получит. А вот довести до ручки — это он мастер, это всегда пожалуйста. Или типа призраком явится, напугав до смерти, или сны жуткие навеет, чтобы зритель умом повредился. Нашепчет водителю, что, мол, неплохо бы и «остограммиться», и ничего страшного, что за рулем, не первый десяток лет трассу утюжит, ничего страшного… От этих мыслей сердце вновь тоскливо сжалось. Нет, этот христианский бог явно немилосерден. Подумаешь, первородный грех, подумаешь, два дятла яблоко без разрешения заточили. А дети платят за грехи родителей… Что за чушь! Мне тут же вспомнилась армия и распространенная метода наказывать всю роту за «косяк» одного обалдуя. И монахи эти тоже… Если я правильно понимал рассуждения отца Нила, то принимая обеты и сан, священник взвалил на себя всю ответственность за свой приход. Ну чем надо думать, чтобы всерьез пытаться направить на путь истинный обитателей подобных деревень?«Помощь ближнему своему сеет в душе свет и не оставляет места унынию, — вспомнил я рекомендации монаха по борьбе со своим затихшим недугом. — Посему отречение от мира и посвящение себя заботам о спасении душ не только дело доброе и богоугодное, но и лекарство для своей души. Потому я здесь, забочусь не только о своих детях духовных, но и врачую душу свою». Тогда я понял, что отец Нил, видимо, тоже пережил в свое время много ударов судьбы, а быть может, был и в состоянии, близком к моему. Но спрашивать об этом я постеснялся. Часа через полтора я понял, что заблудился. Шел первый час ночи, а я обреченно брел по ночному лесу, надеясь отыскать хотя бы приемлемое место для ночлега. Неожиданно лес расступился, и я очутился на хорошей асфальтированной дороге. Судя по придорожным знакам, она вела на прямую трассу до города. — Ну хоть что-то, — облегченно вздохнул я и уже уверенно зашагал по асфальту без опаски напороться на какую-нибудь корягу. Вдруг я услышал нарастающий шум мотора. Замахав руками, я побежал навстречу спасительному свету фар, но машина тормозить не собиралась. Оранжевый бензовоз мчался прямо на меня. Я поспешно отошел на обочину и невдалеке увидел красный «Икарус», ехавший в противоположном направлении. Несколько раз вильнув, бензовоз попытался затормозить, но тяжелую канистру вынесло на встречную полосу. «Икарус» был обречен. Со страшным грохотом автобус впечатался в бензовоз, сминаясь в гармошку и разбрызгивая дробленое стекло, потом взорвался. — Пааааапаа! Спааасиии нааас!В искореженном, объятом пламенем автобусе корчились близнецы, протягивая в мою сторону обугленные ручонки. Не разбирая дороги, не обращая внимания на гудящее пламя и лужи бензина, я бросился к смятому «Икарусу»…Вдруг чья-то рука схватила меня за куртку, рванула назад и повалила на землю. — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Егo, и да бежат от лица Его ненавидящии Его! — грянул у меня над головой грозный и властный голос. Крики превратились в неясное бормотание, а пламя начало мигать, как картинка в неисправном телевизоре. — Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня .. — голос продолжал читать 67-й псалом, и наваждение исчезало. — Дивен Бог во святых Своих, Бог Израилев…Исчезли обгоревшие остовы машин, исчез огонь и бензиновые пятна, исчезло все, и только заунывный ветер пел грустную свою песню и гнал по темной трассе опавшие листья. Наконец, я осмелился подняться на ноги. Передо мной в полном, невиданном мной доселе, монашеском облачении стоял бледный иеромонах. — Смотри, куда ты бежал, — отец Нил вытянул руку вперед. Присмотревшись, я увидел огромный провал в асфальте, на дне которого торчали ввинченные штопором арматуры, валялись обломки камней и асфальта вперемешку с истерзанными скелетами автомобилей. Зажав динамо-фонарик, я направил луч на дорожный знак. «Проезд закрыт, — гласила надпись. — Ведутся ремонтные работы». Подхватив меня под руку, монах приложил палец к губам и потянул меня обратно в лес. Мы шли быстро, почти бежали и наконец я увидел деревню. Чернел купол сельской церквушки, поскрипывала сломанная изгородь крайней избы, а чуть поодаль горело окошко дяди Вани: ложился он поздно, внимательно контролируя процесс изготовления самогона на самодельном аппарате. И я побежал к этому спасительному огоньку. Как и в первый раз, я вдруг был остановлен мощным рывком назад. — Нет! — одними губами прошептал мой спаситель. — Не сюда! — добавил он хриплым шепотом. — Да как это не сюда? Нам что, в лесу оставаться? — я изо всех рвался на свет в окошке, как заправский мотылек. Больно сжимая за плечо, монах пытался бороться со мной. — Читай, читай тоже, ты ведь помнишь молитву!

И столько отчаяния, столько мольбы было в его глазах, что я неохотно начал читать, сначала шепотом, а потом во весь голос, один из псалмов, выжженный на старой доске. И к моему удивлению, я действительно помнил его. — Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…Голос отца Нила присоединился ко мне, и я с ужасом увидел, как заманчивый огонек стал тускнеть, купол превратился в поскрипывающий в ночи шпиль, а облик знакомой деревни начал меняться. Очертания добротных жилых домов смазались и начали проявляться угловатые очертания обгорелых каркасов. До моих ушей начала доносится странная заунывная песня, подхваченная осенним ветром; она металась между темных стволов деревьев, то затихая, то вновь возвращаясь из леса. А из заброшенной деревни несся уже новый куплет скорбных стенаний, заставляя внутренности завязываться узлом, а сердце — сжиматься до размеров горошины. — Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих, — изо всех сил старались перекричать мы усиливавшуюся песню-вой. Голоса приобрели новый оттенок. Теперь песня звучала злобно, рычаще и угрожающе. — Исчезнитееее… Мыыы низвергнееем вас… Усилия вааашии тщетныыы и бесполезныыы, — вдруг стали понятны слова песни. Стараясь не слушать, боясь сбиться с текста, я закрыл уши руками. Песня не утихла, но когда упали в темноту последние слова 90-го псалма, голоса перешли на визгливый, истерический вой… и исчезли, внезапно оборвавшись. Не сговариваясь и даже не переглянувшись, мы продолжили забег по лесу. Ноги уже отказывались меня слушать, переживания последнего часа вымотали до последней капли, и я готов был упасть замертво. Не давал мне этого делать страх потерять из виду развевающиеся впереди меня взмахи черного полотна, которое начиналось со странного оформленного головного убора. — Помоги! — мысленно взмолился я, не зная кому, но кому-то очень могущественному. Черная ткань взметнулась у самых глаз, обдавая лицо ветерком. И тут я почувствовал невыразимую легкость в ногах, пот, застилающий глаза высох, а дыхание заметно успокоилось. Так, на чудесном новом подъеме, казалось бы, иссякших сил, мы добежали до деревни отца Нила. Кажется, я требовал у монаха водки, лежа на деревянном полу избы, скулил, матерился и орал молитвы. Полуденное солнце разбудило своим нахальным вторжением на мое лицо. Горбясь и обхватывая голову руками, за столом сидел иеромонах. Выглядел он измученным и постаревшим. Заметив, что я открыл глаза, он устало спросил:— Наверное, у тебя много вопросов?Да, мать вашу в душу, вопросов у меня было хоть задом жуй. — Здесь много деревень, — начал поселковый экзорцист. — Десятка два, наверное. А церковь только здесь есть, и вот идут жители на литургию за много километров. Осенней да зимней порой вообще во тьме кромешной из дома выходят, чтобы к рассвету до храма добраться. Вот только места эти … — голос монаха дрогнул. — … прокляты! Наказал Господь эти земли! Поселились здесь давным-давно странные жильцы, ходили по деревням, мужикам водку бесплатно наливали, женщинам внимание оказывали, обходительны были. Ну, а те, не видывавшие ни романтики, ни любви из книжек, таяли и отдавались им. Так и привязали к себе все деревни, кем-то вроде старост даже стали. И начали они творить бесчинства великие, мужеложство, блуд, винопитие безмерное. А потом соорудили капище мерзкое, приводя в веру свою безбожную всех несчастных жителей. Сатану восхвалили они. Жертвы человеческие приносили, кровь младенцев пили, девочек постарше развращали прилюдно. И подобно Содому и Гоморре не нашлось и одного праведника, способного противостоять порокам. Я уже всерьез подумывал сгонять к дяде Ване за самогоном, так как даже среди белого дня в меня начинал вползать холодный ужас. Не мигая глядя в столешницу, монах продолжал рассказ:— И обрушился гнев Господень на них. Земля стала бесплодной, огнем поразил Он нечистые их жилища, а грешников язвами и гнием плоти. И позволил он исчадиям ада хозяйничать здесь, в наказание за тяжкие грехопадения. Силен был Его гнев, так что и потомки блудниц и дяволопоклонников до сих пор несут кару Его, пребывая под гнетом уныния и безысходности. — Почему тогда они не уезжают?— Не могут. Вообще. Совершенно. Спиваются, нищают, гибнут… Гибнут в лесах и на дорогах, сходят с ума, рассказывая о жутких вещах, пришедших им в ночи, пропадают без вести. Как только световой день начинает уменьшаться, я начинаю ходить по окрестностям, слава Господу, иногда мне удается спасать людей из расставленных ловушек Великого Лжеца. Даже проезжающие мимо подвергаются нещадному воздействию этого проклятого места. Автомобили взрываются, опрокидываются в кювет, заезжают в далеко в лес, а потом находим в кабине целую семью, ехавшую отдыхать на природу, мертвыми, с перекошенными от ужаса лицами. Бывает, и седых детей находим. Два года назад был ужасный случай…Монах поднял голову и в его глазах блеснули слезы. — Автобус врезался в бензовоз, пассажиры сгорели за считанные минуты. Он отдернул рукава черной мантии, и я увидел почти по локоть обгоревшие руки с ужасными шрамами. — Я пытался помочь, но ничего не смог сделать. Мне хотелось заорать и ударить монаха кулаком по лицу, но в то же время я был готов зарыдать и броситься на колени к его ногам. В этот вечер я в сопли нажрался самогона у дяди Вани, а утром виновато прощался с отцом Нилом на полустанке. — Скажи, а дети в автобусе были? Что они кричали? — я пристально смотрел в глаза монаха. — «Папа, помоги», — еле вымолвил чернец, опустив взгляд. Почти месяц мне потребовался, чтобы хоть немного отойти от всего этого кошмара. Наконец, я снова захотел съездить в лес. Была уже поздняя осень, природа готовилась одеть белый саван, когда я вновь постучался в дверь к своему набожному другу и спасителю. В рюкзаке я притащил несколько бутылок лучшего кагора, красивую церковную утварь, сделанную на заказ, и несколько отрезов материи на новое облачение. Конечно, мне хотелось сделать нечто большее, но я уже знал, что отец Нил не примет никаких даров для себя лично. Я постучал несколько раз и толкнул входную дверь. В доме было пусто. На кухонном столе лежал слой пыли, чай в обшкрябанном чайнике подернулся плесенью. Почувствовав неладное, я добежал до церкви. Там тоже было пусто и безжизненно. Вдруг дверь хлопнула, и в храм ввалился дядя Ваня. — … ляяяя. Всю дорогу за тобой бежал, ты что, не слышишь что ли, ору-ору ему…— Нет, не слышал. Где отец Нил-то?Старый алкаш помрачнел и как-будто бы обиженно засопел:— Нашли мы его, недели полторы назад… Мертвый. Пошел искать сорванца — набычился за что-то там на родичей он, да в лес убег. Мать к нашему-то и пошла, помоги, говорит, отыскать, четвертый час нет его, темно уже…Дядя Ваня хлюпнул в рукав. — Не вернулись они к утру. По светлому мы сами уже пошли разыскивать, не дошел один чуток ведь… Мальца он своей хламидой закутал, а сам в одних портках остался. Пацан жив был, а вот отче наш того… от переохлаждения. Еле выговорив последнее слово, недавний собутыльник полез в карман и протянул мне смятое письмо в самодельном конверте. — Наказал отдать тебе, если когда не вернется. Совершенно оглушенный, я сел на алтарные ступени и надорвал конверт:«Дорогой брат во Христе, я давно не вижу тебя, и мной овладевает беспокойство. Беспокойство за тебя и от чувства приближающегося ко мне часа смертного. Не скорби обо мне, ибо слезы по почившей душе делают путь его по мытарствам сложнее. Надеюсь, что монашеское одеяние мое, что символизирует крылья ангельские, поможет моей грешной душе воспарить над геенной огненной. Тебя же я прошу бороться с грехами, овладевающими тобой, не подпускай к себе разрушающие душу мысли, живи достойно и праведно, и узришь ты Царство Небесное, где встретят тебя возлюбленная твоя жена и отроки-мученики.
Иеромонах Нил,
в миру Констатин». Я вспомнил взмах того самого «ангельского крыла» у моего лица и за какие-то мгновения вновь пережил ужас той ночи. Страх и горе ввинчивались мне в грудь, распространяя холод по всему телу. Но теперь я знал, как противостоять этому. Нет, я не уверовал в христианского Бога окончательно и бесповоротно, никуда не исчезли скептицизм и щекотливые вопросы, но зато у меня было чувство долга перед покойным другом и мужество бороться с этим коварным змеем по имени Уныние, настойчиво пытавшегося вползти в мою душу. — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Егo…Слова псалма срывались с моего языка и эхом отражались под каменным куполом монастырского храма. В этот монастырь я принес известие о гибели их брата, в этом же монастыре я принял иночество. Я не могу овладеть Иисусовой молитвой, несмотря на все наставления. И нащупав новый узелок на своих четках, я не творю мысленно короткую молитву, положенную читать всем монахам, а шепчу совсем другие слова, совсем другой молитвы:— Да воскреснет Бог…

