Смакуя отличный коньяк, Джоанна наблюдала, как ее помощница Келли быстро записывает последний ответ графа. Чуть ранее он вежливо потребовал не касаться религии в беседе за обеденным столом, поскольку, по его мнению, не подобает обсуждать такие вопросы за едой.
Но теперь, когда женщины удобно устроились в его гостиной рядом с жарко натопленным камином, граф Владимир Дентаи отвечал на все вопросы с удивительной искренностью. Интересный и таинственный человек, чье семейство столетиями управляло замкнутым поселением в заброшенных степях Восточной Европы. Начинались и заканчивались революции, устанавливались и сметались новые идеологии, а эта деревня жила так же, как и столетия назад. Живой уголок истории: Джоан прежде всего привлекли сюда слухи о приносимых в жертву богам людях. Но даже если это вымыслы, все равно, репортеру стоило приехать сюда: Такой материал! Такие люди! Кажется, она окунулась в прошлое.
— Да, — сказал он, в своей слегка грубой, но такой очаровательной манере. — Каждый год устраивается человеческое жертвоприношение.
Джоанна взглянула на с недоверием, несколько удивленная подобной откровенностью.
— Должно быть, Вы шутите, — сказала, наконец, она.
— Я никогда не шучу, — сказал граф, — По крайней мере, относительно сложившихся традиций.
— Позвольте мне уточнить, — сказала Джоанн, — Вы утверждаете, что фактически приносите в жертву людей?
— Да, моя дорогая, — ответил он.
Перед началом беседы он запретил использовать здесь магнитофон или видео. Возможно, Дентаи сделал это, защищаясь от судебного преследования в том случае, если сейчас говорит правду. Все-таки слухи распространились слишком широко, чтобы полностью их игнорировать. Но Джоанна никак не ожидала, что человек типа графа так смело, признается в подобных преступлениях. В конце концов, даже будучи несколько отшельником, он все же влиятельная личность и ему есть, что терять. Женщина взглянула на Келли, чтобы узнать, ведет ли та записи. Девушка сосредоточенно, но быстро, писала в зеленом блокноте, иногда сдувая со лба надоедливую челку.
— Разве власти не осуждают подобную практику? — спросила Джоанн, — Ведь это, мягко говоря, не принято. И потом, где вы находите жертвы? Разве их семьи не сопротивляются подобному произволу?
— Я и есть местная власть, — сказал граф решительно, но по-прежнему любезным тоном. — Никто не приезжает к нам, кроме заблудившихся и дураков. Извините, я не имел вас в виду.
— Я поняла, — улыбнулась в ответ Джоанна.
— Здесь нет никого, — продолжил он, — кроме нескольких тысяч душ, надрывающихся на бесплодной почве. Они платят мне налог и удовлетворяют любые другие требования. Мы ведем простую жизнь. Но поскольку эта земля священна, мы должны поддерживать определенные церемонии.
— Священна?
— Да, мисс Хетфилд, — ответил граф. — Я — прямой потомок того человека, которого вы, безусловно, знаете. Его звали Влад Пронзатель. Вот только чего не знают люди, так это того, что мой знаменитый предок не сажал жертвы на кол из чистого садизма, или в качестве предупреждения врагам. И не являлся вампиром. Все это глупости и суеверия. На самом деле, он был вынужден проводить священный ритуала Богам, которым поклонялся.
Интерес Джоанн достиг пика.
— Боги? Какие боги? Мы не слышали об этих богах на западе.
— И ни услышите, — заметил граф, пригубив коньяк с присущей ему элегантностью. — Их имена неизвестны людям, также как и образы. Считайте, что они в высшей степени анонимны. К ним даже нельзя обращаться молитвой, а только посредством жертвы. Вот что боги требуют от нас — пронзенной жертвы. Вы без сомнения, видели большие бетонные обелиски в деревне.
— Да, — сказала она, — Действительно:
— Эти обелиски изображают пронзающие колья. Это тот образ богов, который мы можем иметь для представления. Это наши распятия.
Он наклонялся и поднял тонкий золотой крест от груди Джоанн своими длинными, тонкими пальцами. Джоанн почувствовала неясное волнения от его касания.
Позади нее, Келли прекратила писать и застыла, словно загипнотизированная. В один момент, Граф сдернул распятие с горла молодой женщины, легко порвав цепочку, и с отвращением бросил в огонь.
— Почему: — возмутилась Джоанн. — Почему: почему вы сделали это:
— Потому что Вы не принадлежите этому Богу больше. Вы принадлежите нашему.
— Что это значит? — спросила она, почувствовав страх и странную усталость, заполняющую тело. Словно ее кто-то лишил силы.
— Я думаю, вы и так уже поняли, только боитесь поверить в это, — усмехнулся он. — Даже выпив с коньяком транквилизатор, вы все же достаточно активны, чтобы понять вашу роль в наступающих событиях. Вы спрашивали, где мы берем жертвы? И почему никто не протестует? Просто потому, что благодаря богам, будущие жертвы попадают в мой феод сами, причем в точно определенное время. Как и вы.
— Вы шу:шутите, — слабо ответила Джоанн, борясь с головокружением.
— Давайте-ка, я возьму у вас бокал, — предложил граф, — Этот ковер бесценен. Нет, я не шучу. Я уже говорил вам, что никогда не шучу в подобных вопросах.
За ее спиной Келли уронила блокнот и шагнула к двери. Она смогла сделать только четыре неуверенных, шатающихся шага, прежде чем подвернула ногу и рухнула на пол. Одновременно с этим Джоанна скользнула со стула вниз и уставилась на графа стекленеющим взглядом. Тот разглядывал ее с легким интересом в светло-серых глазах, продолжая потягивать коньяк.
* * *
Первой очнулась Джоанн.
Она была в комнате, напоминающей клетку темницы, замерзшая и мокрая, на соломенном матраце, пахнущем плесенью и застарелой мочой. Она была одета, но не в свое удобное платье, а в какой-то балахон из грубой ткани до колен. Ни ботинок, ни нижнего белья. Джоанн постаралась не думать о том, кто сменил ей одежду, и что мог сделать в это время с ее телом. Женщина подошла к Келли, которая спала на матраце у противоположной стены, одетая точно так же — в балахоне и босиком.
Она осторожно потрясла Келли, та со стоном начала приходить в себя.
— Кто это! — закричала она, словно после кошмара.
— Тихо. Все окай, — зашептала Джоанна, уже раскаиваясь в своем поступке. По крайней мере, спящую девушку не пришлось бы успокаивать. Но Джоанна нуждалась в ком-то, кто составит ей компанию. Вполне возможно, что это ее последняя ночь. — Это только я.
— Джоанн, скажи мне, это правда, — о чем вы говорили за коньяком? Или сон? Он действительно решил посадить нас на кол?
Джоанне был тридцать один год, и молодая женщина чувствовала себя в ответе за Келли, которой было всего двадцать три. Она крепко обняла эту симпатичную невысокую блондинку, а та доверчиво прижалась к ней, словно к матери. Джоанн знала, что Келли обожает ее. Она была всем, чем девушка надеялась стать. Искушенная, умная и красивая брюнетка, добившаяся успеха во многих журналах и телепрограммах своими шокирующими репортажами. Теперь же, казалось, их удача закончилась. Самое плохое было в том, что никто не узнает, что с ними случилось. Пару раз Джоанн обошли, выхватив горячие новости из-под носа, и она поклялась никому не раскрывать свои планы. Она с сожалением улыбнулась. Если бы этот кто-то сейчас был.
Келли с детской надеждой смотрела на Джоан, словно ее героиня уже имела блестящий план освобождения. Все происходящее пока казалось страшным приключением, но с неизбежным счастливым концом.
