Смакуя отличный коньяк, Джоанна наблюдала, как ее помощница Келли быстро записывает последний ответ графа. Чуть ранее он вежливо потребовал не касаться религии в беседе за обеденным столом, поскольку, по его мнению, не подобает обсуждать такие вопросы за едой.
Но теперь, когда женщины удобно устроились в его гостиной рядом с жарко натопленным камином, граф Владимир Дентаи отвечал на все вопросы с удивительной искренностью. Интересный и таинственный человек, чье семейство столетиями управляло замкнутым поселением в заброшенных степях Восточной Европы. Начинались и заканчивались революции, устанавливались и сметались новые идеологии, а эта деревня жила так же, как и столетия назад. Живой уголок истории: Джоан прежде всего привлекли сюда слухи о приносимых в жертву богам людях. Но даже если это вымыслы, все равно, репортеру стоило приехать сюда: Такой материал! Такие люди! Кажется, она окунулась в прошлое.
— Да, — сказал он, в своей слегка грубой, но такой очаровательной манере. — Каждый год устраивается человеческое жертвоприношение.
Джоанна взглянула на с недоверием, несколько удивленная подобной откровенностью.
— Должно быть, Вы шутите, — сказала, наконец, она.
— Я никогда не шучу, — сказал граф, — По крайней мере, относительно сложившихся традиций.
— Позвольте мне уточнить, — сказала Джоанн, — Вы утверждаете, что фактически приносите в жертву людей?
— Да, моя дорогая, — ответил он.
Перед началом беседы он запретил использовать здесь магнитофон или видео. Возможно, Дентаи сделал это, защищаясь от судебного преследования в том случае, если сейчас говорит правду. Все-таки слухи распространились слишком широко, чтобы полностью их игнорировать. Но Джоанна никак не ожидала, что человек типа графа так смело, признается в подобных преступлениях. В конце концов, даже будучи несколько отшельником, он все же влиятельная личность и ему есть, что терять. Женщина взглянула на Келли, чтобы узнать, ведет ли та записи. Девушка сосредоточенно, но быстро, писала в зеленом блокноте, иногда сдувая со лба надоедливую челку.
— Разве власти не осуждают подобную практику? — спросила Джоанн, — Ведь это, мягко говоря, не принято. И потом, где вы находите жертвы? Разве их семьи не сопротивляются подобному произволу?
— Я и есть местная власть, — сказал граф решительно, но по-прежнему любезным тоном. — Никто не приезжает к нам, кроме заблудившихся и дураков. Извините, я не имел вас в виду.
— Я поняла, — улыбнулась в ответ Джоанна.
— Здесь нет никого, — продолжил он, — кроме нескольких тысяч душ, надрывающихся на бесплодной почве. Они платят мне налог и удовлетворяют любые другие требования. Мы ведем простую жизнь. Но поскольку эта земля священна, мы должны поддерживать определенные церемонии.
— Священна?
— Да, мисс Хетфилд, — ответил граф. — Я — прямой потомок того человека, которого вы, безусловно, знаете. Его звали Влад Пронзатель. Вот только чего не знают люди, так это того, что мой знаменитый предок не сажал жертвы на кол из чистого садизма, или в качестве предупреждения врагам. И не являлся вампиром. Все это глупости и суеверия. На самом деле, он был вынужден проводить священный ритуала Богам, которым поклонялся.
Интерес Джоанн достиг пика.
— Боги? Какие боги? Мы не слышали об этих богах на западе.
— И ни услышите, — заметил граф, пригубив коньяк с присущей ему элегантностью. — Их имена неизвестны людям, также как и образы. Считайте, что они в высшей степени анонимны. К ним даже нельзя обращаться молитвой, а только посредством жертвы. Вот что боги требуют от нас — пронзенной жертвы. Вы без сомнения, видели большие бетонные обелиски в деревне.