Да воскреснет Бог

Я безумно люблю лес. Люблю ходить по мокрой от росы траве, вдыхать живительный воздух хвойных лесов, любоваться на величественные корабельные сосны и кроны дубов. Люблю шероховатые стволы молодых березок и шелест ветвей тревожных осин. По-детски радуюсь каждому найденному грибу, каждой ягодке. Восторженно смотрю на снующих в траве полевых мышей и сусликов, а если повезет, то можно увидеть длинноухого серого зверька, деловито скребущего кору молодых деревьев.
Это, своего рода, хобби мне привил мой старый школьный друг Валерка, когда я был уже в шаге от того, чтобы покончить с жизнью.
Черная хандра, душераздирающая депрессия пришли ко мне, когда несколько лет назад раздался звонок из областного морга. Будничным тоном меня попросили прийти на опознание жены и детей, погибших в ужасной автокатастрофе.
Моя Женечка с близнецами ехали домой от тещи, когда в автобус маршрута Чебоксары — Ульяновск врезался бензовоз.
Я помню, как сбегал вниз по ступеням в подвальное помещение, помню ряды бетонных «кроватей» с небольшими углублениями. Помню, как встретили меня жуткими улыбками обнаженных зубов Анечка и Максим. Губы и часть лиц были пожраны пламенем. Помню, как я рыдал у жены на груди, которой в общем то уже и не было, вместо нее руки упирались в изломанный костяк ребер и грудной клетки. И больше не помнил уже ничего.
Психологи, по которым без устали таскала меня вся родня, сказали, что именно это и спасло меня от полного помешательства. Услужливый мозг просто отключил картинку, дабы я не закончил свои дни в сумасшедшем доме.
Но я уже был недалек от этого. Я сутками лежал на диване, не ел и не пил, еле находя в себе силы чтобы добраться до туалета. Работы я лишился, я опустевшая квартира превратилась в помойку. Горы бутылок из-под водки,смрадный запах немытого тела и мысли о петле — вот то,чем я обладал на тот момент.
Валерка приходил каждый день. Стучался, кричал, ругался, часами просиживал под дверью, но мне было абсолютно по барабану и дверь я так и не открыл.
Было часов пять утра, когда в подъезде раздался страшный грохот. Мою входную дверь Валера просто напросто снес с петель. Распинывая бутылки и хрустя осколками, он взял меня за шкиворотник и стащил с дивана. Почти волоком тащил он меня по лестничным пролетам и запихнул в свою «копейку».
А мне было даже не интересно куда меня везут,скорее всего в дурку, подумал я, но и эта мысль не принесла мне никакого беспокойства.
Однако мы выехали за черту города и продолжили свой путь. Валерка приоткрыл окна и я стал ловить себя на мысли, что мне нравится поток воздуха обдувающий лицо и ерошащий давно не стриженные волосы. Остановились мы в лесу. Друг прислонил меня к стволу исполинской сосны, разложил на пакете бутерброды и открыл термос.
Мы молчали. Молчали часа два, слушая пение птиц, скрип сосен и стук неугомонного дятла.
Заботливый товарищ почти впихнул мне в рот бутер, с уже набежавшими на него муравьями, и протянул мне кружку с чаем.
И тут меня прорвало. С набитым ртом, задыхаясь и захлебываясь, я разревелся как годовалый ребенок. Бьюсь об заклад, что такой истерики сосновый бор еще не видел. Я ревел и жрал бутерброды пачками, внезапно ощутив звериный голод.
Ночевать мы остались там же, греясь у костра и подъедая Валеркины запасы.
Так началось мое выздоровление. Я взбодрился, стал следить за собой и своим жилищем. И конечно же не упускал возможности съездить лишний раз на лоно природы. Ездил я уже один, сам выбирая маршруты и за все годы еще ни разу не заблудился.
Но уныние, так прочно поселившееся у меня в груди не хотело так просто расставаться с насиженным местом. Нет-нет, да накатывала волна обреченности и горя, да так сильно, что хотелось выть, кататься по полу и рвать на себе волосы.
Окончательное свое исцеление я нашел в забытой богом деревушке, на которую я набрел во время своих странствий. Постучав в первый попавшийся домишко, я хотел попросить у сельчанина воды и спросить, где тут места погрибнее. Деревенские охотно делятся такой информацией, в отличии от жадных грибников с пригородного поезда.
Ожидал я увидеть типичную для таких мест какую-нибудь пропитую рожу местного самогонщика или вздорную деревенскую бабищу необъятных размеров.
В дверном проеме появилась высокая черная фигура в длиннополом одеянии и четырехгранном головном уборе, обозначавший принадлежность к духовному сану.
Монах выслушал мою просьбу и тяжело вздохнул.
— Земля тут уже давно не родит. — сокрушенно покачал он головой.
— А воды, да, конечно, проходите.
Я послушно зашел в прохладные сени и остановился. Обычно в дом меня никогда не приглашали, а выносили стакан воды к крыльцу. Но монах махнул мне рукой, приглашая пройти дальше.
Робко присев на краешек кухонной скамьи, я ждал пока мне нальют живительной влаги и потихоньку осматривался.
Дом сельского священника поражал своей простотой и даже убогостью. Видимо, самой дорогой здесь вещью, после копеечных иконок, была резная по краям доска с выжженном на ней текстом двух псалмов.
«Да воскреснет Бог» начал читать я. «И расточаться врази Его», расточаться врази , что за странный язык был у наших предков …
Расточаться врази, хе-хе.
Пока я пил холодный травяной чай, любезно поданный мне монахом, слова псалма навязчиво повторялись у меня в голове.
— Что такое «расточаться врази»? — спросил я.
— Врази — это по-современному «враги». А «расточаться», значит исчезнут, убегут, будут побеждены.
Я уже вслух начал читать псалмы, допытываясь у священника о каждом непонятном мне слове.
— На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия … Оказывается, язык молитв очень красив, а я и не знал.
Монах улыбнулся, налил себе чаю и тоже сел за стол. Тут я заметил, что за широкими рукавами своего одеяния, мой переводчик пытается спрятать кисти рук с довольно сильными ожогами.
В этот день я едва успел на последний поезд до города. Мы пробеседовали с отцом Нилом несколько часов кряду. Это странное имя дано ему было не при рождении, а при принятии монашеского пострига. Я, кстати, не ошибся, отец Нил был именно монахом, иеромонахом, если быть точнее. От него же я узнал, что существует белое и черное духовенство, и что не так уж часто представители черного духовенства берут приходы, чаще всего они обитают только в монастырях.
Теперь наши беседы стали неотъемлемой частью моих вылазок на природу. Нет, я совсем не стремился стать ревностным христианином, да и отец Нил не слишком яростно пропагандировал свое мировоззрение. Только вот легко и радостно мне было после этих бесед, а приступы хандры прекратились совсем.
Лишь редкие ночные кошмары служили мне напоминанием о той страшной утрате, которую я с таким трудом пережил.
Скрип тормозов, опрокинутый на бок автобус, бушующее пламя и крики детей, доносящиеся из беззубых ртов.
— Пааааапаа! Спааасиии нааас!
— Костяяяя. — затихающий голос жены звучал в голове даже после пробуждения. На губах явно чувствовал привкус бензина, а в комнате еще долго стоял запах гари.
Я не рассказывал об этом никогда и никому, но в один из вечеров я вдруг выложил свою историю новому другу.
— Запомни, что в большинстве случаев почившие не возвращаются! Все это проделки лукавого, который всеми силами старается заполучить твою бессмертную душу себе в лапы. И ведь это ему едва не удалось, правда?
О своих суицидальных мыслях я умолчал, но монах попал в самую точку.
— Уныние, Костя, это один из смертных грехов! Самый, можно сказать, страшный. Всеми силами нечистый старается ввергнуть род людской в скорбь и безысходность, и всякие ужасные вещи творит с людскими умами.
— Но почему ваш бог это допускает? — возмутился я.
Отец Нил строго посмотрел на меня.
— Не ваш, а наш! И не просто так, а в наказание или испытание. Как Иову Многострадальному он послал …
— Кто такой Иов? — не слишком вежливо перебил я.
Благодаря библейскому Иову на поезд я уже не успел.
Покурив на полустанке, я развернулся и пошел обратно в деревню. Идти было далеко, километров пятнадцать. Мои ноги, гудевшие от усталости молили меня об отдыхе. Посчитав, что я уже не новичок, я решил не идти привычной дорогой, а срезать часть пути через незнакомый мне участок леса.
По дороге я все еще негодующе думал о том, что рассказал мне монах. Дьявол мол ничего не может сделать собственными руками, ссыкатно ему, что с небес он под хвост молнию получит. А вот довести до ручки — это он мастер, это всегда пожалуйста. Или типа призраком явится, напугав до смерти, или сны жуткие навеет, чтобы зритель умом повредился. Нашепчет водителю, что мол неплохо бы и остограмиться, и ничего страшного, что за рулем, не первый десяток лет трассу утюжит, ничего страшного … От этих мыслей сердце вновь тоскливо сжалось.
Нет, этот христианский бог явно немилосерден. Подумаешь, первородный грех, подумаешь, два дятла яблоко без разрешения заточили. А дети платят за грехи родителей … Что за чушь! Мне тут же вспомнилась армия и распространенная метода наказывать всю роту за косяк одного обалдуя.
И монахи эти тоже … Если я правильно понимал рассуждения отца Нила, то принимая обеты и сан, священник взвалил на себя всю ответственность за свой приход. Ну чем надо думать, чтобы всерьез пытать направить на путь истинный обитателей подобных деревень.
— Помощь ближнему своему сеет в душе свет и не оставляет места унынию. — вспомнил я рекомендации монаха по борьбе со своим затихшим недугом.
— Посему отречение от мира и посвящение себя заботам о спасении душ не только дело доброе и богоугодное, но и лекарство для своей души. Потому я здесь, забочусь не только о своих детях духовных, но и врачую душу свою.
Тогда я понял, что отец Нил, видимо, тоже пережил в свое время много ударов судьбы, а быть может, был и в состоянии, близком к моему. Но спрашивать об этом я постеснялся.
Часа через полтора я понял, что заблудился. Шел первый час ночи, а я обреченно брел по ночному лесу, надеясь отыскать хотя бы приемлемое место для ночлега.
Неожиданно лес расступился и я очутился на хорошей асфальтированной дороге. Судя по придорожным знакам, она вела на прямую трассу до города.
— Ну хоть что-то. — облегченно вздохнул я и уже уверенно зашагал по асфальту, без опаски напороться на какую-нибудь корягу.
Вдруг я услышал нарастающий шум мотора. Замахав руками, я побежал навстречу спасительному свету фар, но машина тормозить не собиралась.
Оранжевый бензовоз мчался прямо на меня. Я поспешно отошел на обочину и невдалеке увидел красный Икарус, шедший в противоположенном направлении. Несколько раз вильнув, бензовоз попытался затормозить, но тяжелую канистру вынесло на встречную полосу. Икарус был обречен. Со страшным грохотом автобус впечатался в бензовоз, сминаясь в гармошку и разбрызгивая дробленое стекло, взорвался.
— Пааааапаа! Спааасиии нааас!
В искореженном, объятом пламенем автобусе корчились близнецы, протягивая в мою сторону обугленные ручонки.
Не разбирая дороги, не обращая внимания на гудящее пламя и лужи бензина, я бросился к смятому Икарусу.
Вдруг чья-то рука схватила меня за куртку, рванула назад и повалила на землю.
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его! — грянул у меня над головой грозный и властный голос.
Крики превратились в неясное бормотание, а пламя начало мигать, как картинка в неисправном телевизоре.
— Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня … — голос продолжал читать 67-й псалом и наваждение исчезало.
— Дивен Бог во святых Своих, Бог Израилев …
Исчезли обгоревшие остовы машин , исчез огонь и бензиновые пятна, исчезло все, и только заунывный ветер пел грустную свою песню и гнал по темной трассе опавшие листья.
Наконец я осмелился подняться на ноги. Передо мной, в полном, невиданном мной доселе, монашеском облачении, стоял бледный иеромонах.
— Смотри, куда ты бежал. — отец Нил вытянул руку вперед, и присмотревшись, я увидел огромный провал в асфальте, на дне которого торчали ввинченные штопором арматуры, валялись обломки камней и асфальта вперемешку с истерзанными скелетами автомобилей. Зажав динамо-фонарик, я направил луч на дорожный знак. Проезд закрыт — гласила надпись. Ведутся ремонтные работы.
Подхватив меня под руку, монах приложил палец к губам и потянул меня обратно в лес. Мы шли быстро, почти бежали, и наконец я увидел деревню. Чернел купол сельской церквушки, поскрипывала сломанная изгородь крайней избы, а чуть поодаль горело окошко дяди Вани, ложился он поздно, внимательно контролируя процесс изготовления самогона на самодельном аппарате.
И я побежал к этому спасительному огоньку. Как и в первый раз, я вдруг был остановлен мощным рывком назад.
— Нет! — одними губами прошептал мой спаситель.
— Не сюда! — добавил он хриплым шепотом.
— Да как это не сюда? Нам что, в лесу оставаться? — я изо всех рвался на свет в окошке, как заправский мотылек.
Больно сжимая за плечо, монах пытался бороться со мной.
— Читай, читай тоже, ты ведь помнишь молитву!
И столько отчаяния, столько мольбы было в его глазах, что я неохотно начал читать, сначала шепотом, а потом во весь голос один из псалмов, выжженный на старой доске. И к моему удивлению, я действительно помнил его.
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится.
Голос отца Нила присоединился ко мне и я с ужасом увидел, как заманчивый огонек стал тускнеть, купол превратился в поскрипывающий в ночи шпиль, а облик знакомой деревни начал меняться. Очертания добротных жилых домов смазались и начали проявляться угловатые очертания обгорелых каркасов и до моих ушей начала доносится странная заунывная песня, подхваченная осенним ветром, она металась между темных стволов деревьев, то затихая, то вновь возвращаясь из леса. А из заброшенной деревни несся уже новый куплет скорбных стенаний, заставляя внутренности завязываться узлом, а сердце сжиматься до размеров горошины.
— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. — изо всех сил старались перекричать мы усиливавшуюся песню-вой.
Голоса приобрели новый оттенок. Теперь песня звучала злобно, рычаще и угрожающе.
— Исчезнитееее … Мыыы низвергнееем вас … Усилия вааашии тщетныыы и бесполезныыы. — вдруг стали понятны слова песни.
Стараясь не слушать, боясь сбиться с текста, я закрыл уши руками. Песня не утихла, но когда упали в темноту последние слова 90-го псалма, голоса перешли на визгливый, истерический вой … и исчезли, внезапно оборвавшишьсь.
Не сговариваясь и даже не переглянувшись, мы продолжили забег по лесу. Ноги уже отказывались меня слушать, переживания последнего часа вымотали до последней капли и я готов был упасть замертво, не давал мне этого делать страх потерять из виду развевающиеся впереди меня взмахи черного полотна, которое начиналось со странного оформленного головного убора, заканчивающегося у самой земли.
— Помоги! — мысленно взмолился я не зная кому, но кому-то очень могущественному.
Черная ткань взметнулась у самых глаз, обдавая лицо ветерком. И тут я почувствовал невыразимую легкость в ногах, пот, застилающий глаза высох, а дыхание заметно успокоилось.
Так, на чудесном новом подъеме, казалось бы, иссякших сил, мы добежали до деревни отца Нила.
Кажется, я требовал у монаха водки, лежа на деревянном полу избы, скулил, матерился и орал молитвы.
Полуденное солнце разбудило своим нахальным вторжением на мое лицо. Горбясь и обхватывая голову руками за столом сидел иеромонах, выглядел он измученным и постаревшим.
Заметив, что я открыл глаза, он устало спросил:
— Наверное, у тебя много вопросов?
Да, мать вашу в душу, вопросов у меня было, хоть задом жуй.
— Здесь много деревень. — начал поселковый экзорцист.
— Десятка два, наверное. А церковь только здесь есть и вот идут жители на литургию за много километров. Осенней, да зимней порой вообще в тьме кромешной из дома выходят, чтобы к рассвету до храма добраться. Вот только места эти … — голос монаха дрогнул.
— … прокляты! Наказал Господь эти земли! Поселились здесь давным-давно странные жильцы, ходили по деревням, мужикам водку бесплатно наливали, женщинам внимание оказывали, обходительны были. Ну, а те, не видывавшие ни романтики, ни любви из книжек, таяли и отдавались им. Так и привязали к себе все деревни, что-то вроде старост даже стали. И начали они творить бесчинства великие, мужеложство, блуд, винопитие безмерное. А потом соорудили капище мерзкое, приводя в веру свою безбожную всех несчастных жителей. Сатану восхвалили они. Жертвы человеческие приносили, кровь младенцев пили, девочек постарше развращали прилюдно. И подобно Содому и Гоморре не нашлось и одного праведника, способного противостоять порокам.
Я уже всерьез подумывал сгонять к дяде Ване за самогоном, так как даже среди белого дня в меня начинал вползать холодный ужас. Не мигая глядя в столешницу, монах продолжал рассказ.
— И обрушился гнев Господень на них. Земля стала бесплодной, огнем поразил Он нечистые их жилища, а грешников язвами и гнием плоти. И позволил он исчадиям ада хозяйничать здесь, в наказание за тяжкие грехопадения. Силен был Его гнев, так что и потомки блудниц и дяволопоклонников до сих пор несут кару Его, пребывая под гнетом уныния и безысходности.
— Почему тогда они не уезжают?
— Не могут. Вообще. Совершенно. Спиваются, нищают, гибнут … Гибнут в лесах и на дорогах, сходят с ума, рассказывая о жутких вещах, пришедших им в ночи, пропадают без вести. Как только световой день начинает уменьшаться, я начинаю ходить по окрестностям, слава Господу, иногда мне удается спасать людей из расставленных ловушек великого лжеца. Даже проезжающие мимо подвергаются нещадному воздействию этого проклятого места. Автомобили взрываются, опрокидываются в кювет, заезжают в далеко в лес, а потом находим в кабине целую семью, ехавшую отдыхать на природу, мертвыми, с перекошенными от ужаса лицами. Бывает и седых детей находим. Два года назад был ужасный случай …
Монах поднял голову и в его глазах блеснули слезы.
— Автобус врезался в бензовоз, пассажиры сгорели за считанные минуты.
Он отдернул рукава черной мантии и я увидел почти по локоть обгоревшие руки с ужасными шрамами.
— Я пытался помочь, но ничего не смог сделать.
Мне хотелось заорать и ударить монаха кулаком по лицу, но в то же время я был готов зарыдать и броситься на колени к его ногам.
В этот вечер я в сопли нажрался самогона у дяди Вани, а утром виновато прощался с отцом Нилом на полустанке.
— Скажи, а дети в автобусе были? Что они кричали? — я пристально смотрел в глаза монаха.
— Папа, помоги. — еле вымолвил чернец опустив взгляд.
Почти месяц мне потребовался, чтобы хоть немного отойти от всего этого кошмара. Наконец я снова захотел съездить в лес. Была уже поздняя осень, природа готовилась одеть белый саван, когда я вновь постучался в дверь к своему набожному другу и спасителю. В рюкзаке я притащил несколько бутылок лучшего кагора, красивую церковную утварь сделанную на заказ и несколько отрезов материи на новое облачение. Конечно, мне хотелось сделать нечто большее, но я уже знал, что отец Нил не примет никаких даров для себя лично.
Я постучал несколько раз и толкнул входную дверь. В доме было пусто. На кухонном столе лежал слой пыли, чай в обшкрябаном чайнике подернулся плесенью.
Почувствовав неладное, я добежал до церкви. Там тоже было пусто и безжизненно. Вдруг дверь хлопнула и в храм ввалился дядя Ваня.
— …ляяяя. Всю дорогу за тобой бежал, ты что, не слышишь что ли, ору-ору ему.
— Нет, не слышал. Где отец Нил то?
Старый алкаш помрачнел и как-будто бы обиженно засопел.
— Нашли мы его, недели полторы назад … Мертвый. Пошел искать сорванца, набычился за что-то там на родичей он, да в лес убег.
Мать к нашему то и пошла, помоги, грит, отыскать, четвертый час нет его, темно уже.
Дядя Ваня хлюпнул в рукав.
— Не вернулись они к утру. По светлому мы сами уже пошли разыскивать, не дошел один чуток ведь … Мальца он своей хламидой закутал, а сам в одних портках остался. Пацан жив был, а вот отче наш того … от переохлождения.
Еле выговорив последнее слово, недавний собутыльник полез в карман и протянул мне смятое письмо в самодельном конверте.
— Наказал отдать тебе, если когда не вернется.
Совершенно оглушенный я сел на алтарные ступени и надорвал конверт:

Дорогой брат во Христе, я давно не вижу тебя и мной овладевает беспокойство. Беспокойство за тебя и от чувства приближающегося ко мне часа смертного. Не скорби обо мне, ибо слезы по почившей душе делают пусть его по мытарствам сложнее. Надеюсь, что монашеское одеяние мое, что символизирует крылья ангельские, помогут моей грешной душе воспарить над гееной огненной. Тебя же я прошу бороться с грехами, овладевающими тобой, не подпускай к себе разрушающие душу мысли, живи достойно и праведно, и узришь ты Царство Небесное, где встретят тебя возлюбленная твоя жена и отроки-мученики.
Иеромонах Нил,
в миру Константин.

Я вспомнил взмах того самого «ангельского крыла» у моего лица и за какие-то мгновенья вновь пережил ужас той ночи. Страх и горе ввинчивались мне в грудь, распространяя холод по всему телу.
Но теперь я знал как противостоять этому.
Нет, я не уверовал в христианского Бога окончательно и бесповоротно, никуда не исчез скептицизм и щекотливые вопросы, но зато у меня было чувство долга перед покойным другом и мужество бороться с этим коварным змеем по имени Уныние, настойчиво пытавшегося вползти в мою душу.

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его …
Слова псалма срывались с моего языка и эхом отражались под каменным куполом монастырского храма.
В этот монастырь я принес известие о гибели их брата, в этом же монастыре я принял иночество.
Я не могу овладеть Иисусовой молитвой, несмотря на все наставления. И нащупав новый узелок на своих четках, я не творю мысленно короткую молитву, положенную читать всем монахам, а шепчу совсем другие слова, совсем другой молитвы:
— Да воскреснет Бог …

Новенький получил прозвище Ктулху еще до того, как автобус тронулся с места. Оно и не удивительно: на футболке зеленое крылатое чудище с щупальцами вокруг рта, в нервных руках потрепанный Лавкрафт, спутанные русые волосы до плеч, взгляд исподлобья. Еще одна заблудшая душа. А наши подростки за словом в карман не лезут, даром что все из верующих семей – вмиг окрестили новичка. И это бы еще полбеды, но через пару минут мой новый воспитанник стал Тухлым. Кличка многоголосо пролетела от первых сидений к последним и бумерангом вернулась к своему владельцу, уже лишенная хтонического ужаса, подпорченная. Он, конечно, услышал – голова вжалась в плечи еще сильнее.

«Так и ходить тебе до конца смены, — вздохнула я. – Теперь ты не Сережа Корнев, а, в лучшем случае, Ктулху, даже для персонала. Сочувствую, приятель».

Пока автобус скрипел рессорами по проселочной дороге, а подростки нестройно орали гимны, я подсела к новенькому.

— Отец без проблем отпустил?

Ответ я, конечно, знала, но не начинать же с разговора о погоде. Да и не мастер я светских бесед. Ктулху мельком глянул в мою сторону, молча кивнул и еще сильнее сжал в руках книжку. Я продолжала попытки растопить лед.

— Значит, тебе нравится Лавкрафт? – В ответ быстрый взгляд в глаза и снова кивок. — Я тоже читала в твоем возрасте. Занятные вещи пишет, конечно… — Осторожнее, Оля, лед тонкий. Очень тонкий. – Некоторые верят, что он правдиво описывал всех этих… богов.

Теперь он смотрел прямо на меня, в серых глазах вызов.

— А вы сами во что верите?

— В единого истинного Бога, — ответила чуть быстрее, чем следовало, и куда более убежденно, чем чувствовала.

Он молчал, то ли переваривая мои слова, то ли предлагая мне самой их переварить. Так мы и сидели под вопли нового церковного поколения, глядя на подползшие вплотную замшелые деревья, кривясь от скрежета веток по стеклам и время от времени ойкая на колдобинах, пока не преодолели последний овражек. За ним, у подножия холма, редко поросшего дубами, открылась просторная поляна с дюжиной четырехместных палаток и длинными деревянными столами под навесом. Братья приехали устанавливать лагерь за пару дней до нас, их машины стояли рядом с кухней.

— Палатки до переклички не занимать! — крикнула я вслед отаре божьих агнцев, груженных сумками, рюкзаками и бурлящими гормонами. Мы с Ктулху вышли последними. Водитель тут же закрыл двери и, должно быть, перекрестился: дети верующих родителей — те еще черти, уж я-то знаю.

Пахло свежескошенной травой. Братья постарались заранее, отлично зная, что скоро полсотни подошв утопчут мягкую почву в асфальт. Удивительно, но трава не сдавалась и упорно воскресала из года в год. Совсем как вера.

Со стороны кухни к нам шагал брат Андрей, директор лагеря. Ростом под два метра, в сандалиях на босу ногу, светлых парусиновых штанах и полосатой футболке-поло. Несмотря на пасмурную погоду, неизменные зеркальные очки в пол лица. В руках папка-планшет со списком группы. Все притихли и вытянулись по стойке смирно – с «Первым после Бога» шутки плохи.

— С прибытием, дети! Приготовьтесь к перекличке. – «Дети» приготовились. Брат Андрей подошел ко мне, приподнял очки, просканировал сначала нарисованного Ктулху, потом живого. – Значит, это и есть новенький? Не был ни на одном богослужении… Обычно мы таких в лагерь не берем, но сестра Ольга поручилась за тебя. Смотри, не подведи.

Ктулху кивнул, не отрывая глаз от сумки, в которую перед самой высадкой отправился Лавкрафт.

— А с тобой, сестра, мы побеседуем позже. — Директор многозначительно глянул на меня сверху вниз, отчего по моей спине пробежал холодок: вдруг показалось, что его зрачки размножаются делением. Словно почувствовав мою реакцию, он быстро надел очки и вернулся к остальным.

— Сейчас вас распределят по палаткам, но сперва напомню основные правила нашего лагеря. – Он обращался, конечно же, к новичку, но все слушали внимательно, словно в первый раз. – Итак, первое: мобильные телефоны сдать воспитателю. Вы здесь для общения с Господом. Правило второе: посещение собраний обязательно. Уважительная причина для пропуска – болезнь или дежурство по кухне. Правило номер три: вы здесь до конца смены, раньше чем через три недели никто домой не поедет. Никаких исключений. И, наконец, четвертое правило… — Он сделал паузу, и я не в первый раз подумала, что из него бы вышел неплохой актер. — Не принявший Господа к концу смены не допускается в следующие лагеря. Вопросы?

Вопросов не было. Расселились, как всегда, быстро – по паре одного пола в четырехместную палатку. В следующую смену младшая и средняя группы заполнят все под завязку, так что, возможно, придется устанавливать старые двухместки. А пока два десятка подростков будут жить как короли.

Ктулху поселили с задиристым Ершом, грозой воспитателей, новичков и инакомыслящих. Шестнадцатилетний детина, отдаленно похожий на Голиафа из детской Библии, поразительным образом совмещал девиантность с махровым фундаментализмом. Достойный отпрыск своего отца-пастора. Я была уверена, что сосед для необращенного Ктулху выбран не случайно. План директора гениально прост: не помогут собрания, поможет Ерш. «Держись, приятель!» — подумала я вслед парнишке, бредущему к самой дальней палатке вслед за юным Торквемадой.

Мне в этом году впервые досталось отдельное жилье. Двадцать лет назад я приехала сюда шестилетним несмышленышем и с тех пор каждое лето делила кров сначала со сверстницами, потом с другими сестрами-воспитателями. Но заболевшей в последний момент Ирине не нашли замену, и я оказалась единственным наставником старшей группы. Не считая директора, конечно.

Палатка встретила запахом плесени и подгнившего дерева — древние напольные щиты давно просились на свалку. Я раскатала надувной матрас, в который раз задаваясь вопросом, зачем вообще нужен деревянный настил. Видно, это дань традиции, память о мокнущих стеганных матрасах моего детства. К горлу подкатил горько-сладкий ком: каким простым и понятным все казалось тогда!

Хотя нет, не все…

…Стенки палатки трепещут на ночном ветру. Или это я так сильно дрожу? Испуганные глаза соседки, яркий свет в лицо и мягкий взрослый голос по ту сторону фонарика:
— Что с тобой, Олечка? Ты весь лагерь разбудила.
— Сестра Таня, я опять видела этих, безглазых…
— Успокойся, малыш. Это всего лишь сны. Давай помолимся, и все пройдет…

…Мощные ветви дуба, как крылья ангела, укрывают от серого моросящего дождя. Мы, средняя группа, сидим на траве вокруг воспитателя. В ее руках Книга.
— Сестра Наташа, Бог ведь сильнее дьявола?
— Конечно сильнее, Оля.
— Тогда почему Он не уничтожит все зло?
— Это очень непростой вопрос, милая… Бог медлит вмешиваться, позволяет злу торжествовать, потому что у Него есть великий план, недоступный нашему пониманию. Но в конце Он обязательно победит. Нужно лишь верить…

Обеденный гонг вырвал меня из омута памяти, вернул в здесь и сейчас. Я выползла из палатки и направилась на кухню.

— Эй, Тухлый, пошевеливайся, все жрать хотят! — Ерш пихнул новичка в спину так, что тот едва не опрокинул кастрюлю на тучную Марину, лагерного повара. Стоявшие рядом заржали. — Ты в ладони, что ли, суп наливать собрался?

— Ершов, прекрати сейчас же! — вмешалась я. — Тебя этому дома учат?

— Сестра Оля, чему меня учат дома, это мое дело. А этот калечный, похоже, привык с пола есть. Даже не знает, что на раздачу нужно с тарелкой идти.

Хмурый Ктулху вернулся от посудомойки с тарелкой, получил от недовольной Марины половник супа и, не взяв хлеба, ушел за крайний стол. Я забрала свою порцию, прошла мимо девчонок, увлеченно работающих ложками, и присоединилась к нему.

— Послушай, Ктул…, прости, Сережа…

— Мне нравится это прозвище, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки. — Можете меня так называть.

Я выдохнула с облегчением и продолжила:
— Не обращай внимания на Ерша. Если б не отец, он бы давно вылетел из лагеря. Но тут даже брат Андрей бессилен.

— Правда? А мне показалось… — Ктулху не договорил, но было ясно, что роль Ерша в духовном воспитании новичков для него не секрет. С минуту он вяло полоскал ложку в супе, потом вдруг посмотрел мне в глаза и спросил: — Почему вы не помолились перед едой?

Вопрос застал меня врасплох. Забыть такую простую вещь! А ведь раньше я молилась, как дышала. Все-таки не стоило поддаваться на уговоры и ехать в лагерь, не разобравшись в себе до конца. От меня сейчас больше вреда, чем пользы. Я вдруг вспомнила о предстоящем разговоре с братом Андреем, и аппетит пропал окончательно.

— Знаешь, К-тулху… Иногда молчание лучше молитвы.

Он кивнул, словно ответ его удовлетворил, и принялся опустошать тарелку.

Вечером было первое собрание под старым дубом. Брат Андрей вел беседу, прислонившись спиной к стволу, в длинных пальцах карманная Библия, а в стеклах очков мы, сидящие полукругом на траве. Обсуждали веру вопреки обстоятельствам. Ерш отвечал на вопросы, сыпал цитатами, приводил примеры, остальные поддакивали.