Чуть позже Джоан действительно сделает несколько попыток. Разумеется, темница была хоть и старой, но крепкой — не убежать. Охрана — неподкупна. Она быстро выяснит, что они не понимают Английского. Она знаками попросится в туалет, но ей молча укажут на деревянную бадью в углу камеры с пачкой порванных венгерских газет. Наконец, Джоанна введет свой главный козырь — тело. Смущаясь, она предложит охране себя, не понимая, что охрана могла бы позабавиться с ней и Келли без всякого разрешения. Оценив эту ситуацию вместе с игнорированием предложения, Джоанна поймет: для охраны жертвы богу были просто неприкасаемыми. Их только требовалось сохранить до рассвета.
Пока же, Джоанна действительно не знала, что ответить Келли. Она хотела бы успокоить девушку, но боялась дать ей любую ложную надежду. Джоанна понимала, что Келли нужно подготовиться к тому, что может случиться утром. Не меньше, чем ей самой. Так что молодая женщина только с нежностью обняла и прижала к себе в ответ. Слова были не нужны. Келли тихо плакала, уткнувшись в плечо Джоанн и вздрагивая плечиками. И, вот странно, ощущая ответственность за девушку, Джоанн почему-то почувствовала себя сильнее.
* * *
Так они и сидели, обнявшись, пока скрежет ключа в замке не сказал им, что пришло время собрать все силы.
Джоан и Келли вышли босиком по холодной каменистой дорожке в морозное утро. Им заранее связали за спиной руки, а на шеи накинули петли, чтобы поторопить их в случае какой-либо заминки. Вдоль дорожки выстроилась толпа местных жителей. Женщины кутались во что-то вроде темного пончо, мужчины стояли в подобии кожаных курток и монгольских кепи. Вся дорожка была застлана паром от множества дыханий. Джоанна заметила, что почему-то многие женщины молились.
Джоанна очень бы хотела, чтобы Келли перестала горько плакать, идя по своей стороне. Девушка несколько раз останавливалась, невольно вызывая рывок петли на шее. Джоанна еще не теряла надежды, как нибудь выпутаться из сложившейся ситуации и понимала, что не в их интересах показать слабость духа. Тем временем Келли стала умолять местных жителей о защите и милосердии. В ответ некоторые перекрестились и уставились вниз. Но остальные продолжали смотреть своими узкими глазами, жесткими и черными, словно кусочки угля. Тогда бедная девушка обратилась к Джоан, умоляя спасти ее. Словно это было в ее силах.
— Пожалуйста, Келли! — попросила Джоан, пробуя сохранить самообладание. — Попытайся проявить хоть немного достоинства.
Слова Джоанн заставили Келли ошарашено замолчать; девушка замерла на месте, пока охрана не дернула ее за веревку. Значит, спасения нет?!! Она на самом деле умрет в муках?
Когда они поднялись на маленький холмик, у Джоанн ослабли колени, а Келли вообще отказалась двигаться. Женщины увидели свою смерть, — два железных кола торчали, по крайней мере, на 10 футов от голой земли, постепенно утолщаясь книзу. Около каждого стояла деревянная лестница. В стороне, на черной лошади, сидел граф Владимир Дентаи.
— Нееееет! — застонала Келли.
Джоанна проигнорировала этот крик, отчаянно сопротивляясь страже, тащившей ее через холодную утрамбованную землю. Она должна подумать! Должен же быть выход!! Должно быть, это лишь шутка со стороны графа, или декорация?! Цивилизованные люди не должны допустить это! Но когда она окинула внимательным взглядом толпу, окружившую место казни, она не увидела цивилизованные людей. Она видела лица, иссеченные жесткой погодой, голодом, смертью, и борьбой за выживание. Она видела лица, полные надежды, что эта жертва не напрасна, и боги помогут пережить им этот год.
Резкий холодный ветер обнял ее, проникнув под грубый балахон. Джоанна взглянула на графа, продолжавшего сидеть на лошади.
— Вы совершаете ошибку! — обратилась к нему женщина, — Вы не можете избежать неприятностей в связи с этим.
— Мы избегали ‘неприятностей с этим’ в течение столетий, — парировал граф. — Так мы живем.
— Но по нашим следам придут друзья, ища нас и задавая вопросы.
— Я выполнил небольшую проверку относительно вас с ассистенткой. Никто не знает, куда вы направились, не так ли? А что касается нас, — сказал он, протягивая в сторону толпы руку, — Вы думаете, кто-нибудь из них скажет хоть слово?
— Но послушайте, — не сдавалась Джоанн, — Давайте будем разумными людьми. Я американка. У меня есть достаточно средств, и я могу собрать их за два дня: Вам будет от них больше пользы, чем от: от этого.
— Не оскорбляйте меня, мисс Хетфилд. Мне не нужны деньги. И мои люди живут не так плохо, как может показаться. Так что нам не нужны перемены. Разденьте жертвы, — обратился он к страже.
С них тут же сорвали последние остатки одежды, и ледяной ветер заставил Джоанн задрожать. Келли отчаянно сопротивлялась, но с нее все равно сорвали балахон и бросили на колени, начав связывать вместе лодыжки и запястья.
Джоанн впала в отчаяние. Она обняла руками голое тело, пытаясь закрыться от ветра и пронзительных взглядов.
— Пожалуйста, только скажите мне, что вам нужно. Я сделаю все. Если желаете, я сама к вашим услугам: Мне это будет лишь в радость: Пожалуйста?
— Это очень щедро с вашей стороны, леди, — учтиво ответил Граф. — Но разве вы не поняли, что я и так мог бы наслаждаться вашим телом, если бы захотел? Мне не нужно для этого разрешение. Тем не менее, я польщен предложением от такой красавицы, как вы. Жаль только, что я не нуждаюсь в вас, потому что к моим услугам любая девушка из деревни. Мне нужна жертва, а вы пришли в назначенный срок. Так что давайте, не будем терять времени. Хорошо?
Он повернулся к охранникам, которые поставили Джоанн на колени, и привязали ее запястья к лодыжкам так же, как у Келли. Женщина почувствовала, как ее поднимают вверх и несут к одному из гигантских пик. Она поклялась ранее, что с достоинством примет муки, но теперь не смогла сдержаться и жалобно умоляла Графа пощадить ее. Искала его взгляд, увидела самодовольное, неподвижное лицо местного владыки, — и поняла, что обречена. Он не поддастся на мольбы, не уступит ни в чем. Это ритуальное жертвоприношение, а не казнь, и граф здесь властен не более чем простолюдин. Все играют свои роли до конца. В том числе и роли жертв. Она может лишь попытаться достойно умереть: так много, и в то же время так ничтожно мало.