— Да, — сказала она, — Действительно:
— Эти обелиски изображают пронзающие колья. Это тот образ богов, который мы можем иметь для представления. Это наши распятия.
Он наклонялся и поднял тонкий золотой крест от груди Джоанн своими длинными, тонкими пальцами. Джоанн почувствовала неясное волнения от его касания.
Позади нее, Келли прекратила писать и застыла, словно загипнотизированная. В один момент, Граф сдернул распятие с горла молодой женщины, легко порвав цепочку, и с отвращением бросил в огонь.
— Почему: — возмутилась Джоанн. — Почему: почему вы сделали это:
— Потому что Вы не принадлежите этому Богу больше. Вы принадлежите нашему.
— Что это значит? — спросила она, почувствовав страх и странную усталость, заполняющую тело. Словно ее кто-то лишил силы.
— Я думаю, вы и так уже поняли, только боитесь поверить в это, — усмехнулся он. — Даже выпив с коньяком транквилизатор, вы все же достаточно активны, чтобы понять вашу роль в наступающих событиях. Вы спрашивали, где мы берем жертвы? И почему никто не протестует? Просто потому, что благодаря богам, будущие жертвы попадают в мой феод сами, причем в точно определенное время. Как и вы.
— Вы шу:шутите, — слабо ответила Джоанн, борясь с головокружением.
— Давайте-ка, я возьму у вас бокал, — предложил граф, — Этот ковер бесценен. Нет, я не шучу. Я уже говорил вам, что никогда не шучу в подобных вопросах.
За ее спиной Келли уронила блокнот и шагнула к двери. Она смогла сделать только четыре неуверенных, шатающихся шага, прежде чем подвернула ногу и рухнула на пол. Одновременно с этим Джоанна скользнула со стула вниз и уставилась на графа стекленеющим взглядом. Тот разглядывал ее с легким интересом в светло-серых глазах, продолжая потягивать коньяк.
* * *
Первой очнулась Джоанн.
Она была в комнате, напоминающей клетку темницы, замерзшая и мокрая, на соломенном матраце, пахнущем плесенью и застарелой мочой. Она была одета, но не в свое удобное платье, а в какой-то балахон из грубой ткани до колен. Ни ботинок, ни нижнего белья. Джоанн постаралась не думать о том, кто сменил ей одежду, и что мог сделать в это время с ее телом. Женщина подошла к Келли, которая спала на матраце у противоположной стены, одетая точно так же — в балахоне и босиком.
Она осторожно потрясла Келли, та со стоном начала приходить в себя.
— Кто это! — закричала она, словно после кошмара.
— Тихо. Все окай, — зашептала Джоанна, уже раскаиваясь в своем поступке. По крайней мере, спящую девушку не пришлось бы успокаивать. Но Джоанна нуждалась в ком-то, кто составит ей компанию. Вполне возможно, что это ее последняя ночь. — Это только я.
— Джоанн, скажи мне, это правда, — о чем вы говорили за коньяком? Или сон? Он действительно решил посадить нас на кол?
Джоанне был тридцать один год, и молодая женщина чувствовала себя в ответе за Келли, которой было всего двадцать три. Она крепко обняла эту симпатичную невысокую блондинку, а та доверчиво прижалась к ней, словно к матери. Джоанн знала, что Келли обожает ее. Она была всем, чем девушка надеялась стать. Искушенная, умная и красивая брюнетка, добившаяся успеха во многих журналах и телепрограммах своими шокирующими репортажами. Теперь же, казалось, их удача закончилась. Самое плохое было в том, что никто не узнает, что с ними случилось. Пару раз Джоанн обошли, выхватив горячие новости из-под носа, и она поклялась никому не раскрывать свои планы. Она с сожалением улыбнулась. Если бы этот кто-то сейчас был.
Келли с детской надеждой смотрела на Джоан, словно ее героиня уже имела блестящий план освобождения. Все происходящее пока казалось страшным приключением, но с неизбежным счастливым концом.