Брат Андрей: Дайте библейское определение веры.
Ерш (не задумываясь): Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.
Б.А.: Как вы это понимаете?
Ерш: Если Бог говорит одно, а все вокруг свидетельствует о другом, нужно верить не своим глазам, а словам Бога.
Б.А.: Приведите пример из жизни, когда вы верили вопреки всему и победили.
Ерш: Два лагеря назад, когда Муха не хотел каяться. (Муха, сидящий напротив, глупо улыбается.) Но я верил, что он примет Господа. В итоге, я победил.
Б.А.: Как можно лучше всего доказать свою веру?
Ерш (решительно): Умереть за нее.

Ктулху все собрание молчал и, почти не мигая, смотрел на директора. Я гадала, что у него на уме. Во время заключительной молитвы я сделала то, что всегда презирала: приоткрыла глаза. Ктулху глядел куда-то вверх, сквозь густую крону, а Ерш занес лапу для подзатыльника. Встретившись со мной взглядом, верзила ухмыльнулся, но руку убрал.

Поужинали отменным овощным рагу с курицей, запах которого все учуяли, еще сидя под дубом. На этот раз я не забыла произнести короткую молитву перед едой. Подростки нестройно вторили. Мне показалось, что Ктулху подхватил финальное «аминь», но, может, это был Муха, стоявший неподалеку. Есть я села за девчачий стол, обсуждали новую прическу Марфы, скверную погоду и планы на завтра. Брата Андрея в столовой не было. После собрания он словно испарился, и я немного расслабилась: возможно, разговор сегодня не состоится.

После ужина подростки разбрелись по территории. Из-под «молитвенного» дуба то и дело слышался смех и бренчание гитары – похоже, Марфа разучила пару новых молодежных гимнов. Раньше я бы подсела к поющим, но сейчас хотелось тишины и уединения. Поскорей бы отбой, чтобы можно было улизнуть на озеро!

Когда стемнело, Игорь — единственный из братьев, оставшийся рубить дрова и таскать воду из ручья, — развел на склоне небольшой костер. Молчун и Кроткий притащили скамейки из столовой. Не успел огонь толком разгореться, как все места уже были заняты. Шутки и колкости перемежались повизгиваниями девчонок, которых кто-то щипал исподтишка. Я не разглядела Ктулху с Ершом, но подумала, что они просто стоят вне освещенного круга.

Спели несколько гимнов под гитару. Я по привычке спросила, кто чем хочет поделиться. Белобрысая Синица восторженно затараторила о том, как у нее болело левое ухо, вернее, стреляло и даже, кажется, немного звенело, но во время молитвы под дубом вдруг прошло. Исцеления и все, что можно за них выдать, — любимая тема этой, в целом, здоровой девчонки. Когда Синица наконец добралась до конца своей истории, тощий Качок робко спросил про купание. Я ответила, что для этого пока слишком холодно. Послышалось недовольное ворчание, которое, впрочем, быстро утихло – все помнили, как в прошлом году половина лагеря переболела простудой. Удивительно, но Ерша совсем не было слышно. Может, выплеснул энергию во время собрания и успокоился? Поговорили еще немного. Снова спели. Наконец пришло время молитвы перед сном.

— Помолись сегодня ты с ними, пожалуйста, — шепнула я Игорю, который сидел рядом и задумчиво ворошил угли.

Тот златозубо улыбнулся, не в силах скрыть свою радость, отшвырнул палку, вскочил на ноги и вострубил басом, который проявлялся у него исключительно в подобных случаях:
— Призовем нашего Господа, братья и сестры!

Через четверть часа, оглохшие от воплей дровосека-молитвенника, подростки расползлись по палаткам. У гаснущего костра остались четверо взрослых: Игорь, повар Марина, ее дочь Таня, моя ровесница, и я. Брат Андрей так и не появился. Игорь подбросил поленьев в огонь и охрипшим голосом спросил:
— Оля, что с тобой творится?

Вполне ожидаемый вопрос, но я все же изобразила недоумение:
— А что со мной не так?

Он замялся, подбирая правильные слова, но его опередила Марина, которой нужно было родиться бульдозером:
— Ты прекрасно знаешь, не прикидывайся. Ты не молишься с детьми. Не поешь. Ходишь как в воду опущенная, будто сердцем не с нами. У тебя что-то стряслось? Может, на работе неприятности? Или дома? Не держи в себе, мы же тут все свои. Расскажи, станет легче.

Рассказать о бессонных ночах и кошмарах, преследующих во сне и наяву? О том, что уже полгода не молюсь и не читаю Писание? Поделиться своими сомнениями в Боге и Его Слове? Высказать подозрение, что мир устроен совсем не так, как учит церковь? Выбить у них почву из под ног и оставить барахтаться одних в черной бездне? Лишить покоя, уверенности в завтрашнем дне и надежды на вечность с Богом? Или просто прослыть сумасшедшей – ведь никто не захочет верить моим безумным догадкам.

— Да нет, все в порядке. Просто нездоровится немного. Не волнуйтесь, я справлюсь.

Марина с сомнением посмотрела на меня, переглянулась с Таней, пробормотала что-то про горе от ума. Потом сменила тему:
— А твой новенький и правда какой-то тухлый. Ни рыба, ни мясо. Как он вообще сюда попал?

— Его мать когда-то была в церкви, еще в детстве. Я ее не помню, но она пришла на прошлое воскресное собрание и очень просила взять его в лагерь. Она хочет, чтобы Ктул… Сережа нашел Бога.

— А отец что? — вставила Таня.

— Отец — важная персона, постоянно в разъездах, мало интересуется сыном, — дословно пересказала я слова Светланы, матери новичка. В памяти всплыло ее худое заплаканное лицо, нервные руки, затравленный взгляд.

— И что, ты думаешь этот твой Тухлый-Ктулху примет Господа? — Марина не скрывала скепсиса.

— Все в Его руках, — уклончиво ответила я. Потом, решив, что долг вежливости исполнен, добавила: — Я пойду прогуляюсь немного. Соскучилась по этому месту. Пообщайтесь пока без меня, ладно?

С детства знакомая тропинка к озеру изрядно заросла – пришлось с четверть часа продираться в темноте сквозь высоченную влажную траву. Благо я надела джинсы с водолазкой, только вот полотенце не взяла. Вечерний холод отговаривал купаться, но меня тянуло к воде как магнитом. Стояла звенящая тишина. Ни одного сверчка. Птицы и лягушки, похоже, тоже решили поиграть в молчанку. Вдруг резко похолодало, запахло илом, и вскоре я выбралась на крохотный травяной пляж.

Черное озеро глянуло на меня тусклым зрачком молодой луны. Оно молчало, словно вспоминая мои смутно знакомые черты. Гладкая кожа воды дышала паром. Где-то рядом хрустнула ветка. Я замерла, напряженно вглядываясь в темноту и прислушиваясь. Постояла так пару минут. Вроде, никого. Присела на корточки и опустила ладонь в воду. Озеро вздрогнуло от прикосновения, съежилось на миг, потом впустило мою руку внутрь. Темное. Теплое. Живое.

Водолазка комом упала на траву, за ней последовали кроссовки, джинсы. Все тело покрылось мурашками. Скорее бы зайти в воду. О том, что придется потом выходить на холод, думать не хотелось. Сбросив с себя остатки одежды, шагнула в озеро. По ступням разлилось приятное тепло. Три шага, и вода нежно обняла колени. Еще и еще — тело от пояса и выше просит не останавливаться, отдаться без остатка, плыть. Я поддалась порыву, быстро вошла по грудь и нырнула с головой, забыв о том, что ждет меня снаружи, погружаясь в воду, как в объятия матери, как в руки любимого.

Вынырнула на середине с горящими легкими и заскользила по гладкой поверхности уверенным брассом. Вокруг ни звука, только редкий всплеск из-под моих ладоней и ступней. Внутри вдруг шевельнулся детский страх: что там подо мной, в глубине? Кто следит за моими движениями, прислушивается к колебаниям воды, тянет вверх длинные темные щупальца? Выйду ли я в этот раз на берег или навсегда останусь здесь, с моим, возможно, не совсем воображаемым чудовищем? Я почти ощутила, как что-то холодное и скользкое касается лодыжек, опутывает бедра, живот, готовится утянуть на дно. Раньше я побеждала страх верой, убеждая себя, что угроза иллюзорна. Сейчас же оказалась безоружна, как ребенок, впервые осознавший реальность смерти. Судорожно вдохнув, я развернулась и быстро поплыла к берегу.

У самой кромки воды, между мной и одеждой, темнела высокая фигура. Брат Андрей. Вон и очки поблескивают, зачем только они ему ночью? Выследил, значит. Знает, что я голая, и стоит как ни в чем не бывало, тоже мне, брат во Христе! Страх и растерянность сменились злостью. Да кто он такой и что себе позво…

Наваждение исчезло, как только мои ноги коснулись дна. Фигура вдруг уменьшилась до щуплого мальчугана в изорванной футболке. Тусклая луна отражалась не в зеркальных стеклах, а в мокрых глазах. Конечно, на таком расстоянии слез не было видно, но всхлипы и подрагивающие плечи подтверждали мою версию.

— Сережа… Ктулху… Я не оде… Ты не мог бы…

Он зашмыгал, быстро вытер глаза и отошел в сторону, лицом к кустам. Я выбежала на траву и стала поспешно натягивать одежду, которая тут же намокла и прилипла к телу. Не найдя в темноте заколку, кое-как скрутила мокрые волосы в пучок, влезла в кроссовки. Дрожа и проклиная себя за забытое полотенце, подошла к парнишке и осторожно развернула его за плечи лицом к себе. Он прижимал к груди разорванную надвое футболку и старательно прятал глаза.

— Что случилось? Это Ерш сделал? — У меня зуб на зуб не попадал от холода, но внутри разгоралось черное пламя. — Я знаю, это он. Мы сейчас пойдем и устроим ему…

— Не надо. Я сам. — Очень твердо, с интонацией начальника. Потом намного мягче: — Простите, что помешал… Я сначала не видел, а потом увидел… Простите.

Ктулху наконец посмотрел мне в лицо, и что-то в его взгляде убедило, что он разберется сам, без моей помощи. Праведный гнев сменился вдруг смертельной усталостью.

— Пойдем в лагерь.

Он кивнул, потом наклонился, поднял что-то с травы и протянул мне:
— Вы заколку забыли.

Удивившись его зрению, взяла заколку, но снова распускать мокрые волосы не стала — хотелось поскорее вернуться в тепло, к людям. Назад шли молча, я впереди, он чуть поодаль. Где-то на полпути вдруг поняла, что слышу сверчков. В лесу запел соловей. Впереди замаячил огонь.

У костра сидел брат Андрей. Один. Хорошо, что Ктулху нырнул в палатку, как только мы вышли из зарослей травы. Скорее всего, директор заметил только меня, мокрую и дрожащую. Прятаться не было смысла, и я прохлюпала влажными кроссовками к островку света и тепла посреди холодной сырой ночи.

— Как искупалась? – Брат Андрей поднял голову, я увидела отражение в его очках и поспешно прикрыла руками прилипшую к груди водолазку. Он жестом указал на скамейку напротив: – Садись, сестра, погрейся. На кухне чай, если хочешь.

Отказаться, уйти в палатку и провести ночь в промозглой сырости было бы безумием. Все равно разговора не избежать. Огонь пел свою древнюю песню, суля защиту, отдых, пищу, ни на мгновение не прерывая пляску смерти на трупах поверженных деревьев. Я подсела к костру, радуясь долгожданному теплу. От кроссовок и штанин пошел пар.

— Ты не хотела ехать в лагерь в этом году, — сразу перешел к делу директор. – Мне передали, что у тебя появились сомнения. Это нормально. Борьба закаляет веру, все мужи Божьи проходили через это. Не сомневаются лишь глупцы. Расскажи мне, что тебя гложет, сестра.

Можно было начать отпираться, кривить душой, как с Игорем и Мариной. Но брата Андрея не проведешь — он всегда видел меня насквозь. К тому же я вдруг почувствовала, как невыносимо тяжел этот груз, если нести его в одиночку. Что ж, будь что будет! Язык не слушался, от страха сводило челюсти, но я все же выдавливала из себя безумные слова, как гной из раны.

— Это не просто сомнения. Я вижу… вижу разное. Чудовищ из детских снов. Не четко, а как бы… сквозь тусклое стекло. Смутные очертания, тени, образы. Другие их не видят, но они повсюду, огромные, как скалы. Только здесь, в лагере, их нет…

— Ты очень впечатлительна, сестра, — мягко оборвал меня брат Андрей. – С детства была такой. У тебя богатое воображение. А еще ты много читаешь. Слишком много всего лишнего. – Его голос вдруг приобрел монотонную интонацию заклинателя. — У нас есть Слово Божье, чистое словесное молоко, чтобы питать нашу веру. Оно было дано святым пророкам через откровение свыше. Это золото, огнем очищенное от земли, семь раз переплавленное. Остальное – мусор, пустой вымысел, плод ума человеческого. Враг души сеет плевелы сомнений в сердца избранных овец Божьих. И потому Писание говорит: надейся на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой…

Он говорил еще долго, стекла очков размеренно поблескивали, библейская мантра убаюкивала. Когда он закончил, моя одежда и волосы полностью высохли, по телу разливались приятные волны тепла, а глаза закрывались, несмотря на вялое сопротивление. Я плохо помню, как дошла до палатки, как разделась и залезла в спальник. Мне снились города, поднявшиеся с морских глубин, исполинские колонны, покрытые вековым илом, безумные неевклидовы углы, древние боги с нечестивыми именами. И надо всем этим — трубный голос брата Андрея, провозглашающий: «Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его!».

Утром я едва разлепила глаза, когда Таня позвала на кухню молиться и пить кофе. Вокруг было зябко и серо, но на душе чувствовалась непривычная легкость. Почему-то мелькнула мысль о сеансе экзорцизма. Я тут же изгнала ее.

Потянулась вереница лагерных дней. Подъемы, молитвы, собрания, посиделки на кухне, беседы и песни под гитару у костра, лагерные игры и вылазки на окрестные холмы. Если позволяла погода, я вела девчонок купаться на озеро. Парни ходили после нас в сопровождении брата Андрея или Игоря. Ктулху в это время оставался в лагере и читал.

Ерш больше не задирал Ктулху в открытую, хотя я порой замечала угрожающие взгляды, а однажды утром увидела здоровенный синяк на щеке новичка. На мой вопрос он только буркнул, что ударился в темноте. Я решила не навязывать помощь, помня его глаза в ту ночь у озера. Вообще, Ктулху держался особняком, часто сидел со своей книжкой один под дубом, на собраниях внимательно слушал и молчал.

Разговоров с братом Андреем, к моему великому облегчению, больше не было – мы пересекались минимально, по мере необходимости. Иногда он уезжал в город за продуктами, и тогда я чувствовала себя свободно, почти как в прежние годы. Правда, казалось, что между мной и остальными взрослыми пролегла невидимая черта. В моем присутствии они как-то внутренне напрягались, становились излишне деликатными, как обходятся с человеком, имеющим явный физический или душевный изъян. Даже Марина, презрев всегдашнее прямодушие, старательно избегала в разговорах скользких тем. Поразмыслив немного, я решила, что такое положение дел меня вполне устраивает.