Жаль только Келли. — Думала Джоанн, пока ее тащили к лестнице. — Девочка слишком молода, чтобы принять смерть. Работа с мной до сих пор была только захватывающим приключением в традициях Голливуда. Нам несколько раз было кисло, но и тогда Кел целиком полагалась на меня. Как и сейчас. Наверное, даже не понимала, из каких проблем мы выпутывались, чуть ли не чудом. А теперь все: допрыгались: Девочка до сих пор в истерике, и не сможет с ней справиться: Успокоить бы: Но как? Самой бы не раскиснуть напоследок:
Молодых женщин, надежно связанных, втащили вверх по лестницам и подняли над пиками, держа за бедра и подмышки. Какое-то время их тела двигали над кольями, регулируя положение, а затем Джоанна почувствовала, как в задний проход уперся холодный стальной наконечник. До сих пор казалось невозможным, что они способны на такое, но, услышав душераздирающий крик Келли, она поняла, — так все и будет. Женщина глубоко вдохнула и зажмурила глаза, приготовившись встретить боль. Охранники вцепилась ей в плечи, и повисли всем своим весом, накалывая ее поглубже, чтоб не слетела. Боже, она не ожидала, что боль будет настолько невыносима!! Словно в тумане она ощутила, как ножом перерезали веревку на ногах, оставляя связанными только руки. Только сейчас Джоанна поняла, насколько это будет ужасно! Она ощущала, что смазанный животным жиром кол медленно, но верно проникает в ее тугое тело. Она попробовала отсрочить пронзание, охватив ногами пику, но жир на колу не дал ей надежной опоры. Со стороны Келли снова раздался ужасный вопль и Джоанна, беспокоясь, повернула голову. Бедная девушка дико сучила ногами, бешеные рывки ее стройного тела лишь ускоряли движение кола вглубь. Джоанна хотела бы сказать ей, что лучше замереть, снижая невыносимую боль до терпимой. Но не смогла, боясь рвущегося наружу крика, и только крепче стиснула зубы. Впрочем, даже если бы она смогла выкрикнуть совет, была бы Келли в состоянии им воспользоваться? И надо ли? Может быть, быстрый конец, неосторожно выбранный девушкой, лучше длительных мучений? Все равно придется умирать, так или иначе:
Женщина почувствовала, как кол что-то порвал глубоко внутри нее, и теплая кровь потекла по внутренней стороне бедер. Толпа оживленно зашумела. О, если бы руки были свободны, если бы она могла вцепиться в железо, накалывающее ее дрожащее в муках тело! Джоанна напряглась, как могла, и сжала кулаки. Кол теперь был где-то в животе, невыносимо давя изнутри. Она взглянула вниз и увидела маленькую выпуклость под пупком, обозначающую положение наконечника. В панике женщина попыталась чуть приподняться, помогая ногами, словно на канате. Но ее жалкие рывки вверх были слишком ничтожны по сравнению с последующим движением вниз. Она покраснела от стыда, представив, как выглядит со стороны: нагая, окровавленная красотка дергается на колу так, словно занимается сексом; но продолжала двигаться. Может быть, кол войдет неровно и поразит ее сердце или легкое? По крайней мере, это будет быстрый конец. Нет, вместо этого она почувствовала, как сжался в агонии проткнутый желудок, а кол медленно пополз по пищеводу.
Кровь лилась сильным потоком из вытянутой и разорванной прямой кишки, но Джоанна уже не обращала на это внимание. Келли внезапно прекратила кричать, и женщина с усилием повернула голову в ее сторону. Молодая девушка теперь висела, полностью расслабленная. Тело медленно опускалось вниз, чуть подергиваясь. Обе ноги были почти полностью залиты кровью. Келли откинула голову, жалобно крикнув еще раз, и почти немедленно показался тускло блеснувший наконечник. Ярко-алая кровь обильно потекла с уголков раскрытого рта. Джоанна зажмурилась, не в силах вынести эту сцену. Когда она решилась взглянуть на девушку снова, та уже остановилась сама по себе, чуть трепеща в холодном воздухе и бессмысленно смотря в замороженное небо.
Она медленно и спокойно умирала.
— Граф?! — Джоанна с трудом позвала его замерзшими непослушными губами. — Граф!
— Что, дорогая? — Владимир приблизился к молодой женщине, оторвав взгляд от ее корчащегося тела. — Я весь внимание.
— Что: что вы с нами сделаете, когда: это закончится? — с неподдельной мукой в голосе спросила она. — Вы: похороните: нас?
— Вы были настоящим репортером, — уважительно отозвался он. Джоанна смогла даже удивиться. Почему были: ах, да. Он уже не считает ее живой: женщиной. — Даже сейчас задаете неприятные вопросы:
— :Конечно, нет, — продолжил он. — Мы не отдадим такие великолепные тела червям. Видите ли, если ваш дух был отдан в жертву богу, то плоть остается нам. Как только вы обе умрете, тела снимут с кольев и зажарят в яме с углями. Отведать ваше мясо для моих людей — все равно, что разделить трапезу с богом.
Джоанна в ужасе и отвращении закрыла глаза и отвернулась. Это было последнее унижение, которое потрясло ее сильнее прочего.
Несмотря все ее усилия захватить скользкий кол ногами, тот полз все выше и уже чувствовался грудью. Внезапно стало трудно дышать. Наконечник попал в горло. Теперь все попытки удержаться потеряли смысл и были оставлены; длинные окровавленные ноги бесстыдно задергались в разные стороны, оголяя сочащийся кровью пах. Она задыхалась, понимая, отчего задыхается, но не способная ничего сделать. Должно быть, Джоанна на мгновение потеряла сознание, потому что внезапно ощутила ледяной порыв ветра и раздражающий предмет за языком. Она открыла рот и попыталась сглотнуть, но не смогла. Голова инстинктивно пошла назад, пытаясь спасти придавленное острием небо, и кол неотвратимо прошел через зубы и овал чувственных губ. Рот заполнился отвратительной смесью крови, дерьма и протухшего жира. Джоанна вскрикнула в последний раз, словно прощаясь с миром. С уголка рта на грудь сбежала яркая струйка крови.
Она опустилась еще немного вниз; подумала, что снова унизилась перед толпой, чувствуя, как мочевой пузырь обливает ее бедра: Закрыла и открыла глаза, тупо смотря на расплывающийся кончик пики в двух футах от ее вздернутого лица. Странно, но она еще может дышать: словно через соломинку. Закатила глаза вбок: Толпа приблизилась, нетерпеливо разглядывая ее голое, замерзшее тело, которое внезапно забилось, словно распластанная лягушка. И снова замерло, свесив вдоль кола ноги.
Скоро она и Келли будут жариться в жаркой кровати из горящих углей. Там будет тепло, но они не смогут его почувствовать. Им оставлен только холод. Холод снаружи, холод изнутри: Джоанна попыталась представить, как их тела рассекают на кусочки и одаривают молчаливых крестьян, а те с благодарностью принимают священную пищу. Каннибализм под прикрытием религии. О Боже!
Пошел снег:
Умирающая ощутила лицом нежные холодные касания снежинок. Слева раздавались надрывные хрипы, видимо у Келли началась агония. Сама она была сильнее девушки и более живуча. Эти качества помогали ей выжить раньше, помогли и теперь: умирать дольше и мучительнее.
Граф с большим интересом следил, как в Джоанне угасает жизнь.
Толпа сомкнулась, замерзая.
Нам пора уходить, читатель. Оставим за спиной пустой холм с двумя голыми, посиневшими женщинами, висящими на кольях. Одна уже мертва, вторая вяло шевелится, поводя плечиками и изредка вздергивая ногами. Тихо падает снег.
Johnny Anarchy
Перейти в раздел: Непознанное
Под кат.
…
Когда Радисаву приказали лечь, он мгновение помедлил, а потом, не глядя на цыган и стражников, словно их и не было, подошел к Плевляку и почти доверительно, как своему, сипло и тихо сказал:
– Слушай, заклинаю тебя тем и этим светом, сделай доброе дело, заколи меня, чтоб я не мучился, как собака.
Плевляк вздрогнул и с криком накинулся на него, как бы защищаясь от этой чересчур доверительной манеры разговора:
– Прочь, мерзавец! Царское добро портить ты герой, а тут точно баба скулишь. Получишь, что велено и что заслужил.