Чуть позже Джоан действительно сделает несколько попыток. Разумеется, темница была хоть и старой, но крепкой — не убежать. Охрана — неподкупна. Она быстро выяснит, что они не понимают Английского. Она знаками попросится в туалет, но ей молча укажут на деревянную бадью в углу камеры с пачкой порванных венгерских газет. Наконец, Джоанна введет свой главный козырь — тело. Смущаясь, она предложит охране себя, не понимая, что охрана могла бы позабавиться с ней и Келли без всякого разрешения. Оценив эту ситуацию вместе с игнорированием предложения, Джоанна поймет: для охраны жертвы богу были просто неприкасаемыми. Их только требовалось сохранить до рассвета.
Пока же, Джоанна действительно не знала, что ответить Келли. Она хотела бы успокоить девушку, но боялась дать ей любую ложную надежду. Джоанна понимала, что Келли нужно подготовиться к тому, что может случиться утром. Не меньше, чем ей самой. Так что молодая женщина только с нежностью обняла и прижала к себе в ответ. Слова были не нужны. Келли тихо плакала, уткнувшись в плечо Джоанн и вздрагивая плечиками. И, вот странно, ощущая ответственность за девушку, Джоанн почему-то почувствовала себя сильнее.
* * *
Так они и сидели, обнявшись, пока скрежет ключа в замке не сказал им, что пришло время собрать все силы.
Джоан и Келли вышли босиком по холодной каменистой дорожке в морозное утро. Им заранее связали за спиной руки, а на шеи накинули петли, чтобы поторопить их в случае какой-либо заминки. Вдоль дорожки выстроилась толпа местных жителей. Женщины кутались во что-то вроде темного пончо, мужчины стояли в подобии кожаных курток и монгольских кепи. Вся дорожка была застлана паром от множества дыханий. Джоанна заметила, что почему-то многие женщины молились.
Джоанна очень бы хотела, чтобы Келли перестала горько плакать, идя по своей стороне. Девушка несколько раз останавливалась, невольно вызывая рывок петли на шее. Джоанна еще не теряла надежды, как нибудь выпутаться из сложившейся ситуации и понимала, что не в их интересах показать слабость духа. Тем временем Келли стала умолять местных жителей о защите и милосердии. В ответ некоторые перекрестились и уставились вниз. Но остальные продолжали смотреть своими узкими глазами, жесткими и черными, словно кусочки угля. Тогда бедная девушка обратилась к Джоан, умоляя спасти ее. Словно это было в ее силах.
— Пожалуйста, Келли! — попросила Джоан, пробуя сохранить самообладание. — Попытайся проявить хоть немного достоинства.
Слова Джоанн заставили Келли ошарашено замолчать; девушка замерла на месте, пока охрана не дернула ее за веревку. Значит, спасения нет?!! Она на самом деле умрет в муках?
Когда они поднялись на маленький холмик, у Джоанн ослабли колени, а Келли вообще отказалась двигаться. Женщины увидели свою смерть, — два железных кола торчали, по крайней мере, на 10 футов от голой земли, постепенно утолщаясь книзу. Около каждого стояла деревянная лестница. В стороне, на черной лошади, сидел граф Владимир Дентаи.
— Нееееет! — застонала Келли.
Джоанна проигнорировала этот крик, отчаянно сопротивляясь страже, тащившей ее через холодную утрамбованную землю. Она должна подумать! Должен же быть выход!! Должно быть, это лишь шутка со стороны графа, или декорация?! Цивилизованные люди не должны допустить это! Но когда она окинула внимательным взглядом толпу, окружившую место казни, она не увидела цивилизованные людей. Она видела лица, иссеченные жесткой погодой, голодом, смертью, и борьбой за выживание. Она видела лица, полные надежды, что эта жертва не напрасна, и боги помогут пережить им этот год.
Резкий холодный ветер обнял ее, проникнув под грубый балахон. Джоанна взглянула на графа, продолжавшего сидеть на лошади.