Ночные кошмары полностью прекратились.

Шла третья неделя лагеря. Несколько дней стояла невыносимая жара, солнце было в зените, и единственным укрытием служили ветви нашего «молитвенного» дуба. Директор был в отъезде, беседу на свободную тему вела я.

— Кстати, что вы думаете о чтении мирских книг? – спросила ближе к концу, надеясь, что подростки будут отвечать искренне, а не как положено.

Некоторые заерзали, смущенно закашлялись, я перехватила пару вопросительных взглядов, адресованных Ершу. Тот ковырялся в примятой траве, старательно демонстрируя безразличие к происходящему.

Тогда Марфа погладила гитару, поправила челку и, стрельнув глазками в сторону новенького, сказала:
— А я бы, например, почитала Лавкрафта. Наверное, интересная книжка. – И, полностью игнорируя встрепенувшегося рядом Ерша, добавила: — Про что там, Ктулху?

Парнишка вздрогнул, будто вдруг услышал голос с неба. Открыл рот, потянулся было за несуществующей книгой, опомнившись, вцепился в колени, судорожно сглотнул и впервые за весь лагерь заговорил во время собрания:
— Там про Древних богов… Про вещи за гранью человеческого восприятия… Про то, что мы живем на мирном островке невежества посреди черных вод бесконечности… Про безумие, как бегство от ужасной реальности…

— И прочее дерьмо, – перебил его Ерш, вырывая гитару из рук Марфы. Та презрительно фыркнула и отвернулась. – Сестра Оля, мы долго будем обсуждать эту хрень или, может, уже споем что-нибудь? Вряд ли брату Андрею понравились бы такие темы.

— Брат Андрей — директор лагеря, а ваш наставник пока что я, — парировала, дивясь собственной дерзости. – И мне решать, на какую тему с вами беседовать. А тебе пора научиться уважать чужое мнение, Ершов.

— Чье мнение? Вот этого, что ли, Тухлого? – рявкнул Ерш, вскочил на ноги и шагнул в сторону Ктулху, который вдруг тоже выпрямился во весь рост и уставился прямо в лицо своему оппоненту. Ерш продолжал наступать, шипя и брызжа слюной: – Да ты у меня на коленях каяться будешь, гнида! И книжку свою проклятую сожрешь!! И зубами своими закусишь!!!

Я глядела на обезумевшего Ерша и пыталась сообразить, звать ли на подмогу Игоря, вцепиться в верзилу самой или начать громко молиться. Ктулху стоял, наклонив голову вперед и сжав кулаки, всем своим видом выражая готовность к схватке с Голиафом. Только вот у Давида хотя бы была праща…

На помощь пришла Марфа. Подскочила к Ершу, приобняла за плечи, защебетала примирительно:
— Ерш, ну ты чего? Подумаешь, Тухлый и его книжка. Такого трогать – себя не уважать. Давай споем лучше. Какую ты хочешь?

Ерш сморгнул раз, другой, мотнул головой, будто стряхивая наваждение. Зыркнул на Марфу, на меня, снова на Ктулху. Разжал кулаки и сплюнул на траву у ног противника:
— Ты у меня еще попляшешь, червяк необрезанный! – Затем обвел всех взглядом, полным ненависти. – Пойте сами, меня уже тошнит от вашего воя!

Ерш оттолкнул Марфу так, что та едва не перелетела через сидящего сзади Качка, и тяжелой походкой направился к туалетам. Жить ему оставалось меньше восьми часов.

Кое-как закончив собрание, я дождалась, пока возбужденные подростки разбредутся по лагерю, и впервые за долгое время попыталась по-настоящему молиться.

— Господи, если Ты все-таки есть и еще слышишь меня… Прошу, примири этих ребят. Пусть они оба узрят Твой свет. Помоги и мне снова ходить во свете Твоем. Прости мои сомнения и воскреси во мне веру. Аминь.

Короткая, нескладная молитва, так не похожая на мои прежние пламенные воззвания к Богу, неожиданно принесла покой. Я почувствовала, что все будет хорошо. Нужно только верить, и все станет простым и понятным, как прежде. С легким сердцем я зашагала на кухню.

К вечеру пекло сменилось невыносимой духотой. Казалось, гравитация выросла вдвое, давя на плечи, сжимая легкие, затрудняя движения. Природа замерла в тревожном ожидании: ни дуновения ветерка, ни птичьей трели, даже неугомонные кузнечики вошли в режим радиомолчания. Приехал брат Андрей и сказал, что со стороны города надвигаются тучи. Они явились следом на крыльях ветра, исполинские, иссиня-черные, бормочущие невнятные угрозы на древнем как мир языке. Игорь с группой парней кинулись укреплять палатки – гроза обещала быть нешуточной.

Я собрала девчонок под навесом в столовой. Марфа предложила спеть, но ее никто не поддержал. Все как завороженные смотрели на приближающееся небесное воинство, ощущая свою ничтожность перед страшным величием стихии. Синица начала молиться – негромко, но с нотками истерики. К ней присоединились еще два-три голоса. Вдруг стало темно, мощный порыв ветра взметнул в воздух клубы пыли. Она заскрипела на зубах, набилась в глаза и ноздри. Послышался оглушительный треск, слившийся с многоголосым визгом, — старое дерево рухнуло на продуктовую палатку. В тот же миг натянутый над нами брезент с громким хлопком сорвался с веревок и полетел в сторону ручья. Визжащие во всю глотку девчонки сбились в кучу. Я кричала едва ли не громче всех – в клубящейся вверху черноте мне привиделся подсвеченный вспышками гигантский силуэт с крыльями и щупальцами у лица.

Прямо над нами ослепительно сверкнуло, громыхнула сотня тяжелых орудий, и на нас обрушился шквал ледяной воды. Вмиг промокшие до нитки, мы ринулись к палаткам, забегая толпой в первые попавшиеся. Вскоре в палатке, где оказалась я, было не развернуться. Парни, девчонки, Игорь, Таня — половина лагеря поместилась в ходящей ходуном четырехместке. Все жались друг к другу и молились в голос. Но даже Игоря было плохо слышно из-за грохота воды по брезенту и ежесекундных раскатов грома.

— Где Ктулху и Ерш?! — крикнула, не надеясь, что меня услышат. — Кто-нибудь видел Ерша?!

— На озере!- в самое ухо прокричал кто-то, кажется, Марфа. — Он пошел на озеро! После полдника!

— А Ктулху?! Где Ктулху?!

— Я не знаю! Ой!

Запахло озоном, прямо за стенкой палатки возник и поплыл в сторону кухни светящийся шар. Раздалось шипение, треск, потом громкий взрыв, сопровождаемый яркой вспышкой. Нас обдало волной горячего воздуха. Я почти оглохла от поднявшегося визга.

— Шаровая, шаровая! Господи, спаси! Помилуй! – раздались исступленные возгласы на фоне общего крика и плача. Парни пытались прикрыть девчонок своими телами. Я встретилась взглядом с Игорем, в его выпученных глазах застыл ужас, губы шевелились, но голоса я не слышала. Таня вцепилась в меня, дрожа всем телом и твердя: «Мамочки, мамочки, мамочки…».

Внезапно я почувствовала, как меня наполняет неведомая сила. Она словно лилась сверху, пронизывая электрическими разрядами от темени до подошвы и обратно. Внутри вдруг возникли слова и стали рваться наружу, словно из эпицентра ядерного взрыва. Удержать их не было никакой возможности, они стучали в возбужденном мозгу, распирали легкие, жгли гортань. Я открыла рот и закричала что есть мочи:
— Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его! И да бегут от лица Его ненавидящие Его! Как рассеивается дым, Ты рассей их! Как тает воск, так да Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!!!

Мне ответили раскаты титанического хохота, сотни миллионов вольт вывернули ночь наизнанку, земля зашлась судорогами, а ливень вдруг превратился в свирепые морские волны. Мы будто оказались в крохотной шлюпке посреди бушующего океана, а вокруг играли в свои непостижимые игры темные боги из иных миров. Для них мы были не муравьями, даже не бактериями – мы вообще не существовали. Были только они.

Это длилось целую вечность или всего несколько мгновений, а когда закончилось, я вдруг поняла, что различаю голос каждого в палатке. Дождь уже стучал по крыше мелкой дробью, безумный ветер стих, а гроза теперь бесновалась где-то за холмами, с каждой минутой удаляясь.

— Мы живы? – прохрипела зареванная Таня, не ослабляя мертвой хватки вокруг моей талии. – Оля, мы живы? Что это было?

Я утвердительно ответила на первый вопрос, проигнорировав второй. Внутри росло осознание произошедшего, и это заставило еще сильнее переживать за тех двоих, кого не было с нами в палатке. Я была уверена, что не найду в лагере ни Ерша, ни Ктулху.

Снаружи царил хаос: поломанные стволы и ветви, вывернутые наизнанку палатки, разбросанные по всему лагерю вещи и посуда, грязные потоки, сбегающие с холма в ручей. Кухня выглядела так, словно на нее упала бомба. Кирпичная труба уличной печи осыпалась до основания – похоже, шаровая молния ударила прямо в нее. Под ногами хлюпало холодное месиво, но над головой сквозь редкие тучи проглядывали звезды. Люди по одному вылезали из уцелевших палаток и озирались, ошалевшие от пережитого ужаса, еще не вполне поверившие в свое спасение. Я не увидела среди них тех, кого искала. Не было рядом и брата Андрея.

Доверив группу заботе Марины – внешне она держалась молодцом, но руки едва заметно тряслись – я со всех ног кинулась к озеру. Утоптанная тропинка превратилась в скользкую рытвину. Несколько раз я упала плашмя, окончательно перемазавшись и нахлебавшись грязи, но снова поднималась и бежала с удвоенной силой. Если моя догадка верна, скорее всего, уже слишком поздно. Но я все же неслась вперед, несмотря на боль в груди и красные круги перед глазами. Может, мне удастся спасти его…

Дикие вопли Ерша стали слышны уже на полпути. Выскочив на пляж, я увидела, что громила стоит по грудь в озере и окунает с головой вяло барахтающегося Ктулху.

— Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа! – дурным голосом орал Ерш, сверкая в темноте безумными глазами. – Нарекаю тебе имя Тухлый! Во веки веков, аминь! – Потом, приподняв голову Ктулху над водой, вопил ему в лицо: — Ну что?! Будешь каяться, сучок языческий?! – и снова погружал, повторяя прежнюю формулу. С каждым разом лицо Ктулху становилось все бледнее, он уже почти не сопротивлялся.

— Ктулху! Проси Отца о помощи! – изо всех сил закричала я и ринулась в воду. – Не молчи, зови Отца!

В несколько прыжков я настигла Ерша, схватила его сзади и попыталась опрокинуть на спину, но тот резко вывернулся, мои руки расцепились, и я оказалась под водой. Плечи сдавила железная хватка — Ерш переключился на меня. Поднырнуть и высвободиться не получалось, было слишком мелко. Он не давал мне всплыть и вдохнуть воздуха. Я извивалась всем телом, отчаянно молотила руками и ногами, стараясь зацепить лицо, попасть в солнечное сплетение, ударить коленом в пах. Все тщетно. Легкие рвались от удушья, в глазах потемнело, тело свело судорогой, а сильные руки все давили и давили вниз. Из последних сил я мысленно взмолилась: «Спаси меня! Пожалуйста, спаси!». Ничего не произошло. Не в силах больше задерживать дыхание, я рефлекторно вдохнула, и в легкие хлынула вода. «Так вот каково это – утонуть», — мелькнула напоследок мысль. Уже теряя сознание, почувствовала, как разжимаются тиски на моих плечах. А потом меня поглотила тьма…

… Я лежу на дне и смотрю вверх через толщу воды. Слышу пение далеких звезд, наблюдаю движение чужих миров, ощущаю протекающие сквозь меня потоки силы. Я здесь давно, так давно, что уже не помню свой родной мир. Я черная вода, я вязкий ил, я гладкие камни и скользкие коряги на дне. Я в озере, и озеро во мне. Мои щупальца тянутся вверх — туда, откуда идет Зов. Я слышу голос Хозяина, он повелевает мне…

— Ольга, очнись!

Я закашлялась, выталкивая озерную воду из легких, и с трудом разлепила глаза. Вокруг все плыло, тело не слушалось, голова раскалывалась от боли, в ушах звенело. В ярком свете полной луны надо мной склонились двое. Я узнала одного по зеркальным очкам, а второго… Второго я узнала бы теперь в любом месте и в любом обличье. Ктулху, сын древнего Ужаса и земной женщины. Мой Господин.

— Что… с Ершом? – выговорила, заранее зная ответ.

— Мертв, — ответил тот, кого мы звали братом Андреем, «Первый после Бога». — Зашел слишком далеко. Такое не прощается.

Я через силу приподнялась на локтях и огляделась. Тела Ерша нигде не было.

— Кто его… Как он умер?

Брат Андрей снял очки и посмотрел на меня. В его глазах не было ничего человеческого – черная бездна, вглядывающаяся в смотрящего.

— А с каким объяснением ты смогла бы жить? – спросил он и, видя мое недоумение, пояснил: — Ты сейчас балансируешь на краю пропасти, сестра. Твой разум не может осознать всей правды о мире вокруг, ты просто сойдешь с ума. Но ты подошла очень близко к истине. Гораздо ближе, чем все остальные в этом лагере и в других, подобных ему.

Я пыталась понять, что он говорит, но стучащий молот в голове не давал ясно мыслить. Перевела взгляд на Ктулху. Тот стоял вполоборота ко мне, задумчиво глядя на гладкое черное зеркало и отражающиеся в нем звезды. Длинные мокрые волосы прилипли к шее, совсем не похожие на щупальца Того, кто явился мне среди вспышек молний и раскатов грома.

— Твои детские сны и взрослые прозрения верны, — продолжал брат Андрей. – Миром на самом деле правят Древние боги. Ты видишь их, потому что твоя защита тоньше, чем у других. Остальные успешно закрывают глаза на истинное положение вещей, их вера помогает в этом. Когда восстали Древние, только самые убежденные верующие избежали безумия, скрывшись в иллюзорный мир своей веры. Древние не стали препятствовать. Они собрали вас вместе и решили наблюдать.

Шокированная услышанным, я забыла о головной боли.

— То есть, лагерь… это что-то вроде пробирки, а мы… микробы в ней? Но зачем им, то есть, вам все это?

— Мои Хозяева хотят понять природу вашей веры. Это важно для их конечной цели, которую тебе не постичь. Скажу лишь, что она связана с воскрешением вашего мертвого Бога. Они моделируют новые условия, помещают вас в разную среду, наблюдают за вашими реакциями, чтобы вывести новый штамм веры, обладающий достаточной мощью.

— Так, значит, Ерш… — сверкнула догадка.

— Верно. Ерш был всего лишь катализатором. Грубым и, как видно, не самым удачным инструментом для роста веры. Его давно следовало извлечь из вашей среды. Но здесь вмешался наш юный друг… — Брат Андрей вопросительно посмотрел на Ктулху, тот коротко кивнул, и мой собеседник продолжил: — Ты уже поняла кто он такой, но не знаешь, зачем он здесь, ведь так?