Радисав еще ниже опустил голову, а цыгане стали стаскивать с него гунь и рубаху. Под ними на груди обнаружились вздувшиеся и покрасневшие раны от раскаленных цепей. Ничего больше не говоря, крестьянин лег, как ему было приказано, лицом вниз. Цыгане связали ему руки за спиной, а потом к ногам у щиколоток привязали веревки. Взявшись за веревки, они потянули их в разные стороны, широко раздвинув ему ноги. Тем временем Мерджан положил кол на два коротких круглых чурбака так, что заостренный его конец уперся крестьянину между ног. Затем достал изза пояса короткий широкий нож и, опустившись на колени перед распростертым осужденным, нагнулся над ним, чтобы сделать разрез на штанах и расширить отверстие, через которое кол войдет в тело. Эта самая страшная часть его кровавого дела, к счастью, оставалась невидимой зрителям. Видно было только, как связанное тело содрогнулось от мгновенного и сильного удара ножом, выгнулось, словно человек собирался встать, и снова упало с глухим стуком на доски. Покончив с этой операцией, Мерджан вскочил, взял деревянную кувалду и размеренными короткими ударами стал бить по тупому концу кола. После каждого удара он останавливался, взглядывал сначала на тело, в которое вбивал кол, а потом на цыган, наказывая им тянуть веревки медленно и плавно. Распластанное тело крестьянина корчилось в судорогах; при каждом ударе кувалдой хребет его выгибался и горбился, но веревки натягивались, и тело снова выпрямлялось. Тишина на обоих берегах стояла такая, что ясно слышался и каждый удар, и каждый его отзвук в скалах. Самые ближние слышали еще, как человек бьется головой об доски, а также и другой какойто непонятный звук; это не был ни стон, ни вопль, ни ропот, никакой другой человеческий звук – непостижимый скрежет и ропот исходил от распятого, истязаемого тела, словно ломали забор или валили дерево. В промежутках между двумя ударами Мерджан подходил к распростертому телу, наклонялся над ним и проверял, правильно ли идет кол; удостоверившись в том, что ни один из жизненно важных органов не поврежден, он возвращался и продолжал свое дело.
Все это было плохо слышно и еще хуже видно с берега, тем не менее у людей дрожали колени, лица побледнели, а на руках похолодели пальцы.
Вдруг стук кувалды оборвался. Мерджан заметил, что над правой лопаткой кожа натянулась, образовав бугор. Он быстро подскочил и надсек вздувшееся место крестнакрест. Потекла бледная кровь, сперва лениво, потом все сильнее. Дватри удара, легких и осторожных, и в надрезе показалось острие железного наконечника. Мерджан ударил еще несколько раз, пока острие кола не дошло до правого уха. Человек был насажен на кол, как ягненок на вертел, с той только разницей, что острие выходило у него не изо рта, а над лопаткой и что внутренности его, сердце и легкие серьезно не были задеты. Наконец Мерджан отбросил кувалду и подошел к казненному. Осматривая неподвижное тело, он обходил лужицы крови, вытекавшей из отверстий, в которое вошел и из которого вышел кол, и расползавшейся по доскам. Подручные палача перевернули на спину негнущееся тело и принялись привязывать ноги к основанию кола. А тем временем Мерджан, желая удостовериться, что насаженный на кол человек жив, пристально вглядывался в его лицо, которое сразу както вздулось, раздалось и увеличилось. Широко раскрытые глаза бегали, но веки оставались неподвижными, губы застыли в судорожном оскале, обнажив стиснутые зубы. Человек не владел мышцами лица, и оно напоминало маску. Однако сердце в груди глухо стучало, а легкие дышали часто и прерывисто. Подручные стали поднимать казненного, как борова на вертеле. Мерджан кричал, чтобы они действовали поосторожней и не трясли тело, и сам им подсоблял. Кол установили утолщенным концом между двух балок и прибили большими гвоздями, сзади поставили подпорку, которую тоже приколотили к лесам и колу.
Когда все было готово, цыгане ушли с помоста и присоединились к стражникам, а на опустевшей площадке, вознесшись вверх на целых два аршина, прямой и обнаженный по пояс, остался лишь человек на коле. Издалека можно было только догадываться, что тело его пронзал кол, к которому у щиколоток привязаны ноги, а руки связаны за спиной. Он казался застывшим изваянием, парившим в воздухе высоко над рекой, на самом краю строительных лесов.
На обоих берегах по толпам народа пробежали ропот и волнение. Одни опустили глаза в землю, другие, не оборачиваясь, пошли по домам. Но большинство, онемев, смотрело на человеческую фигуру, реявшую в высоте, неестественно застывшую и прямую. Ужас леденил нутро, ноги подкашивались, но люди не могли ни пошевелиться, ни оторвать взгляд от этой картины. В подавленной ужасом толпе протискивалась Блаженная Илинка; заглядывая людям в глаза, она старалась поймать их взгляд и в нем прочесть, где похоронены ее принесенные в жертву дети.
Плевляк с Мерджаном и еще двумя стражниками снова подошли к казненному и стали пристально его разглядывать. По колу стекала только маленькая струйка крови. Человек был жив и в сознании. Грудь его вздымалась и опускалась, на шее бились жилы, он медленно поводил глазами. Сквозь стиснутые зубы прорывался протяжный хрип, в нем с трудом угадывались отдельные слова:
– Турки, турки… – хрипел человек на колу, – турки на мосту… собачью вам смерть, собачьей смертью вам околеть!…
Цыгане собрали свой инструмент и вместе с Плевляком и стражниками по лесам пошли к берегу. Народ шарахнулся от них и стал расходиться. И только мальчишки, наблюдавшие казнь с высоких камней и голых деревьев и не вполне убежденные в ее окончании, все еще ждали чегото, надеясь увидеть, что будет дальше с диковинным человеком, который повис над водой, как бы застыв на середине прыжка.
Плевляк подошел к Абидаге и доложил, что все хорошо и точно исполнено, что злоумышленник жив и, по всей видимости, протянет еще, так как внутренности его остались неповрежденными. Абидага ничего не ответил, даже не взглянул; взмахом руки он велел подать себе коня и стал прощаться с Тосунэфенди и мастером Антоние. Все начали расходиться. С торговой площади донесся голос глашатая. Он возвестил о совершении казни и о том, что точно такая же или худшая участь ждет каждого злоумышленника.
Плевляк в растерянности остался стоять на быстро пустевшей площадке перед мостом. Слуга держал его коня, стражники ждали приказаний. Он чувствовал, что ему надо чтото сказать, но не мог проронить ни слова от страшного возбуждения вдруг овладевшего им; ему казалось, будто он вотвот взлетит. Только теперь осознал он все то, о чем, поглощенный заботой о совершении казни, совсем забыл. Только теперь вспомнил обещание Абидаги насадить самого его на кол, если он не поймает злоумышленника. Он избежал чудовищной участи, но был от нее на волосок и спасся в последний момент. Человек, торчавший теперь на лесах, подло орудуя под прикрытием ночи, делал все, чтобы угроза наместника сбылась. Однако же вышло все наоборот. И при одном только взгляде на казненного, который был еще жив и водружен на колу над рекой, Плевляк проникался невыразимым ужасом и какойто болезненной радостью, что такая судьба постигла не его и что его тело нетронуто, свободно и подвижно. От этой мысли огненная дрожь вспыхнула в его груди, охватила ноги, руки, и ему захотелось двигаться, смеяться, говорить, как бы доказывая самому себе, что он здоров и может делать все, что угодно, говорить, громко смеяться, даже петь при желании, а не изрыгать с кола бессильные проклятия в ожидании смерти как единственного счастья, еще оставшегося ему на свете. Руки разлетелись сами собой в стороны, ноги заплясали, рот сам собой раскрылся, исторгая судорожный смех и потоки неудержимых слов:
– Ха, ха, ха! Ну что, Радисав, лесной леший, что это ты так застыл? Что это мост не ломаешь? Чего хрипишь и рычишь? Спойка, леший! Спляши, леший!
Пораженные и растерянные стражники смотрели, как их начальник пританцовывал, расставив руки, и напевал, захлебываясь смехом и давясь бессвязными словами и белой пеной, все обильней накипавшей в углах его губ. Его конь, гнедой жеребец, бросал на него испуганные и косые взгляды.
IV
Все, кто в тот день с берегов Дрины видел совершение казни, разнесли страшные слухи по городу и его окрестностям. Неописуемый ужас овладел горожанами и рабочими. Медленно и постепенно до сознания людей доходило в полной мере понимание того, что произошло на их глазах в тот короткий ноябрьский день. Все разговоры вертелись вокруг человека, который все еще живой сидел на колу над строительными лесами. Каждый зарекался о нем говорить, но какой толк в зароке, когда мысли упрямо возвращались к нему, а взгляд невольно обращался в ту сторону?