— Вы совершаете ошибку! — обратилась к нему женщина, — Вы не можете избежать неприятностей в связи с этим.
— Мы избегали ‘неприятностей с этим’ в течение столетий, — парировал граф. — Так мы живем.
— Но по нашим следам придут друзья, ища нас и задавая вопросы.
— Я выполнил небольшую проверку относительно вас с ассистенткой. Никто не знает, куда вы направились, не так ли? А что касается нас, — сказал он, протягивая в сторону толпы руку, — Вы думаете, кто-нибудь из них скажет хоть слово?
— Но послушайте, — не сдавалась Джоанн, — Давайте будем разумными людьми. Я американка. У меня есть достаточно средств, и я могу собрать их за два дня: Вам будет от них больше пользы, чем от: от этого.
— Не оскорбляйте меня, мисс Хетфилд. Мне не нужны деньги. И мои люди живут не так плохо, как может показаться. Так что нам не нужны перемены. Разденьте жертвы, — обратился он к страже.
С них тут же сорвали последние остатки одежды, и ледяной ветер заставил Джоанн задрожать. Келли отчаянно сопротивлялась, но с нее все равно сорвали балахон и бросили на колени, начав связывать вместе лодыжки и запястья.
Джоанн впала в отчаяние. Она обняла руками голое тело, пытаясь закрыться от ветра и пронзительных взглядов.
— Пожалуйста, только скажите мне, что вам нужно. Я сделаю все. Если желаете, я сама к вашим услугам: Мне это будет лишь в радость: Пожалуйста?
— Это очень щедро с вашей стороны, леди, — учтиво ответил Граф. — Но разве вы не поняли, что я и так мог бы наслаждаться вашим телом, если бы захотел? Мне не нужно для этого разрешение. Тем не менее, я польщен предложением от такой красавицы, как вы. Жаль только, что я не нуждаюсь в вас, потому что к моим услугам любая девушка из деревни. Мне нужна жертва, а вы пришли в назначенный срок. Так что давайте, не будем терять времени. Хорошо?
Он повернулся к охранникам, которые поставили Джоанн на колени, и привязали ее запястья к лодыжкам так же, как у Келли. Женщина почувствовала, как ее поднимают вверх и несут к одному из гигантских пик. Она поклялась ранее, что с достоинством примет муки, но теперь не смогла сдержаться и жалобно умоляла Графа пощадить ее. Искала его взгляд, увидела самодовольное, неподвижное лицо местного владыки, — и поняла, что обречена. Он не поддастся на мольбы, не уступит ни в чем. Это ритуальное жертвоприношение, а не казнь, и граф здесь властен не более чем простолюдин. Все играют свои роли до конца. В том числе и роли жертв. Она может лишь попытаться достойно умереть: так много, и в то же время так ничтожно мало.