Я смотрела на щуплого мальчугана в мокрой одежде, который совсем недавно беспомощно барахтался в лапах фанатичного верзилы. Серые глаза Ктулху печально глядели в ответ. В памяти всплыли наши короткие разговоры: в автобусе, в столовой в первый день, у озера, на последнем собрании. Кажется, слушая его, я узнавала больше нового о себе, чем о нем.

— Для чего ты здесь, Ктулху?

Он отвернулся к озеру, и мне показалось, что в его голосе слышны слезы:
— Я хотел понять вас. И ту часть себя, которая… от вас.

Говоря о себе, говорит о нас.

— И что ты понял?

— Что не смогу бежать от жестокой реальности, как вы. Мне не дано блаженство забвения. Я всегда буду помнить, кто я есть на самом деле.

— Что же будет дальше?

Ктулху молчал, опустив голову. Брат Андрей сделал шаг в мою сторону:
— У тебя есть выбор. Вернуться на уютный островок невежества, отгородившись своей верой, или нырнуть в черные волны знания, которые, скорее всего, поглотят тебя, как поглотили миллиарды твоих сородичей.

— Но я уже знаю правду! – в недоумении воскликнула я. – Разве можно забыть то, что я видела?

— Ты видела очень немногое. И большую часть увиденного можно объяснить игрой воображения, нервным расстройством, даже дьявольским наваждением. Конечно, полностью вытеснить свет истины не выйдет: твои сомнения, страхи, ночные кошмары останутся с тобой. Но ты все же сможешь не погрузиться в пучину безумия, бушующую снаружи. Это тебе прощальный дар от того, кто не смог стать таким как вы.

Я не помню деталей произошедшего дальше, как не помню и своих последних слов. Перед глазами стоит печальное лицо Ктулху, кажется, выросшее в размерах и обретшее отдаленное сходство с Тем, Кто явился мне в буре. Я слышала слова на древнем языке, произнесенные нечеловеческим утробным голосом, а на задворках сознания звучало: «Да воскреснет Бог!».

Затем снова наступила тьма.

***

Густые ветви деревьев царапают стекла автобуса, словно гигантские спруты пытаются проникнуть внутрь нашего глубоководного батискафа. Подростки громко поют, и мне кажется, они делают это, чтобы не слышать скрежет, доносящийся снаружи.

В руках у меня потертая карманная Библия, а рядом со мной сидит новенькая. Голубоглазая и белокурая. Ей еще не придумали кличку, но я уже решила, что буду звать ее только по имени – Надей.

Выныриваем из последнего овражка и оказываемся на нашем островке света и тепла среди бушующего житейского моря. Навстречу выходит директор лагеря. Длинные волосы и печальные серые глаза кажутся смутно знакомыми.

Автобус открывает двери, и подростки шумной гурьбой высыпают наружу.

Мы с Надеждой выходим последними.

Не мёртво то, что в вечности таится —

ведь смерть смертельно вечности боится.

Некрономикон

Новенький получил прозвище Ктулху еще до того, как автобус тронулся с места. Оно и не удивительно: на футболке зеленое крылатое чудище с щупальцами вокруг рта, в нервных руках потрепанный Лавкрафт, спутанные русые волосы до плеч, взгляд исподлобья. Еще одна заблудшая душа. А наши подростки за словом в карман не лезут, даром что все из верующих семей – вмиг окрестили новичка. И это бы еще полбеды, но через пару минут мой новый воспитанник стал Тухлым. Кличка многоголосо пролетела от первых сидений к последним и бумерангом вернулась к своему владельцу, уже лишенная хтонического ужаса, подпорченная. Он, конечно, услышал – голова вжалась в плечи еще сильнее.

«Так и ходить тебе до конца смены, — вздохнула я. – Теперь ты не Сережа Корнев, а, в лучшем случае, Ктулху, даже для персонала. Сочувствую, приятель».

Пока автобус скрипел рессорами по проселочной дороге, а подростки нестройно орали гимны, я подсела к новенькому.

— Отец без проблем отпустил?

Ответ я, конечно, знала, но не начинать же с разговора о погоде. Да и не мастер я светских бесед. Ктулху мельком глянул в мою сторону, молча кивнул и еще сильнее сжал в руках книжку. Я продолжала попытки растопить лед.

— Значит, тебе нравится Лавкрафт? – В ответ быстрый взгляд в глаза и снова кивок. — Я тоже читала в твоем возрасте. Занятные вещи пишет, конечно… — Осторожнее, Оля, лед тонкий. Очень тонкий. – Некоторые верят, что он правдиво описывал всех этих… богов.

Теперь он смотрел прямо на меня, в серых глазах вызов.

— А вы сами во что верите?

— В единого истинного Бога, — ответила чуть быстрее, чем следовало, и куда более убежденно, чем чувствовала.

Он молчал, то ли переваривая мои слова, то ли предлагая мне самой их переварить. Так мы и сидели под вопли нового церковного поколения, глядя на подползшие вплотную замшелые деревья, кривясь от скрежета веток по стеклам и время от времени ойкая на колдобинах, пока не преодолели последний овражек. За ним, у подножия холма, редко поросшего дубами, открылась просторная поляна с дюжиной четырехместных палаток и длинными деревянными столами под навесом. Братья приехали устанавливать лагерь за пару дней до нас, их машины стояли рядом с кухней.

— Палатки до переклички не занимать! — крикнула я вслед отаре божьих агнцев, груженных сумками, рюкзаками и бурлящими гормонами. Мы с Ктулху вышли последними. Водитель тут же закрыл двери и, должно быть, перекрестился: дети верующих родителей — те еще черти, уж я-то знаю.

Пахло свежескошенной травой. Братья постарались заранее, отлично зная, что скоро полсотни подошв утопчут мягкую почву в асфальт. Удивительно, но трава не сдавалась и упорно воскресала из года в год. Совсем как вера.

Со стороны кухни к нам шагал брат Андрей, директор лагеря. Ростом под два метра, в сандалиях на босу ногу, светлых парусиновых штанах и полосатой футболке-поло. Несмотря на пасмурную погоду, неизменные зеркальные очки в пол лица. В руках папка-планшет со списком группы. Все притихли и вытянулись по стойке смирно – с «Первым после Бога» шутки плохи.

— С прибытием, дети! Приготовьтесь к перекличке. – «Дети» приготовились. Брат Андрей подошел ко мне, приподнял очки, просканировал сначала нарисованного Ктулху, потом живого. – Значит, это и есть новенький? Не был ни на одном богослужении… Обычно мы таких в лагерь не берем, но сестра Ольга поручилась за тебя. Смотри, не подведи.

Ктулху кивнул, не отрывая глаз от сумки, в которую перед самой высадкой отправился Лавкрафт. 

— А с тобой, сестра, мы побеседуем позже. — Директор многозначительно глянул на меня сверху вниз, отчего по моей спине пробежал холодок: вдруг показалось, что его зрачки размножаются делением. Словно почувствовав мою реакцию, он быстро надел очки и вернулся к остальным. 

— Сейчас вас распределят по палаткам, но сперва напомню основные правила нашего лагеря. – Он обращался, конечно же, к новичку, но все слушали внимательно, словно в первый раз. – Итак, первое: мобильные телефоны сдать воспитателю. Вы здесь для общения с Господом. Правило второе: посещение собраний обязательно. Уважительная причина для пропуска – болезнь или дежурство по кухне. Правило номер три: вы здесь до конца смены, раньше чем через три недели никто домой не поедет. Никаких исключений. И, наконец, четвертое правило… — Он сделал паузу, и я не в первый раз подумала, что из него бы вышел неплохой актер. — Не принявший Господа к концу смены не допускается в следующие лагеря. Вопросы? 

Вопросов не было. Расселились, как всегда, быстро – по паре одного пола в четырехместную палатку. В следующую смену младшая и средняя группы заполнят все под завязку, так что, возможно, придется устанавливать старые двухместки. А пока два десятка подростков будут жить как короли.

Ктулху поселили с задиристым Ершом, грозой воспитателей, новичков и инакомыслящих. Шестнадцатилетний детина, отдаленно похожий на Голиафа из детской Библии, поразительным образом совмещал девиантность с махровым фундаментализмом. Достойный отпрыск своего отца-пастора. Я была уверена, что сосед для необращенного Ктулху выбран не случайно. План директора гениально прост: не помогут собрания, поможет Ерш. «Держись, приятель!» — подумала я вслед парнишке, бредущему к самой дальней палатке вслед за юным Торквемадой.

Мне в этом году впервые досталось отдельное жилье. Двадцать лет назад я приехала сюда шестилетним несмышленышем и с тех пор каждое лето делила кров сначала со сверстницами, потом с другими сестрами-воспитателями. Но заболевшей в последний момент Ирине не нашли замену, и я оказалась единственным наставником старшей группы. Не считая директора, конечно. 

Палатка встретила запахом плесени и подгнившего дерева — древние напольные щиты давно просились на свалку. Я раскатала надувной матрас, в который раз задаваясь вопросом, зачем вообще нужен деревянный настил. Видно, это дань традиции, память о мокнущих стеганных матрасах моего детства. К горлу подкатил горько-сладкий ком: каким простым и понятным все казалось тогда!

Хотя нет, не все… 

…Стенки палатки трепещут на ночном ветру. Или это я так сильно дрожу? Испуганные глаза соседки, яркий свет в лицо и мягкий взрослый голос по ту сторону фонарика: 
— Что с тобой, Олечка? Ты весь лагерь разбудила. 
— Сестра Таня, я опять видела этих, безглазых… 
— Успокойся, малыш. Это всего лишь сны. Давай помолимся, и все пройдет… 

…Мощные ветви дуба, как крылья ангела, укрывают от серого моросящего дождя. Мы, средняя группа, сидим на траве вокруг воспитателя. В ее руках Книга. 
— Сестра Наташа, Бог ведь сильнее дьявола? 
— Конечно сильнее, Оля. 
— Тогда почему Он не уничтожит все зло? 
— Это очень непростой вопрос, милая… Бог медлит вмешиваться, позволяет злу торжествовать, потому что у Него есть великий план, недоступный нашему пониманию. Но в конце Он обязательно победит. Нужно лишь верить… 

Обеденный гонг вырвал меня из омута памяти, вернул в здесь и сейчас. Я выползла из палатки и направилась на кухню. 

— Эй, Тухлый, пошевеливайся, все жрать хотят! — Ерш пихнул новичка в спину так, что тот едва не опрокинул кастрюлю на тучную Марину, лагерного повара. Стоявшие рядом заржали. — Ты в ладони, что ли, суп наливать собрался? 

— Ершов, прекрати сейчас же! — вмешалась я. — Тебя этому дома учат? 

— Сестра Оля, чему меня учат дома, это мое дело. А этот калечный, похоже, привык с пола есть. Даже не знает, что на раздачу нужно с тарелкой идти. 

Хмурый Ктулху вернулся от посудомойки с тарелкой, получил от недовольной Марины половник супа и, не взяв хлеба, ушел за крайний стол. Я забрала свою порцию, прошла мимо девчонок, увлеченно работающих ложками, и присоединилась к нему. 

— Послушай, Ктул…, прости, Сережа… 

— Мне нравится это прозвище, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки. — Можете меня так называть. 

Я выдохнула с облегчением и продолжила: 
— Не обращай внимания на Ерша. Если б не отец, он бы давно вылетел из лагеря. Но тут даже брат Андрей бессилен. 

— Правда? А мне показалось… — Ктулху не договорил, но было ясно, что роль Ерша в духовном воспитании новичков для него не секрет. С минуту он вяло полоскал ложку в супе, потом вдруг посмотрел мне в глаза и спросил: — Почему вы не помолились перед едой? 

Вопрос застал меня врасплох. Забыть такую простую вещь! А ведь раньше я молилась, как дышала. Все-таки не стоило поддаваться на уговоры и ехать в лагерь, не разобравшись в себе до конца. От меня сейчас больше вреда, чем пользы. Я вдруг вспомнила о предстоящем разговоре с братом Андреем, и аппетит пропал окончательно. 

— Знаешь, К-тулху… Иногда молчание лучше молитвы. 

Он кивнул, словно ответ его удовлетворил, и принялся опустошать тарелку. 

Вечером было первое собрание под старым дубом. Брат Андрей вел беседу, прислонившись спиной к стволу, в длинных пальцах карманная Библия, а в стеклах очков мы, сидящие полукругом на траве. Обсуждали веру вопреки обстоятельствам. Ерш отвечал на вопросы, сыпал цитатами, приводил примеры, остальные поддакивали. 

Брат Андрей: Дайте библейское определение веры. 
Ерш (не задумываясь): Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. 
Б.А.: Как вы это понимаете? 
Ерш: Если Бог говорит одно, а все вокруг свидетельствует о другом, нужно верить не своим глазам, а словам Бога. 
Б.А.: Приведите пример из жизни, когда вы верили вопреки всему и победили. 
Ерш: Два лагеря назад, когда Муха не хотел каяться. (Муха, сидящий напротив, глупо улыбается.) Но я верил, что он примет Господа. В итоге, я победил. 
Б.А.: Как можно лучше всего доказать свою веру? 
Ерш (решительно): Умереть за нее. 

Ктулху все собрание молчал и, почти не мигая, смотрел на директора. Я гадала, что у него на уме. Во время заключительной молитвы я сделала то, что всегда презирала: приоткрыла глаза. Ктулху глядел куда-то вверх, сквозь густую крону, а Ерш занес лапу для подзатыльника. Встретившись со мной взглядом, верзила ухмыльнулся, но руку убрал.

Поужинали отменным овощным рагу с курицей, запах которого все учуяли, еще сидя под дубом. На этот раз я не забыла произнести короткую молитву перед едой. Подростки нестройно вторили. Мне показалось, что Ктулху подхватил финальное «аминь», но, может, это был Муха, стоявший неподалеку. Есть я села за девчачий стол, обсуждали новую прическу Марфы, скверную погоду и планы на завтра. Брата Андрея в столовой не было. После собрания он словно испарился, и я немного расслабилась: возможно, разговор сегодня не состоится. 

После ужина подростки разбрелись по территории. Из-под «молитвенного» дуба то и дело слышался смех и бренчание гитары – похоже, Марфа разучила пару новых молодежных гимнов. Раньше я бы подсела к поющим, но сейчас хотелось тишины и уединения. Поскорей бы отбой, чтобы можно было улизнуть на озеро! 

Когда стемнело, Игорь — единственный из братьев, оставшийся рубить дрова и таскать воду из ручья, — развел на склоне небольшой костер. Молчун и Кроткий притащили скамейки из столовой. Не успел огонь толком разгореться, как все места уже были заняты. Шутки и колкости перемежались повизгиваниями девчонок, которых кто-то щипал исподтишка. Я не разглядела Ктулху с Ершом, но подумала, что они просто стоят вне освещенного круга. 

Спели несколько гимнов под гитару. Я по привычке спросила, кто чем хочет поделиться. Белобрысая Синица восторженно затараторила о том, как у нее болело левое ухо, вернее, стреляло и даже, кажется, немного звенело, но во время молитвы под дубом вдруг прошло. Исцеления и все, что можно за них выдать, — любимая тема этой, в целом, здоровой девчонки. Когда Синица наконец добралась до конца своей истории, тощий Качок робко спросил про купание. Я ответила, что для этого пока слишком холодно. Послышалось недовольное ворчание, которое, впрочем, быстро утихло – все помнили, как в прошлом году половина лагеря переболела простудой. Удивительно, но Ерша совсем не было слышно. Может, выплеснул энергию во время собрания и успокоился? Поговорили еще немного. Снова спели. Наконец пришло время молитвы перед сном. 