Крестьяне, возившие камень из Баньи на воловьих упряжках, опускали глаза и тихо понукали своих волов. Рабочие на берегу и на лесах переговаривались приглушенными голосами и только по необходимости. И даже надсмотрщики с ореховыми хлыстами в руках были покладистей и мягче. Далматинские каменотесы работали, повернувшись спиной к мосту; бледные, стиснув зубы, они гневно били по своим долотам, клекочущим посреди всеобщего безмолвия подобно стае дятлов.
Быстро спустились сумерки, и рабочие заторопились поскорее добраться до ночлега, стремясь уйти подальше от моста. До наступления полной темноты Мерджан и доверенный слуга Абидаги снова поднялись к Радисаву и с несомненностью установили, что осужденный и теперь, через четыре часа после совершения казни, жив и в сознании. В горячке он медленно и тяжело вращал глазами, а увидев под собой цыгана, застонал громче. В этом стенании, вместе с которым, казалось, из него выходила душа, различались только отдельные слова:
– Турки… турки… мост!
Довольные, они вернулись в дом Абидаги на Быковаце, рассказывая по пути всем встречным, что казненный жив, что он скрипит зубами, говорит вполне ясно и разборчиво и, похоже, проживет и до завтрашнего дня. Доволен был и Абидага, он распорядился выплатить Мерджану обещанное вознаграждение.
В ту ночь все живое в городе и возле моста заснуло в страхе. Собственно, заснул тот, кто смог заснуть, многие же так и не сомкнули глаз.
Назавтра, в понедельник, выдался необычно солнечный день. И не было ни на строительстве, ни в городе глаз, которые не обратились бы в ту сторону, где на краю высокого и сложного каркаса из досок и балок, словно на носу корабля, ясно и отчетливо выделялась фигура человека, насаженного на кол. И многие из тех, что, пробудившись, думали, что им во сне привиделось все то, что на виду у всех совершилось вчера на мосту, теперь стояли и, не мигая, смотрели на продолжение своего ужасного сна наяву, среди бела дня, при ярком свете солнца.
Над строительством, как и вчера, нависла тишина, горестная и угрюмая. В городе то же смятение и ропот. Мерджан со слугой Абидаги снова поднялись на леса и осмотрели осужденного; они долго о чемто переговаривались, задрав головы, пристально вглядывались в лицо крестьянина, Мерджан даже подергал его за штаны. По тому, как они спустились на берег и молча проследовали мимо работавших, все поняли, что крестьянин умер. И все сербы, как бы одержав незримую победу, вздохнули с облегчением.
Люди теперь смелее обращали взгляды на леса и на казненного. Все ощущали, что в постоянном соперничестве и состязании с турками на этот раз взяла верх их сторона. Смерть – самый страшный залог. Уста, до сих пор запечатанные страхом, сами открывались. Грязные и потные, небритые и изможденные рабочие, ворочавшие сосновыми рычагами громадные глыбы баньского камня, останавливались на минуту, чтобы поплевать на ладони, и чуть слышно перебрасывались между собой:
– Господи, прости его и помилуй!
– Эх, мученик! Эх, горемыка наш!
– Не видишь разве, что он теперь святой? Настоящий, брат, святой.
…
Иво Андрич «Мост на Дрине»
Колы имели несколько модификаций: они могли быть разной толщины, гладкие или неструганные, с занозами, а также иметь заостренный или, напротив, тупой конец. Острый, гладкий и тонкий кол, войдя в анальное отверстие, мог в течение нескольких секунд пронзить внутренности человека и, дойдя до сердца, прекратить его страдания. Но этот процесс можно было растянуть на долгие минуты и даже часы. Этот результат достигался при помощи так называемого «персидского кола», отличавшегося от обычного тем, что по обе стороны от него устанавливались два аккуратных столбика из тонких дощечек, верхние из которых находились почти на уровне острия кола. Рядом с колом возвышался гладко обструганный столб. Приговоренного ставили спиной к столбу, заводили руки назад и крепко связывали их. Затем его сажали на кол, вернее, на дощечки. При этом кол входил неглубоко, а вот глубину дальнейшего проникновения его регулировали, постепенно уменьшая высоту опорных столбиков. Палачи следили за тем, чтобы кол, входя в организм, не затрагивал жизненно важных центров. Таким образом казнь могла продолжаться довольно долго. Нечего и говорить о том, как дико кричал человек с разрываемыми внутренностями. Толпа отвечала ему ревом восторга. Глебова посадили на неструганный «персидский кол». Чтобы он не умер от обморожения, на него надели шубу, шапку и сапоги — по личному указанию Петра. Глебов мучился пятнадцать часов, и умер только в шестом часу утра следующего дня.
Закапывание живьем в землю
Этот вид наказания, насчитывая многовековую историю, дожил почти до наших дней. В Древнем Риме существовала коллегия шести весталок — жриц богини Весты. Весталками становились девушки из знатных семей, они давали обет целомудрия и, соответственно, безбрачия до достижения 30-летнего возраста. «Нарушившую обет девства, — свидетельствует Плутарх, — зарывают живьем в яму у Коллинских ворот. Возле этого места, в черте города, тянется длинный земляной вал, аггер[1] по латыни. Здесь, под землею, устраивали маленькое помещение, с входом сверху, куда ставили постель, лампу с огнем, небольшое количество съестных припасов, например, хлеба, кувшин воды, молока и масла, — считалось как бы преступлением уморить голодом лицо, посвященное в высшие таинства религии. Виновную сажали в наглухо закрытые и перевязанные ремнями носилки так, что не слышно было даже ее голоса, и несли через форум. Все молча давали ей дорогу и провожали ее, не говоря ни слова, в глубоком горе. Для города нет ужаснее зрелища, нет печальнее этого дня. Когда носилки приносят на назначенное место, рабы развязывают ремни. Верховный жрец читает таинственную молитву, воздевает перед казнью руки к небу, приказывает подвести преступницу, с густым покрывалом на лице, ставит на лестницу, ведущую в подземелье, и удаляется затем вместе с другими жрецами. Когда весталка сойдет, лестница отнимается, отверстие засыпают сверху массой земли, и место казни становится также ровно, как и остальное.
Правда совсем недавно в Риме обнаружили подземный ход, ведущий из императорского дворца в «катакомбы весталок». Это доказывает, что императоры либо ходили любоваться этим возбуждающим зрелищем, либо обреченных девушек доставляли во дворец, где властители наслаждались ими, после чего убивали сообразно своим вкусам и прихотям. В Китае при императоре Цинь Шихуане (213 г. до н. э.) были закопаны живьем 460 человек за приверженность учению Конфуция. Киевская княгиня Ольга расправилась таким образом с посланниками древлян, убивших ее мужа, князя Игоря. Делегация древлян просила овдовевшую Ольгу стать женой их князя. Тогда Ольга сказала, что, в принципе, она согласна; пусть древляне возвращаются в свою ладью и ложатся спать, а утром за ними придут люди с княжеского двора и понесут их на двор к Ольге прямо в ладье, в знак особой чести. Между тем, за ночь на теремном дворе по приказу Ольги была выкопана огромная глубокая яма. Утром посланцев древлян и впрямь понесли в ладье. Они сидели гордо, подбоченясь. Однако на княжеском дворе ладью с посланцами сбросили в вырытую яму. «И, приникнув к яме, — свидетельствует летописец, — спросила их Ольга: «Хороша ли вам честь?» Они же ответили: «Пуще нам Игоревой смерти». И повелела засыпать их живыми; и засыпали их».