Жаль только Келли. — Думала Джоанн, пока ее тащили к лестнице. — Девочка слишком молода, чтобы принять смерть. Работа с мной до сих пор была только захватывающим приключением в традициях Голливуда. Нам несколько раз было кисло, но и тогда Кел целиком полагалась на меня. Как и сейчас. Наверное, даже не понимала, из каких проблем мы выпутывались, чуть ли не чудом. А теперь все: допрыгались: Девочка до сих пор в истерике, и не сможет с ней справиться: Успокоить бы: Но как? Самой бы не раскиснуть напоследок:
Молодых женщин, надежно связанных, втащили вверх по лестницам и подняли над пиками, держа за бедра и подмышки. Какое-то время их тела двигали над кольями, регулируя положение, а затем Джоанна почувствовала, как в задний проход уперся холодный стальной наконечник. До сих пор казалось невозможным, что они способны на такое, но, услышав душераздирающий крик Келли, она поняла, — так все и будет. Женщина глубоко вдохнула и зажмурила глаза, приготовившись встретить боль. Охранники вцепилась ей в плечи, и повисли всем своим весом, накалывая ее поглубже, чтоб не слетела. Боже, она не ожидала, что боль будет настолько невыносима!! Словно в тумане она ощутила, как ножом перерезали веревку на ногах, оставляя связанными только руки. Только сейчас Джоанна поняла, насколько это будет ужасно! Она ощущала, что смазанный животным жиром кол медленно, но верно проникает в ее тугое тело. Она попробовала отсрочить пронзание, охватив ногами пику, но жир на колу не дал ей надежной опоры. Со стороны Келли снова раздался ужасный вопль и Джоанна, беспокоясь, повернула голову. Бедная девушка дико сучила ногами, бешеные рывки ее стройного тела лишь ускоряли движение кола вглубь. Джоанна хотела бы сказать ей, что лучше замереть, снижая невыносимую боль до терпимой. Но не смогла, боясь рвущегося наружу крика, и только крепче стиснула зубы. Впрочем, даже если бы она смогла выкрикнуть совет, была бы Келли в состоянии им воспользоваться? И надо ли? Может быть, быстрый конец, неосторожно выбранный девушкой, лучше длительных мучений? Все равно придется умирать, так или иначе:
Женщина почувствовала, как кол что-то порвал глубоко внутри нее, и теплая кровь потекла по внутренней стороне бедер. Толпа оживленно зашумела. О, если бы руки были свободны, если бы она могла вцепиться в железо, накалывающее ее дрожащее в муках тело! Джоанна напряглась, как могла, и сжала кулаки. Кол теперь был где-то в животе, невыносимо давя изнутри. Она взглянула вниз и увидела маленькую выпуклость под пупком, обозначающую положение наконечника. В панике женщина попыталась чуть приподняться, помогая ногами, словно на канате. Но ее жалкие рывки вверх были слишком ничтожны по сравнению с последующим движением вниз. Она покраснела от стыда, представив, как выглядит со стороны: нагая, окровавленная красотка дергается на колу так, словно занимается сексом; но продолжала двигаться. Может быть, кол войдет неровно и поразит ее сердце или легкое? По крайней мере, это будет быстрый конец. Нет, вместо этого она почувствовала, как сжался в агонии проткнутый желудок, а кол медленно пополз по пищеводу.
Кровь лилась сильным потоком из вытянутой и разорванной прямой кишки, но Джоанна уже не обращала на это внимание. Келли внезапно прекратила кричать, и женщина с усилием повернула голову в ее сторону. Молодая девушка теперь висела, полностью расслабленная. Тело медленно опускалось вниз, чуть подергиваясь. Обе ноги были почти полностью залиты кровью. Келли откинула голову, жалобно крикнув еще раз, и почти немедленно показался тускло блеснувший наконечник. Ярко-алая кровь обильно потекла с уголков раскрытого рта. Джоанна зажмурилась, не в силах вынести эту сцену. Когда она решилась взглянуть на девушку снова, та уже остановилась сама по себе, чуть трепеща в холодном воздухе и бессмысленно смотря в замороженное небо.
Она медленно и спокойно умирала.
— Граф?! — Джоанна с трудом позвала его замерзшими непослушными губами. — Граф!
— Что, дорогая? — Владимир приблизился к молодой женщине, оторвав взгляд от ее корчащегося тела. — Я весь внимание.
— Что: что вы с нами сделаете, когда: это закончится? — с неподдельной мукой в голосе спросила она. — Вы: похороните: нас?
— Вы были настоящим репортером, — уважительно отозвался он. Джоанна смогла даже удивиться. Почему были: ах, да. Он уже не считает ее живой: женщиной. — Даже сейчас задаете неприятные вопросы:
— :Конечно, нет, — продолжил он. — Мы не отдадим такие великолепные тела червям. Видите ли, если ваш дух был отдан в жертву богу, то плоть остается нам. Как только вы обе умрете, тела снимут с кольев и зажарят в яме с углями. Отведать ваше мясо для моих людей — все равно, что разделить трапезу с богом.