— Помолись сегодня ты с ними, пожалуйста, — шепнула я Игорю, который сидел рядом и задумчиво ворошил угли. 

Тот златозубо улыбнулся, не в силах скрыть свою радость, отшвырнул палку, вскочил на ноги и вострубил басом, который проявлялся у него исключительно в подобных случаях: 
— Призовем нашего Господа, братья и сестры! 

Через четверть часа, оглохшие от воплей дровосека-молитвенника, подростки расползлись по палаткам. У гаснущего костра остались четверо взрослых: Игорь, повар Марина, ее дочь Таня, моя ровесница, и я. Брат Андрей так и не появился. Игорь подбросил поленьев в огонь и охрипшим голосом спросил: 
— Оля, что с тобой творится? 

Вполне ожидаемый вопрос, но я все же изобразила недоумение: 
— А что со мной не так? 

Он замялся, подбирая правильные слова, но его опередила Марина, которой нужно было родиться бульдозером: 
— Ты прекрасно знаешь, не прикидывайся. Ты не молишься с детьми. Не поешь. Ходишь как в воду опущенная, будто сердцем не с нами. У тебя что-то стряслось? Может, на работе неприятности? Или дома? Не держи в себе, мы же тут все свои. Расскажи, станет легче. 

Рассказать о бессонных ночах и кошмарах, преследующих во сне и наяву? О том, что уже полгода не молюсь и не читаю Писание? Поделиться своими сомнениями в Боге и Его Слове? Высказать подозрение, что мир устроен совсем не так, как учит церковь? Выбить у них почву из под ног и оставить барахтаться одних в черной бездне? Лишить покоя, уверенности в завтрашнем дне и надежды на вечность с Богом? Или просто прослыть сумасшедшей – ведь никто не захочет верить моим безумным догадкам. 

— Да нет, все в порядке. Просто нездоровится немного. Не волнуйтесь, я справлюсь. 

Марина с сомнением посмотрела на меня, переглянулась с Таней, пробормотала что-то про горе от ума. Потом сменила тему: 
— А твой новенький и правда какой-то тухлый. Ни рыба, ни мясо. Как он вообще сюда попал? 

— Его мать когда-то была в церкви, еще в детстве. Я ее не помню, но она пришла на прошлое воскресное собрание и очень просила взять его в лагерь. Она хочет, чтобы Ктул… Сережа нашел Бога. 

— А отец что? — вставила Таня. 

— Отец — важная персона, постоянно в разъездах, мало интересуется сыном, — дословно пересказала я слова Светланы, матери новичка. В памяти всплыло ее худое заплаканное лицо, нервные руки, затравленный взгляд. 

— И что, ты думаешь этот твой Тухлый-Ктулху примет Господа? — Марина не скрывала скепсиса. 

— Все в Его руках, — уклончиво ответила я. Потом, решив, что долг вежливости исполнен, добавила: — Я пойду прогуляюсь немного. Соскучилась по этому месту. Пообщайтесь пока без меня, ладно? 

С детства знакомая тропинка к озеру изрядно заросла – пришлось с четверть часа продираться в темноте сквозь высоченную влажную траву. Благо я надела джинсы с водолазкой, только вот полотенце не взяла. Вечерний холод отговаривал купаться, но меня тянуло к воде как магнитом. Стояла звенящая тишина. Ни одного сверчка. Птицы и лягушки, похоже, тоже решили поиграть в молчанку. Вдруг резко похолодало, запахло илом, и вскоре я выбралась на крохотный травяной пляж. 

Черное озеро глянуло на меня тусклым зрачком молодой луны. Оно молчало, словно вспоминая мои смутно знакомые черты. Гладкая кожа воды дышала паром. Где-то рядом хрустнула ветка. Я замерла, напряженно вглядываясь в темноту и прислушиваясь. Постояла так пару минут. Вроде, никого. Присела на корточки и опустила ладонь в воду. Озеро вздрогнуло от прикосновения, съежилось на миг, потом впустило мою руку внутрь. Темное. Теплое. Живое. 

Водолазка комом упала на траву, за ней последовали кроссовки, джинсы. Все тело покрылось мурашками. Скорее бы зайти в воду. О том, что придется потом выходить на холод, думать не хотелось. Сбросив с себя остатки одежды, шагнула в озеро. По ступням разлилось приятное тепло. Три шага, и вода нежно обняла колени. Еще и еще — тело от пояса и выше просит не останавливаться, отдаться без остатка, плыть. Я поддалась порыву, быстро вошла по грудь и нырнула с головой, забыв о том, что ждет меня снаружи, погружаясь в воду, как в объятия матери, как в руки любимого. 

Вынырнула на середине с горящими легкими и заскользила по гладкой поверхности уверенным брассом. Вокруг ни звука, только редкий всплеск из-под моих ладоней и ступней. Внутри вдруг шевельнулся детский страх: что там подо мной, в глубине? Кто следит за моими движениями, прислушивается к колебаниям воды, тянет вверх длинные темные щупальца? Выйду ли я в этот раз на берег или навсегда останусь здесь, с моим, возможно, не совсем воображаемым чудовищем? Я почти ощутила, как что-то холодное и скользкое касается лодыжек, опутывает бедра, живот, готовится утянуть на дно. Раньше я побеждала страх верой, убеждая себя, что угроза иллюзорна. Сейчас же оказалась безоружна, как ребенок, впервые осознавший реальность смерти. Судорожно вдохнув, я развернулась и быстро поплыла к берегу. 

У самой кромки воды, между мной и одеждой, темнела высокая фигура. Брат Андрей. Вон и очки поблескивают, зачем только они ему ночью? Выследил, значит. Знает, что я голая, и стоит как ни в чем не бывало, тоже мне, брат во Христе! Страх и растерянность сменились злостью. Да кто он такой и что себе позво… 

Наваждение исчезло, как только мои ноги коснулись дна. Фигура вдруг уменьшилась до щуплого мальчугана в изорванной футболке. Тусклая луна отражалась не в зеркальных стеклах, а в мокрых глазах. Конечно, на таком расстоянии слез не было видно, но всхлипы и подрагивающие плечи подтверждали мою версию. 

— Сережа… Ктулху… Я не оде… Ты не мог бы… 

Он зашмыгал, быстро вытер глаза и отошел в сторону, лицом к кустам. Я выбежала на траву и стала поспешно натягивать одежду, которая тут же намокла и прилипла к телу. Не найдя в темноте заколку, кое-как скрутила мокрые волосы в пучок, влезла в кроссовки. Дрожа и проклиная себя за забытое полотенце, подошла к парнишке и осторожно развернула его за плечи лицом к себе. Он прижимал к груди разорванную надвое футболку и старательно прятал глаза. 

— Что случилось? Это Ерш сделал? — У меня зуб на зуб не попадал от холода, но внутри разгоралось черное пламя. — Я знаю, это он. Мы сейчас пойдем и устроим ему… 

— Не надо. Я сам. — Очень твердо, с интонацией начальника. Потом намного мягче: — Простите, что помешал… Я сначала не видел, а потом увидел… Простите. 

Ктулху наконец посмотрел мне в лицо, и что-то в его взгляде убедило, что он разберется сам, без моей помощи. Праведный гнев сменился вдруг смертельной усталостью. 

— Пойдем в лагерь.

Он кивнул, потом наклонился, поднял что-то с травы и протянул мне: 
— Вы заколку забыли. 

Удивившись его зрению, взяла заколку, но снова распускать мокрые волосы не стала — хотелось поскорее вернуться в тепло, к людям. Назад шли молча, я впереди, он чуть поодаль. Где-то на полпути вдруг поняла, что слышу сверчков. В лесу запел соловей. Впереди замаячил огонь. 

У костра сидел брат Андрей. Один. Хорошо, что Ктулху нырнул в палатку, как только мы вышли из зарослей травы. Скорее всего, директор заметил только меня, мокрую и дрожащую. Прятаться не было смысла, и я прохлюпала влажными кроссовками к островку света и тепла посреди холодной сырой ночи. 

— Как искупалась? – Брат Андрей поднял голову, я увидела отражение в его очках и поспешно прикрыла руками прилипшую к груди водолазку. Он жестом указал на скамейку напротив: – Садись, сестра, погрейся. На кухне чай, если хочешь. 

Отказаться, уйти в палатку и провести ночь в промозглой сырости было бы безумием. Все равно разговора не избежать. Огонь пел свою древнюю песню, суля защиту, отдых, пищу, ни на мгновение не прерывая пляску смерти на трупах поверженных деревьев. Я подсела к костру, радуясь долгожданному теплу. От кроссовок и штанин пошел пар. 

— Ты не хотела ехать в лагерь в этом году, — сразу перешел к делу директор. – Мне передали, что у тебя появились сомнения. Это нормально. Борьба закаляет веру, все мужи Божьи проходили через это. Не сомневаются лишь глупцы. Расскажи мне, что тебя гложет, сестра. 

Можно было начать отпираться, кривить душой, как с Игорем и Мариной. Но брата Андрея не проведешь — он всегда видел меня насквозь. К тому же я вдруг почувствовала, как невыносимо тяжел этот груз, если нести его в одиночку. Что ж, будь что будет! Язык не слушался, от страха сводило челюсти, но я все же выдавливала из себя безумные слова, как гной из раны. 

— Это не просто сомнения. Я вижу… вижу разное. Чудовищ из детских снов. Не четко, а как бы… сквозь тусклое стекло. Смутные очертания, тени, образы. Другие их не видят, но они повсюду, огромные, как скалы. Только здесь, в лагере, их нет…

— Ты очень впечатлительна, сестра, — мягко оборвал меня брат Андрей. – С детства была такой. У тебя богатое воображение. А еще ты много читаешь. Слишком много всего лишнего. – Его голос вдруг приобрел монотонную интонацию заклинателя. — У нас есть Слово Божье, чистое словесное молоко, чтобы питать нашу веру. Оно было дано святым пророкам через откровение свыше. Это золото, огнем очищенное от земли, семь раз переплавленное. Остальное – мусор, пустой вымысел, плод ума человеческого. Враг души сеет плевелы сомнений в сердца избранных овец Божьих. И потому Писание говорит: надейся на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой… 

Он говорил еще долго, стекла очков размеренно поблескивали, библейская мантра убаюкивала. Когда он закончил, моя одежда и волосы полностью высохли, по телу разливались приятные волны тепла, а глаза закрывались, несмотря на вялое сопротивление. Я плохо помню, как дошла до палатки, как разделась и залезла в спальник. Мне снились города, поднявшиеся с морских глубин, исполинские колонны, покрытые вековым илом, безумные неевклидовы углы, древние боги с нечестивыми именами. И надо всем этим — трубный голос брата Андрея, провозглашающий: «Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его!». 

Утром я едва разлепила глаза, когда Таня позвала на кухню молиться и пить кофе. Вокруг было зябко и серо, но на душе чувствовалась непривычная легкость. Почему-то мелькнула мысль о сеансе экзорцизма. Я тут же изгнала ее. 

Потянулась вереница лагерных дней. Подъемы, молитвы, собрания, посиделки на кухне, беседы и песни под гитару у костра, лагерные игры и вылазки на окрестные холмы. Если позволяла погода, я вела девчонок купаться на озеро. Парни ходили после нас в сопровождении брата Андрея или Игоря. Ктулху в это время оставался в лагере и читал. 

Ерш больше не задирал Ктулху в открытую, хотя я порой замечала угрожающие взгляды, а однажды утром увидела здоровенный синяк на щеке новичка. На мой вопрос он только буркнул, что ударился в темноте. Я решила не навязывать помощь, помня его глаза в ту ночь у озера. Вообще, Ктулху держался особняком, часто сидел со своей книжкой один под дубом, на собраниях внимательно слушал и молчал.

Разговоров с братом Андреем, к моему великому облегчению, больше не было – мы пересекались минимально, по мере необходимости. Иногда он уезжал в город за продуктами, и тогда я чувствовала себя свободно, почти как в прежние годы. Правда, казалось, что между мной и остальными взрослыми пролегла невидимая черта. В моем присутствии они как-то внутренне напрягались, становились излишне деликатными, как обходятся с человеком, имеющим явный физический или душевный изъян. Даже Марина, презрев всегдашнее прямодушие, старательно избегала в разговорах скользких тем. Поразмыслив немного, я решила, что такое положение дел меня вполне устраивает. 

Ночные кошмары полностью прекратились. 

Шла третья неделя лагеря. Несколько дней стояла невыносимая жара, солнце было в зените, и единственным укрытием служили ветви нашего «молитвенного» дуба. Директор был в отъезде, беседу на свободную тему вела я. 

— Кстати, что вы думаете о чтении мирских книг? – спросила ближе к концу, надеясь, что подростки будут отвечать искренне, а не как положено. 

Некоторые заерзали, смущенно закашлялись, я перехватила пару вопросительных взглядов, адресованных Ершу. Тот ковырялся в примятой траве, старательно демонстрируя безразличие к происходящему. 

Тогда Марфа погладила гитару, поправила челку и, стрельнув глазками в сторону новенького, сказала: 
— А я бы, например, почитала Лавкрафта. Наверное, интересная книжка. – И, полностью игнорируя встрепенувшегося рядом Ерша, добавила: — Про что там, Ктулху? 

Парнишка вздрогнул, будто вдруг услышал голос с неба. Открыл рот, потянулся было за несуществующей книгой, опомнившись, вцепился в колени, судорожно сглотнул и впервые за весь лагерь заговорил во время собрания: 
— Там про Древних богов… Про вещи за гранью человеческого восприятия… Про то, что мы живем на мирном островке невежества посреди черных вод бесконечности… Про безумие, как бегство от ужасной реальности… 

— И прочее дерьмо, – перебил его Ерш, вырывая гитару из рук Марфы. Та презрительно фыркнула и отвернулась. – Сестра Оля, мы долго будем обсуждать эту хрень или, может, уже споем что-нибудь? Вряд ли брату Андрею понравились бы такие темы. 

— Брат Андрей — директор лагеря, а ваш наставник пока что я, — парировала, дивясь собственной дерзости. – И мне решать, на какую тему с вами беседовать. А тебе пора научиться уважать чужое мнение, Ершов. 

— Чье мнение? Вот этого, что ли, Тухлого? – рявкнул Ерш, вскочил на ноги и шагнул в сторону Ктулху, который вдруг тоже выпрямился во весь рост и уставился прямо в лицо своему оппоненту. Ерш продолжал наступать, шипя и брызжа слюной: – Да ты у меня на коленях каяться будешь, гнида! И книжку свою проклятую сожрешь!! И зубами своими закусишь!!!

Я глядела на обезумевшего Ерша и пыталась сообразить, звать ли на подмогу Игоря, вцепиться в верзилу самой или начать громко молиться. Ктулху стоял, наклонив голову вперед и сжав кулаки, всем своим видом выражая готовность к схватке с Голиафом. Только вот у Давида хотя бы была праща…

На помощь пришла Марфа. Подскочила к Ершу, приобняла за плечи, защебетала примирительно: 
— Ерш, ну ты чего? Подумаешь, Тухлый и его книжка. Такого трогать – себя не уважать. Давай споем лучше. Какую ты хочешь? 