В средневековой России подобной казни подлежала жена, убившая своего мужа. Вот как описывает этнограф казнь некоей Анфисы Семеновой: «Рано поутру, в день, назначенный для исполнения казни над Анфисою, ее… вывели из тюрьмы и бросили на розвальни. Стрельцы с пищалями на плечах окружили розвальни, обезумевшую Анфису повезли с барабанным боем… На Болоте (место казни в Москве), на небольшом пространстве, огороженном невысоким забором, так что взрослый человек мог через него видеть, — стояло несколько палачей и была вырыта глубокая, неширокая яма, около которой лежала выброшенная из нее земля. Анфису подвезли к забору: палачи сняли ее с розвальней, завязали ей назад веревкою руки и, поддерживая ее со всех сторон, подвели к яме. Анфиса затрепетала всем телом и, как ни была она слаба, но все-таки рванулась из рук палачей; но, разумеется, все ее усилия были не только напрасны, но даже остались почти незаметными для любопытных зрителей, окружавших забор. В то время, когда палачи держали Анфису, бессильно свесившую на плечо голову, приказный, по распоряжению дьяка, читал следующий приговор: «По статье четыренадесятой главы двудесятой первой «Соборного Уложения», в коей написано: а будет жена учинит мужу своему убийство или окормит его отравою, а сыщется про то допряма: и за то ее казнити — живую окопати в землю и казнити ее такою смертью безо всякия пощады, хотя будет убитого дети или иные кто ближние роду его того не похотят, что ее казнити; а ей отнюдь не дати милости, и держати ее в земле до тех мест, покамест она умрет — великие государи цари и великие князья Иван и Петр Алексеевичи и царевна великая княжна София Алексеевна указали: казнити таковою смертною казнью женку Анфису Семенову за убийство мужа ее, торгового человека Андрея Викулова, по прозванию Тябота, дабы другим женкам, глядя на ту ее казнь, неповадно было так делати». По прочтении этого приговора, палачи подтащили молодую женщину к самой яме и опустили ее почти до подмышек, как в мешок. Они взялись за заступы и живо закидали пустое простран-ство землею, которую потом плотно утоптали ногами. Над утоптан-ным местом виднелось бледное, искаженное ужасом лицо Анфисы, которая отчаянно мотала головою и двигала плечами, как будто силясь раздвинуть охватившую ее могилу и вырваться оттуда. Заметно было, что она хотела закричать или сказать что-то, но не могла, и губы ее только судорожно шевелились. Длинные и густые ее русые волосы от сильного движения головы разметались во все стороны и попризакрыли ей лицо. Стоявшая около забора толпа, поглазевши некоторое время на молодую окопанную женщину, начала мало-помалу расходиться, а подле Анфисы стал на стражу с пищалью на плече стрелец, обязанный смотреть, чтобы мученице, обреченной на медленную смерть, никто не дал напиться или поесть. В некотором расстоянии от Анфисы, прямо перед ее лицом, поставили подсвечник с заженною восковою свечою».
Закопанные в землю умирали, как правило, на второй или третий день, однако бывали и более продолжительные агонии. В исторической литературе упоминается случай, когда одна осужденная скончалась лишь на тридцать первый день. Очевидно, в этом случае кто-то передавал ей, если не еду, то хотя бы воду — иначе несчастная умерла бы от обезвоживания организма намного раньше. Есть свидетельства, что подобный вид казни применялся еще и в XX веке! Описывая свою экспедицию по Дальнему Востоку, русский путешественник В. К. Арсеньев рассказывает о таком эпизоде: «Когда мы проходили мимо тазовских (от слова «тазы» — название дальневосточной народности) фанз, Дерсу (проводник экспедиции) зашел к туземцам. К вечеру он прибежал испуганный и сообщил страшную новость: два дня тому назад по приговору китайского суда заживо были похоронены в земле китаец и молодой таз. Такое жестокое наказание они понесли за то, что из мести убили своего кредитора. Погребение состоялось в лесу, в расстоянии одного километра от последних фанз. Мы бегали с Дерсу на это место и увидели там два невысоких холмика земли. Над каждой могилой была поставлена доска, на которой тушью были написаны фамилии погребенных. Этот эпизод произошел в 1906 году! А в 1919 г. в Перми большевиками был заживо зарыт епископ Андроник. Массовое характер захоронение заживо приняло во время 2-й мировой войны.
На сей раз решил перевести и выложить статью из польского журнала FocusHistoria о том, как в старину сажали на кол.
Раз уж пишу иной раз о нравах средневековой эпохи, то грех не затронуть такую тему как казни и пытки. Вещь грязная, но по отношению к тем временам — неотъемлемая.
Кол (из) Азьи.
Агнешка Уциньска (FocusHistoria).
На восточных землях Речи Посполитой за измену приговаривали к сажанию на кол. Во время этой жестокой казни жертва лежала в раскорячку с руками, связанными за спиной. Чтобы приговоренный не мог двигаться, один из помощников палача садился ему на плечи. Исполнитель приговора впихивал кол настолько глубоко, насколько мог, а затем вбивал его молотком еще глубже. Жертву, «нанизанную» на кол, ставили в вертикальное положение, и таким образом, благодаря весу собственного тела, приговоренный сползал все глубже на кол. Для облегчения экзекуции палач обмазывал кол смальцем. Острие кола было затупленным и закругленным, чтобы не пробивать внутренних органов. При условии правильного исполнения казни, кол находил в теле «естественную» дорогу и доходил аж до грудной клетки. Самое знаменитое литературное описание сажания на кол оставил нам Генрик Сенкевич в «Пане Володыевском»:
«От пояса до самых ступней он был раздет донага и, чуть приподняв голову, увидел меж голыми своими коленями свежеобструганное острие кола. Толстый конец кола упирался в ствол дерева. От обеих ног Азьи тянулись веревки, и к ним припряжены были лошади. Азья при свете факелов разглядел только конские крупы и стоящих чуть поодаль
двух людей, которые, очевидно, держали коней под уздцы. (…) Люсьня наклонился и, обеими руками взявшись за бедра Азьи, чтобы направлять его тело, крикнул людям, державшим лошадей:
— Трогай! Медленно! И разом!
Кони дернулись — веревки, напрягшись, потянули Азью за ноги. Тело его поползло по земле и в мгновенье ока очутилось на занозистом острие. В тот же миг острие вошло в него, и началось нечто ужасное, нечто противное природе и чувствам человеческим. Кости несчастного раздвинулись, тело стало раздираться пополам, боль неописуемая, страшная, почти граничащая с чудовищным наслаждением, пронзила все его естество. Кол погружался все глубже и глубже. (…)Быстро выпрягли лошадей, после чего кол подняли, толстый его конец опустили в заранее приготовленную яму и стали засыпать землей. Тугай-беевич с высоты смотрел на эти действия. Он был в сознании. Этот страшный вид казни был тем более страшен, что жертвы, посаженные на кол, жили порою до трех дней. Голова Азьи свесилась на грудь, губы его шевелились; он словно жевал, смаковал что-то, чавкая; теперь он чувствовал невероятную, обморочную слабость и видел перед собою беспредельную белесую мглу, которая непонятно отчего казалась ему ужасной, но в этой мгле он различил лица вахмистра и драгун, знал, что он на колу, что под тяжестью тела острие все глубже вонзается в него; впрочем, тело начало неметь от ног и выше, и он становился все более нечувствительным к боли.»
Подписи к изображению:
1)Кол разрывает промежность и проходит через таз.
2)Повреждает нижний отдел мочевой системы (мочевой пузырь), а у женщин -детородные органы.
3)Пропихиваемый выше, кол разрывает брыжейку тонкой кишки, пробиваясь сквозь кишки и накопления пищи в брюшной полости.
4)Отклоняясь к передней части позвоночника в области поясницы, кол «скользит» по его поверхности достигая верхней части брюшной полости и поражает желудок, печень, иногда поджелудочную железу.
5)Далее кол прорывает диафрагму и проникает в грудную клетку. Повреждает сердце и центральные кровеносные сосуды, а затем легкие, бронхи и трахею.
6)Кол пробивает кожу и выходит наружу.