Джоанна в ужасе и отвращении закрыла глаза и отвернулась. Это было последнее унижение, которое потрясло ее сильнее прочего.
Несмотря все ее усилия захватить скользкий кол ногами, тот полз все выше и уже чувствовался грудью. Внезапно стало трудно дышать. Наконечник попал в горло. Теперь все попытки удержаться потеряли смысл и были оставлены; длинные окровавленные ноги бесстыдно задергались в разные стороны, оголяя сочащийся кровью пах. Она задыхалась, понимая, отчего задыхается, но не способная ничего сделать. Должно быть, Джоанна на мгновение потеряла сознание, потому что внезапно ощутила ледяной порыв ветра и раздражающий предмет за языком. Она открыла рот и попыталась сглотнуть, но не смогла. Голова инстинктивно пошла назад, пытаясь спасти придавленное острием небо, и кол неотвратимо прошел через зубы и овал чувственных губ. Рот заполнился отвратительной смесью крови, дерьма и протухшего жира. Джоанна вскрикнула в последний раз, словно прощаясь с миром. С уголка рта на грудь сбежала яркая струйка крови.
Она опустилась еще немного вниз; подумала, что снова унизилась перед толпой, чувствуя, как мочевой пузырь обливает ее бедра: Закрыла и открыла глаза, тупо смотря на расплывающийся кончик пики в двух футах от ее вздернутого лица. Странно, но она еще может дышать: словно через соломинку. Закатила глаза вбок: Толпа приблизилась, нетерпеливо разглядывая ее голое, замерзшее тело, которое внезапно забилось, словно распластанная лягушка. И снова замерло, свесив вдоль кола ноги.
Скоро она и Келли будут жариться в жаркой кровати из горящих углей. Там будет тепло, но они не смогут его почувствовать. Им оставлен только холод. Холод снаружи, холод изнутри: Джоанна попыталась представить, как их тела рассекают на кусочки и одаривают молчаливых крестьян, а те с благодарностью принимают священную пищу. Каннибализм под прикрытием религии. О Боже!
Пошел снег:
Умирающая ощутила лицом нежные холодные касания снежинок. Слева раздавались надрывные хрипы, видимо у Келли началась агония. Сама она была сильнее девушки и более живуча. Эти качества помогали ей выжить раньше, помогли и теперь: умирать дольше и мучительнее.
Граф с большим интересом следил, как в Джоанне угасает жизнь.
Толпа сомкнулась, замерзая.
Нам пора уходить, читатель. Оставим за спиной пустой холм с двумя голыми, посиневшими женщинами, висящими на кольях. Одна уже мертва, вторая вяло шевелится, поводя плечиками и изредка вздергивая ногами. Тихо падает снег.
Johnny Anarchy
Перейти в раздел: Непознанное
Под кат.
…
Когда Радисаву приказали лечь, он мгновение помедлил, а потом, не глядя на цыган и стражников, словно их и не было, подошел к Плевляку и почти доверительно, как своему, сипло и тихо сказал:
– Слушай, заклинаю тебя тем и этим светом, сделай доброе дело, заколи меня, чтоб я не мучился, как собака.
Плевляк вздрогнул и с криком накинулся на него, как бы защищаясь от этой чересчур доверительной манеры разговора:
– Прочь, мерзавец! Царское добро портить ты герой, а тут точно баба скулишь. Получишь, что велено и что заслужил.