Ерш сморгнул раз, другой, мотнул головой, будто стряхивая наваждение. Зыркнул на Марфу, на меня, снова на Ктулху. Разжал кулаки и сплюнул на траву у ног противника: 
— Ты у меня еще попляшешь, червяк необрезанный! – Затем обвел всех взглядом, полным ненависти. – Пойте сами, меня уже тошнит от вашего воя! 

Ерш оттолкнул Марфу так, что та едва не перелетела через сидящего сзади Качка, и тяжелой походкой направился к туалетам. Жить ему оставалось меньше восьми часов. 

Кое-как закончив собрание, я дождалась, пока возбужденные подростки разбредутся по лагерю, и впервые за долгое время попыталась по-настоящему молиться. 

— Господи, если Ты все-таки есть и еще слышишь меня… Прошу, примири этих ребят. Пусть они оба узрят Твой свет. Помоги и мне снова ходить во свете Твоем. Прости мои сомнения и воскреси во мне веру. Аминь.

Короткая, нескладная молитва, так не похожая на мои прежние пламенные воззвания к Богу, неожиданно принесла покой. Я почувствовала, что все будет хорошо. Нужно только верить, и все станет простым и понятным, как прежде. С легким сердцем я зашагала на кухню. 

К вечеру пекло сменилось невыносимой духотой. Казалось, гравитация выросла вдвое, давя на плечи, сжимая легкие, затрудняя движения. Природа замерла в тревожном ожидании: ни дуновения ветерка, ни птичьей трели, даже неугомонные кузнечики вошли в режим радиомолчания. Приехал брат Андрей и сказал, что со стороны города надвигаются тучи. Они явились следом на крыльях ветра, исполинские, иссиня-черные, бормочущие невнятные угрозы на древнем как мир языке. Игорь с группой парней кинулись укреплять палатки – гроза обещала быть нешуточной. 

Я собрала девчонок под навесом в столовой. Марфа предложила спеть, но ее никто не поддержал. Все как завороженные смотрели на приближающееся небесное воинство, ощущая свою ничтожность перед страшным величием стихии. Синица начала молиться – негромко, но с нотками истерики. К ней присоединились еще два-три голоса. Вдруг стало темно, мощный порыв ветра взметнул в воздух клубы пыли. Она заскрипела на зубах, набилась в глаза и ноздри. Послышался оглушительный треск, слившийся с многоголосым визгом, — старое дерево рухнуло на продуктовую палатку. В тот же миг натянутый над нами брезент с громким хлопком сорвался с веревок и полетел в сторону ручья. Визжащие во всю глотку девчонки сбились в кучу. Я кричала едва ли не громче всех – в клубящейся вверху черноте мне привиделся подсвеченный вспышками гигантский силуэт с крыльями и щупальцами у лица. 

Прямо над нами ослепительно сверкнуло, громыхнула сотня тяжелых орудий, и на нас обрушился шквал ледяной воды. Вмиг промокшие до нитки, мы ринулись к палаткам, забегая толпой в первые попавшиеся. Вскоре в палатке, где оказалась я, было не развернуться. Парни, девчонки, Игорь, Таня — половина лагеря поместилась в ходящей ходуном четырехместке. Все жались друг к другу и молились в голос. Но даже Игоря было плохо слышно из-за грохота воды по брезенту и ежесекундных раскатов грома. 

— Где Ктулху и Ерш?! — крикнула, не надеясь, что меня услышат. — Кто-нибудь видел Ерша?! 

— На озере!- в самое ухо прокричал кто-то, кажется, Марфа. — Он пошел на озеро! После полдника! 

— А Ктулху?! Где Ктулху?! 

— Я не знаю! Ой!

Запахло озоном, прямо за стенкой палатки возник и поплыл в сторону кухни светящийся шар. Раздалось шипение, треск, потом громкий взрыв, сопровождаемый яркой вспышкой. Нас обдало волной горячего воздуха. Я почти оглохла от поднявшегося визга. 

— Шаровая, шаровая! Господи, спаси! Помилуй! – раздались исступленные возгласы на фоне общего крика и плача. Парни пытались прикрыть девчонок своими телами. Я встретилась взглядом с Игорем, в его выпученных глазах застыл ужас, губы шевелились, но голоса я не слышала. Таня вцепилась в меня, дрожа всем телом и твердя: «Мамочки, мамочки, мамочки…». 

Внезапно я почувствовала, как меня наполняет неведомая сила. Она словно лилась сверху, пронизывая электрическими разрядами от темени до подошвы и обратно. Внутри вдруг возникли слова и стали рваться наружу, словно из эпицентра ядерного взрыва. Удержать их не было никакой возможности, они стучали в возбужденном мозгу, распирали легкие, жгли гортань. Я открыла рот и закричала что есть мочи: 
— Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его! И да бегут от лица Его ненавидящие Его! Как рассеивается дым, Ты рассей их! Как тает воск, так да Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!!! 

Мне ответили раскаты титанического хохота, сотни миллионов вольт вывернули ночь наизнанку, земля зашлась судорогами, а ливень вдруг превратился в свирепые морские волны. Мы будто оказались в крохотной шлюпке посреди бушующего океана, а вокруг играли в свои непостижимые игры темные боги из иных миров. Для них мы были не муравьями, даже не бактериями – мы вообще не существовали. Были только они. 

Это длилось целую вечность или всего несколько мгновений, а когда закончилось, я вдруг поняла, что различаю голос каждого в палатке. Дождь уже стучал по крыше мелкой дробью, безумный ветер стих, а гроза теперь бесновалась где-то за холмами, с каждой минутой удаляясь. 

— Мы живы? – прохрипела зареванная Таня, не ослабляя мертвой хватки вокруг моей талии. – Оля, мы живы? Что это было? 

Я утвердительно ответила на первый вопрос, проигнорировав второй. Внутри росло осознание произошедшего, и это заставило еще сильнее переживать за тех двоих, кого не было с нами в палатке. Я была уверена, что не найду в лагере ни Ерша, ни Ктулху. 

Снаружи царил хаос: поломанные стволы и ветви, вывернутые наизнанку палатки, разбросанные по всему лагерю вещи и посуда, грязные потоки, сбегающие с холма в ручей. Кухня выглядела так, словно на нее упала бомба. Кирпичная труба уличной печи осыпалась до основания – похоже, шаровая молния ударила прямо в нее. Под ногами хлюпало холодное месиво, но над головой сквозь редкие тучи проглядывали звезды. Люди по одному вылезали из уцелевших палаток и озирались, ошалевшие от пережитого ужаса, еще не вполне поверившие в свое спасение. Я не увидела среди них тех, кого искала. Не было рядом и брата Андрея. 

Доверив группу заботе Марины – внешне она держалась молодцом, но руки едва заметно тряслись – я со всех ног кинулась к озеру. Утоптанная тропинка превратилась в скользкую рытвину. Несколько раз я упала плашмя, окончательно перемазавшись и нахлебавшись грязи, но снова поднималась и бежала с удвоенной силой. Если моя догадка верна, скорее всего, уже слишком поздно. Но я все же неслась вперед, несмотря на боль в груди и красные круги перед глазами. Может, мне удастся спасти его… 

Дикие вопли Ерша стали слышны уже на полпути. Выскочив на пляж, я увидела, что громила стоит по грудь в озере и окунает с головой вяло барахтающегося Ктулху. 

— Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа! – дурным голосом орал Ерш, сверкая в темноте безумными глазами. – Нарекаю тебе имя Тухлый! Во веки веков, аминь! – Потом, приподняв голову Ктулху над водой, вопил ему в лицо: — Ну что?! Будешь каяться, сучок языческий?! – и снова погружал, повторяя прежнюю формулу. С каждым разом лицо Ктулху становилось все бледнее, он уже почти не сопротивлялся. 

— Ктулху! Проси Отца о помощи! – изо всех сил закричала я и ринулась в воду. – Не молчи, зови Отца! 

В несколько прыжков я настигла Ерша, схватила его сзади и попыталась опрокинуть на спину, но тот резко вывернулся, мои руки расцепились, и я оказалась под водой. Плечи сдавила железная хватка — Ерш переключился на меня. Поднырнуть и высвободиться не получалось, было слишком мелко. Он не давал мне всплыть и вдохнуть воздуха. Я извивалась всем телом, отчаянно молотила руками и ногами, стараясь зацепить лицо, попасть в солнечное сплетение, ударить коленом в пах. Все тщетно. Легкие рвались от удушья, в глазах потемнело, тело свело судорогой, а сильные руки все давили и давили вниз. Из последних сил я мысленно взмолилась: «Спаси меня! Пожалуйста, спаси!». Ничего не произошло. Не в силах больше задерживать дыхание, я рефлекторно вдохнула, и в легкие хлынула вода. «Так вот каково это – утонуть», — мелькнула напоследок мысль. Уже теряя сознание, почувствовала, как разжимаются тиски на моих плечах. А потом меня поглотила тьма… 

… Я лежу на дне и смотрю вверх через толщу воды. Слышу пение далеких звезд, наблюдаю движение чужих миров, ощущаю протекающие сквозь меня потоки силы. Я здесь давно, так давно, что уже не помню свой родной мир. Я черная вода, я вязкий ил, я гладкие камни и скользкие коряги на дне. Я в озере, и озеро во мне. Мои щупальца тянутся вверх — туда, откуда идет Зов. Я слышу голос Хозяина, он повелевает мне… 

— Ольга, очнись! 

Я закашлялась, выталкивая озерную воду из легких, и с трудом разлепила глаза. Вокруг все плыло, тело не слушалось, голова раскалывалась от боли, в ушах звенело. В ярком свете полной луны надо мной склонились двое. Я узнала одного по зеркальным очкам, а второго… Второго я узнала бы теперь в любом месте и в любом обличье. Ктулху, сын древнего Ужаса и земной женщины. Мой Господин. 

— Что… с Ершом? – выговорила, заранее зная ответ. 

— Мертв, — ответил тот, кого мы звали братом Андреем, «Первый после Бога». — Зашел слишком далеко. Такое не прощается. 

Я через силу приподнялась на локтях и огляделась. Тела Ерша нигде не было. 

— Кто его… Как он умер? 

Брат Андрей снял очки и посмотрел на меня. В его глазах не было ничего человеческого – черная бездна, вглядывающаяся в смотрящего. 

— А с каким объяснением ты смогла бы жить? – спросил он и, видя мое недоумение, пояснил: — Ты сейчас балансируешь на краю пропасти, сестра. Твой разум не может осознать всей правды о мире вокруг, ты просто сойдешь с ума. Но ты подошла очень близко к истине. Гораздо ближе, чем все остальные в этом лагере и в других, подобных ему. 

Я пыталась понять, что он говорит, но стучащий молот в голове не давал ясно мыслить. Перевела взгляд на Ктулху. Тот стоял вполоборота ко мне, задумчиво глядя на гладкое черное зеркало и отражающиеся в нем звезды. Длинные мокрые волосы прилипли к шее, совсем не похожие на щупальца Того, кто явился мне среди вспышек молний и раскатов грома. 

— Твои детские сны и взрослые прозрения верны, — продолжал брат Андрей. – Миром на самом деле правят Древние боги. Ты видишь их, потому что твоя защита тоньше, чем у других. Остальные успешно закрывают глаза на истинное положение вещей, их вера помогает в этом. Когда восстали Древние, только самые убежденные верующие избежали безумия, скрывшись в иллюзорный мир своей веры. Древние не стали препятствовать. Они собрали вас вместе и решили наблюдать. 

Шокированная услышанным, я забыла о головной боли.

— То есть, лагерь… это что-то вроде пробирки, а мы… микробы в ней? Но зачем им, то есть, вам все это? 

— Мои Хозяева хотят понять природу вашей веры. Это важно для их конечной цели, которую тебе не постичь. Скажу лишь, что она связана с воскрешением вашего мертвого Бога. Они моделируют новые условия, помещают вас в разную среду, наблюдают за вашими реакциями, чтобы вывести новый штамм веры, обладающий достаточной мощью.

— Так, значит, Ерш… — сверкнула догадка. 

— Верно. Ерш был всего лишь катализатором. Грубым и, как видно, не самым удачным инструментом для роста веры. Его давно следовало извлечь из вашей среды. Но здесь вмешался наш юный друг… — Брат Андрей вопросительно посмотрел на Ктулху, тот коротко кивнул, и мой собеседник продолжил: — Ты уже поняла кто он такой, но не знаешь, зачем он здесь, ведь так? 

Я смотрела на щуплого мальчугана в мокрой одежде, который совсем недавно беспомощно барахтался в лапах фанатичного верзилы. Серые глаза Ктулху печально глядели в ответ. В памяти всплыли наши короткие разговоры: в автобусе, в столовой в первый день, у озера, на последнем собрании. Кажется, слушая его, я узнавала больше нового о себе, чем о нем. 

— Для чего ты здесь, Ктулху? 

Он отвернулся к озеру, и мне показалось, что в его голосе слышны слезы: 
— Я хотел понять вас. И ту часть себя, которая… от вас. 

Говоря о себе, говорит о нас. 

— И что ты понял? 

— Что не смогу бежать от жестокой реальности, как вы. Мне не дано блаженство забвения. Я всегда буду помнить, кто я есть на самом деле. 

— Что же будет дальше? 

Ктулху молчал, опустив голову. Брат Андрей сделал шаг в мою сторону: 
— У тебя есть выбор. Вернуться на уютный островок невежества, отгородившись своей верой, или нырнуть в черные волны знания, которые, скорее всего, поглотят тебя, как поглотили миллиарды твоих сородичей. 

— Но я уже знаю правду! – в недоумении воскликнула я. – Разве можно забыть то, что я видела? 

— Ты видела очень немногое. И большую часть увиденного можно объяснить игрой воображения, нервным расстройством, даже дьявольским наваждением. Конечно, полностью вытеснить свет истины не выйдет: твои сомнения, страхи, ночные кошмары останутся с тобой. Но ты все же сможешь не погрузиться в пучину безумия, бушующую снаружи. Это тебе прощальный дар от того, кто не смог стать таким как вы. 

Я не помню деталей произошедшего дальше, как не помню и своих последних слов. Перед глазами стоит печальное лицо Ктулху, кажется, выросшее в размерах и обретшее отдаленное сходство с Тем, Кто явился мне в буре. Я слышала слова на древнем языке, произнесенные нечеловеческим утробным голосом, а на задворках сознания звучало: «Да воскреснет Бог!». 

Затем снова наступила тьма. 

*** 

Густые ветви деревьев царапают стекла автобуса, словно гигантские спруты пытаются проникнуть внутрь нашего глубоководного батискафа. Подростки громко поют, и мне кажется, они делают это, чтобы не слышать скрежет, доносящийся снаружи. 

В руках у меня потертая карманная Библия, а рядом со мной сидит новенькая. Голубоглазая и белокурая. Ей еще не придумали кличку, но я уже решила, что буду звать ее только по имени – Надей. 

Выныриваем из последнего овражка и оказываемся на нашем островке света и тепла среди бушующего житейского моря. Навстречу выходит директор лагеря. Длинные волосы и печальные серые глаза кажутся смутно знакомыми. 

Автобус открывает двери, и подростки шумной гурьбой высыпают наружу. 

Мы с Надеждой выходим последними.