Слово эксперту:
Профессор Анджей Кулиг, руководитель Института клинической патоморфологии Centrum Zdrowia Matki Polki в Лодзи, подчеркивает, что данная схема/иллюстрация, показывающая мучения, связанные с сажанием на кол, дает лишь приблизительную картину увечий. Степень поражения органов во время этой жестокой казни в большей степени зависит от того, проходит ли кол через центральную часть тела, либо в результате работы палачей его ход изменился, отклоняясь вперед или вбок. В этом случае поражается только часть внутренних органов и пробивается брюшная полость. Кол, вбитый по всем канонам «искусства», достигал грудной клетки и являлся причиной обширного поражения сердца, основных кровеносных сосудов, и разрыва диафрагмы. Профессор Кулиг также подчеркивает, что различные казни, пересказанные в разных исторических источниках и литературе, сильно преувеличены. Казненные умирали достаточно быстро, либо благодаря моментально наступающему заражению организма (сепсису), либо от многочисленных поражений внутренних органов и кровотечения.
(Перевод 
pan_demetrius)
P.S. А вот автор этой миниатюры (кликабельно), изображающей трапезничающего Влада Цепеша, явно не видел живьем, как на кол сажают 
Институт права и сопутствующий ему институт наказания способствовали формированию целой профессиональной субкультуры «заплечных дел мастеров». Вклад этих «профессионалов страдания» в копилку человеческих гнусностей трудно переоценить. Колесование, дыба, сажание на кол, испанский сапожок, четвертование (лишь небольшая часть списка казней и пыток) — все это не горячечный приступ воспаленной дьявольской фантазии, а плоды пытливого человеческого разума. Человек действительно уникальное существо. Значительную часть своих интеллектуальных и духовных возможностей он потратил на изобретение максимально эффективных способов убийств и издевательств над себе подобными.
Экскурс в историю: как сажали на кол при Петре I
«По свидетельству современников, именно таким образом расправился Петр I со Степаном Глебовым — любовником своей сосланной в монастырь жены Евдокии. 15 марта 1718 года измученного пытками Глебова привезли на Красную площадь, заполненную толпами народа. Петр приехал в отапливаемой карете. Глебова посадили на необструганный «персидский кол».
Приговоренного поставили спиной к столбу, завели руки назад и крепко связали за спиной. Затем его посадили на кол, вернее на дощечки. При этом кол вошел не глубоко, а вот глубину дальнейшего проникновения регулировали, постепенно уменьшая высоту опорных столбиков. Палачи следили за тем, что бы кол, входя в организм, не затрагивал жизненно важных центров.
По личному указанию Петра, что бы мученик не умер от обморожения, не него надели шубу и шапку. Глебов мучился пятнадцать часов, оглашая площадь нечеловеческими криками. Он умер только в шестом часу утра следующего дня.» (Гитин В.Г. Это жестокое животное мужчина. М. 2002) «Мастера» просвещенного Запада отнюдь не отставали от своих коллег из «дикой Московии», чему свидетельствует следующий пример.
Четвертование по-французски
Приведенное здесь описание повествует о последних часах человека, казненного в 1757 году по обвинению в заговоре с целью убийства короля Франции. По приговору несчастному вырвали мясо на груди, руках и ногах, а раны поливали смесью кипящего масла, воска и серы. Затем его четвертовали с помощью лошадей, а расчлененные останки сожгли.
Офицер стражи составил следующий отчет о происшедшем: «Палач погрузил кандалы в котел с кипящим зельем, которым он щедро поливал каждую рану. Затем запрягли лошадей и привязали за руки и за ноги. Лошади сильно потянули в разные стороны. Через четверть часа процедуру повторили и сменили лошадей: тех, которые были у ног, поместили к рукам, что бы сломать суставы. Все повторили несколько раз.
После двух или трех попыток палач Самсон и его помощник, который держал клещи, достали ножи и надрезали тело у бедер, лошадей снова потянули; затем то же сделали с руками и плечами; мясо было срезано почти до самых костей. Лошади напряглись изо всех сил и оторвали сначала правую, затем левую руку. Жертва была жива до того момента, когда ей окончательно оторвали конечности от тела» /Foucoult Michel. Discipline and Panish. Harmondsworht, 1979/
Читая описание средневековых казней трудно поверить, что они происходили при больших скоплениях людей, жадно внимавших происходящему. Такие казни были большими событиями и служили одной из форм массовых развлечений.
«Саллическая правда»
Интересно, что уже в раннем средневековье появляется тенденция использования денег, как универсального обменного эквивалента — даже в правовых отношениях. Показательна в этом отношении «Саллическая правда», действие которой приходится на IY-YIII века нашей эры, когда происходила варваризация Римской империи, сопровождаемая разгромом «всего и вся». Как отмечают историки, жестокость и агрессия доходили до остервенения.
Об этом можно судить по следующим выдержкам из действовавшего тогда закона: «Кто вырвет другому руку, ногу, глаз или нос, платит 100 солидов, но если рука еще висит, то лишь 63 солида. Оторвавший большой палец платит 50 солидов, но если палец остается висящим, то только 30». И все в таком же духе. В частности, за указательный палец надо было платить на 5 солидов больше, чем за остальные, ибо он необходим для стрельбы из лука.
Конечно, та целесообразность, которую хотел внести в эту норму законодатель, меркнет в наших глазах перед предполагаемыми формами его нарушения. Но это опять таки один из первых шагов к появлению в дальнейшем рационального западного права в его современном варианте. Со временем в большинстве западных обществ получают распространение исправительные практики контроля над преступностью. Создаются первые тюрьмы, в последствии развившиеся в пенитенциарные системы.
Лондонская тюрьма «Флит»
В XII веке в Лондоне были построены две тюрьмы, само упоминание о которых вселяло ужас в сердца не только уголовников, но и должников… Возведенная 1130 года, тюрьма «Флит» еще с той поры славилась коррупцией. Пост хранителя переходил по наследству и сохранялся за одной из семей свыше трехсот пятидесяти лет.
В средние века во «Флите» томились люди, заключенные в тюрьму по религиозным мотивам — нередко подобных преступников клеймили раскаленным железом, увечили им ноздри и отрезали уши. Тюремные пыточные инструменты включали в себя тиски для пальцев и железный ошейник, вызывающий у несчастных смертельное удушье.
Тюрьма всегда являлась желанной целью для бунтовщиков и революционеров. В минувшие века «Флит» сжигали до тла и отстраивали заново три раза. Условия в ней были столь плачевны, что судя по свидетельству Мозеса Пита, относящемуся к последнему десятилетию XVII века, «Вшей можно было снимать прямо с одежды теснящихся в камере десятков заключенных».
Для наказаний применялась и темница, называвшаяся «сейфом». В этой камере из неоштукатуренного кирпича не было ни камина, ни печи, а свет проникал лишь через щель над дверью. Темница была сырой и зловонной и, как правило, располагалась вблизи горы, свозимых со всей тюрьмы в одно место нечистот. Обычно в «сейфе» находились наряду с живыми и покойники, ожидающие захоронения.
В 1729 году тогдашнего начальника тюрьмы судили за убийство после того, как шестеро заключенных погибли в результате нечеловеческих условий, но в результате его оправдали. Тюрьму «Флит» снесли в 1846 году.
Российские тюрьмы прошлого века
К концу XIX века в России насчитывалось 895 тюрем. По данным на 1 января 1900 года, в них содержалось 90 141 человек.
Англичанин Венинг осмотрел петербургские, московские и тверские тюрьмы в 1819 году. Вот его впечатления: «…Две низменные комнаты были сыры и нездоровы; в первой готовили пищу и помещались женщины, которые хотя и были отгорожены, о на виду всех прохожих; ни кроватей, ни постелей в них не было, а спали женщины на настланных досках; в другой комнате было 26 мужчин и 4 мальчика, из них трое мужчин было в деревянных колодках; в этой комнате содержалось и до 100 человек, которым негде было прилечь ни днем, ни ночью. Комната для колодников высшего сословия находилась почти в земле; попасть в нее можно было через лужу, комната эта должна порождать болезни и преждевременную смерть».