Радисав еще ниже опустил голову, а цыгане стали стаскивать с него гунь и рубаху. Под ними на груди обнаружились вздувшиеся и покрасневшие раны от раскаленных цепей. Ничего больше не говоря, крестьянин лег, как ему было приказано, лицом вниз. Цыгане связали ему руки за спиной, а потом к ногам у щиколоток привязали веревки. Взявшись за веревки, они потянули их в разные стороны, широко раздвинув ему ноги. Тем временем Мерджан положил кол на два коротких круглых чурбака так, что заостренный его конец уперся крестьянину между ног. Затем достал изза пояса короткий широкий нож и, опустившись на колени перед распростертым осужденным, нагнулся над ним, чтобы сделать разрез на штанах и расширить отверстие, через которое кол войдет в тело. Эта самая страшная часть его кровавого дела, к счастью, оставалась невидимой зрителям. Видно было только, как связанное тело содрогнулось от мгновенного и сильного удара ножом, выгнулось, словно человек собирался встать, и снова упало с глухим стуком на доски. Покончив с этой операцией, Мерджан вскочил, взял деревянную кувалду и размеренными короткими ударами стал бить по тупому концу кола. После каждого удара он останавливался, взглядывал сначала на тело, в которое вбивал кол, а потом на цыган, наказывая им тянуть веревки медленно и плавно. Распластанное тело крестьянина корчилось в судорогах; при каждом ударе кувалдой хребет его выгибался и горбился, но веревки натягивались, и тело снова выпрямлялось. Тишина на обоих берегах стояла такая, что ясно слышался и каждый удар, и каждый его отзвук в скалах. Самые ближние слышали еще, как человек бьется головой об доски, а также и другой какойто непонятный звук; это не был ни стон, ни вопль, ни ропот, никакой другой человеческий звук – непостижимый скрежет и ропот исходил от распятого, истязаемого тела, словно ломали забор или валили дерево. В промежутках между двумя ударами Мерджан подходил к распростертому телу, наклонялся над ним и проверял, правильно ли идет кол; удостоверившись в том, что ни один из жизненно важных органов не поврежден, он возвращался и продолжал свое дело.
Все это было плохо слышно и еще хуже видно с берега, тем не менее у людей дрожали колени, лица побледнели, а на руках похолодели пальцы.
Вдруг стук кувалды оборвался. Мерджан заметил, что над правой лопаткой кожа натянулась, образовав бугор. Он быстро подскочил и надсек вздувшееся место крестнакрест. Потекла бледная кровь, сперва лениво, потом все сильнее. Дватри удара, легких и осторожных, и в надрезе показалось острие железного наконечника. Мерджан ударил еще несколько раз, пока острие кола не дошло до правого уха. Человек был насажен на кол, как ягненок на вертел, с той только разницей, что острие выходило у него не изо рта, а над лопаткой и что внутренности его, сердце и легкие серьезно не были задеты. Наконец Мерджан отбросил кувалду и подошел к казненному. Осматривая неподвижное тело, он обходил лужицы крови, вытекавшей из отверстий, в которое вошел и из которого вышел кол, и расползавшейся по доскам. Подручные палача перевернули на спину негнущееся тело и принялись привязывать ноги к основанию кола. А тем временем Мерджан, желая удостовериться, что насаженный на кол человек жив, пристально вглядывался в его лицо, которое сразу както вздулось, раздалось и увеличилось. Широко раскрытые глаза бегали, но веки оставались неподвижными, губы застыли в судорожном оскале, обнажив стиснутые зубы. Человек не владел мышцами лица, и оно напоминало маску. Однако сердце в груди глухо стучало, а легкие дышали часто и прерывисто. Подручные стали поднимать казненного, как борова на вертеле. Мерджан кричал, чтобы они действовали поосторожней и не трясли тело, и сам им подсоблял. Кол установили утолщенным концом между двух балок и прибили большими гвоздями, сзади поставили подпорку, которую тоже приколотили к лесам и колу.
Когда все было готово, цыгане ушли с помоста и присоединились к стражникам, а на опустевшей площадке, вознесшись вверх на целых два аршина, прямой и обнаженный по пояс, остался лишь человек на коле. Издалека можно было только догадываться, что тело его пронзал кол, к которому у щиколоток привязаны ноги, а руки связаны за спиной. Он казался застывшим изваянием, парившим в воздухе высоко над рекой, на самом краю строительных лесов.