Период Гражданской войны навсегда останется в истории как время анархии, жестокости и разрухи. Именно эта эпоха подарила миру множество одиозных личностей, упивавшихся своей безграничной властью и дававших волю самым отвратительным порокам. Но нередко бывало и так, что жертвы этих маньяков восставали и тогда пощады мучителям не было.
Именно так закончилась жизнь большевички Софьи Гельберг по прозвищу «Красная Соня».
Хорошо известно, что Гражданская война дала каждой губернии бывшей империи своих «героев».
Под Кемерово искоренял врагов революции красный командир-палач Григорий Рогов, в Хакассии вырезал людей целыми деревнями юный Аркадий Гайдар, а в причерноморских степях орудовал бывший одесский налетчик Григорий Котовский.
Была своя героиня и на Тамбовщине — это «Красная Соня» Софья Нухимовна Гельберг. Несмотря на принадлежность к прекрасному полу, эту женщину можно смело причислить к числу самых жестоких и отвратительных животных, всплывших на поверхность в пене Октябрьской революции.
О месте и дате рождения Софы Гельберг ничего не известно. Можно лишь с уверенностью сказать, что детство ее прошло в пределах установленной для евреев в Российской Империи «черте оседлости». По образованию эта женщина была медиком, а точнее — акушеркой, что не помешало ей стать красным командиром и вершителем тысяч судеб.
Ошибочно приписываемое В.И. Ленину высказывание о том, что «любая кухарка может управлять государством» как нельзя лучше описывает молниеносную карьеру Гельберг после Октябрьского переворота. Акушерка Софа, благодаря страстной любви к мировой революции и ненависти к классовым врагам, показалась кому-то идеальным кандидатом на должность красного командира.
Софье Гельберг в 1918 году партия поручила насаждать так называемый «военный коммунизм» в Тамбовской губернии, где было сильно влияние монархистов и проживало немало неблагонадежных зажиточных крестьян. За дело Софа взялась, что называется, засучив рукава. Ее отряд состоял из революционных матросов и солдат, отборных криминальных отбросов и инородцев: мадьяр, китайцев и австрийцев.
Этот контингент был плохо управляем и нуждался в крепкой руке, которую внезапно обнаружила в себе неказистая акушерка Софья. «Красная Соня», а именно так прозвали эту женщину, была беспощадна к своим соратникам и люто ненавидела обрисованного ей партией врага.
Сначала Гелберг действовала грубо и прямолинейно. Ее отряд заходил в деревню или городок и Софья сразу требовала выдать ей «враждебные элементы». В эту группу входили бывшие дворяне, унтер-офицеры, священники, купцы, кавалеры царских орденов и просто зажиточные крестьяне.
Всех их сразу же уничтожали, чаще всего изрубив саблями или заколов штыками. Софья не жалела даже детей — ее бойцы без колебаний расправлялись с гимназистами. После расправы с классовым врагом назначалось местное самоуправление, в которое входили маргиналы — пьяницы, уголовники и бродяги.
Но слава скоро о деяниях «Красной Сони» облетела Тамбовскую губернию и искать врагов стало труднее. Тогда Софья изменила тактику и в каждой деревне начала спрашивать у местных жителей, кого из уважаемых людей они хотели бы видеть в местных Советах. Таким образом, палачам выдавали наиболее опасных для революции персон, которых тут же казнили.
Гельберг никогда не упускала возможности сама принять участие в пытках и казнях. Свидетели ее «работы» рассказывали леденящие кровь подробности — людей рубили топорами, живьем закапывали в землю, сжигали, разрывали лошадьми. Софья, имевшая опыт работы в медицине, отлично знала, как сделать своей жертве больно и не боялась крови.
Но такая деятельность «Красной Сони» не могла не породить противодействия. Крестьяне, чтобы противостоять Гельберг и ее шайке начали организовывать вооруженные отряды самообороны. Оружия в это время в российских деревнях хватало, как и отчаянных людей, которые прошли ад Первой мировой и Русско-японской войн.
Едва вдалеке появлялись красные знамена, на колокольнях деревенских церквей начинали бить в набат и все, кто мог держать оружие, занимали оборону. Часто на помощь приходили жители соседних деревень — такая взаимовыручка позволяла оказать серьезное сопротивление.
Эти события позднее историки революции опишут как контрреволюционное Тамбовское или Антоновское восстание, но, по сути, крестьяне просто хотели защитить себя и свои семья от убийц, насильников и мародеров. С каждым днем сопротивление крестьян становилось все более активным и, чтобы занять очередную деревню, «Красной Соне» приходилось вступать в бой с ополчением из местных жителей.
В схватке с одним из таких отрядов на околице деревни Козловка и был разгромлен отряд Гельберг. Нужно сказать, что «Красная Соня» без боя вступила в деревню и, казалось, между сторонами возможен был диалог. Но красноармейцы с ходу расстреляли возле деревенского храма нескольких уважаемых крестьян, что и стало причиной нападения на отряд.
Исследователь Тамбовского восстания Б.В. Сенников в книге «Тамбовское восстание 1918-1921 гг. и раскрестьянивание России 1929-1933 гг.», опираясь на рассказы очевидцев, так описал события того дня:
Придя на место, коммунисты согнали всех к церкви на сход. Комиссар в пенсне с черной бородкой, на вид добрый дядюшка, кряхтя влез на тачанку с пулеметом, и обратился к собранным крестьянам с речью. Он сказал, что отныне у них теперь будет советская власть, от которой им ничего, кроме хорошего, не будет, а поэтому нужно будет им создать совет из местных жителей. Дальше он попросил, чтобы сход назвал ему всех уважаемых людей. Крестьяне, переговорив между собой, решили так, что если в этом совете будут хорошие и всеми уважаемые люди, то пусть будет совет.
Далее, бойцы красного отряда действовали по хорошо отработанному, безотказному сценарию:
Когда вышли все, их сразу же взяли в кольцо китайцы и, щелкая затворами своих винтовок, стали оттеснять к церковной стене. Раздалась команда и прозвучал винтовочный залп. Среди народа раздался женский истошный вопль, а затем заголосили и все остальные женщины. Мужики, шокированные произошедшим, не могли прийти в себя от такой подлости комиссара. Выходило, что они ему выдали на смерть всех, кого уважали. Первыми на китайцев и остальных отрядников кинулись бабы, а потом опомнились и мужики, похватав оглобли и колья.
Немалую роль в победе добра над злом сыграла случайность — у красного пулеметчика заклинило затвор и расстрелять в упор нападавших не удалось. Не привыкший получать отпор, сброд Гельберг был перебит крестьянами или разбежался, а сама Софья Гельберг с ближайшим окружением попала в плен. Несмотря на увещевания и даже угрозы, местный сход был единодушен и женщину-палача и ее подручных приговорили к смерти.
Известно, что русские крестьяне народ не злой и богобоязненный. Сложно представить, какую ненависть они испытывали к Гельберг, раз решили казнить ее одним из самых мучительных способов. «Красную Соню» посадили на кол, на котором она умирала три дня.
Не было пощады и ее первому заместителю, имя которого история не сохранила. Очевидцы расправы описывали его как пожилого комиссара еврея с козлиной бородкой и в очках. Его сначала били смертным боем, выкололи глаза и сломали руки и ноги, а затем, едва живого, привязали к деревянным козлам и распилили пополам двуручной пилой. Китайцев и мадьяр, которых отлавливали по тамбовским лесам еще несколько дней, без затей перевешали на березах, на месте поимки.
Средневековая казнь, которой подвергли Софью Гельберг, официально была упразднена еще при Петре I. Последним, так лишили жизни Степана Глебова, которого царь приказал посадить на кол на Красной площади в Москве за связь со своей первой женой Евдокией Лопухиной в 1718 году. Но в народе такой жестокий способ казни использовался при самосудах еще в начале XX столетия, хотя применяли ее только для казни самых отъявленных мерзавцев.