На обоих берегах по толпам народа пробежали ропот и волнение. Одни опустили глаза в землю, другие, не оборачиваясь, пошли по домам. Но большинство, онемев, смотрело на человеческую фигуру, реявшую в высоте, неестественно застывшую и прямую. Ужас леденил нутро, ноги подкашивались, но люди не могли ни пошевелиться, ни оторвать взгляд от этой картины. В подавленной ужасом толпе протискивалась Блаженная Илинка; заглядывая людям в глаза, она старалась поймать их взгляд и в нем прочесть, где похоронены ее принесенные в жертву дети.
Плевляк с Мерджаном и еще двумя стражниками снова подошли к казненному и стали пристально его разглядывать. По колу стекала только маленькая струйка крови. Человек был жив и в сознании. Грудь его вздымалась и опускалась, на шее бились жилы, он медленно поводил глазами. Сквозь стиснутые зубы прорывался протяжный хрип, в нем с трудом угадывались отдельные слова:
– Турки, турки… – хрипел человек на колу, – турки на мосту… собачью вам смерть, собачьей смертью вам околеть!…
Цыгане собрали свой инструмент и вместе с Плевляком и стражниками по лесам пошли к берегу. Народ шарахнулся от них и стал расходиться. И только мальчишки, наблюдавшие казнь с высоких камней и голых деревьев и не вполне убежденные в ее окончании, все еще ждали чегото, надеясь увидеть, что будет дальше с диковинным человеком, который повис над водой, как бы застыв на середине прыжка.
Плевляк подошел к Абидаге и доложил, что все хорошо и точно исполнено, что злоумышленник жив и, по всей видимости, протянет еще, так как внутренности его остались неповрежденными. Абидага ничего не ответил, даже не взглянул; взмахом руки он велел подать себе коня и стал прощаться с Тосунэфенди и мастером Антоние. Все начали расходиться. С торговой площади донесся голос глашатая. Он возвестил о совершении казни и о том, что точно такая же или худшая участь ждет каждого злоумышленника.
Плевляк в растерянности остался стоять на быстро пустевшей площадке перед мостом. Слуга держал его коня, стражники ждали приказаний. Он чувствовал, что ему надо чтото сказать, но не мог проронить ни слова от страшного возбуждения вдруг овладевшего им; ему казалось, будто он вотвот взлетит. Только теперь осознал он все то, о чем, поглощенный заботой о совершении казни, совсем забыл. Только теперь вспомнил обещание Абидаги насадить самого его на кол, если он не поймает злоумышленника. Он избежал чудовищной участи, но был от нее на волосок и спасся в последний момент. Человек, торчавший теперь на лесах, подло орудуя под прикрытием ночи, делал все, чтобы угроза наместника сбылась. Однако же вышло все наоборот. И при одном только взгляде на казненного, который был еще жив и водружен на колу над рекой, Плевляк проникался невыразимым ужасом и какойто болезненной радостью, что такая судьба постигла не его и что его тело нетронуто, свободно и подвижно. От этой мысли огненная дрожь вспыхнула в его груди, охватила ноги, руки, и ему захотелось двигаться, смеяться, говорить, как бы доказывая самому себе, что он здоров и может делать все, что угодно, говорить, громко смеяться, даже петь при желании, а не изрыгать с кола бессильные проклятия в ожидании смерти как единственного счастья, еще оставшегося ему на свете. Руки разлетелись сами собой в стороны, ноги заплясали, рот сам собой раскрылся, исторгая судорожный смех и потоки неудержимых слов:
– Ха, ха, ха! Ну что, Радисав, лесной леший, что это ты так застыл? Что это мост не ломаешь? Чего хрипишь и рычишь? Спойка, леший! Спляши, леший!
Пораженные и растерянные стражники смотрели, как их начальник пританцовывал, расставив руки, и напевал, захлебываясь смехом и давясь бессвязными словами и белой пеной, все обильней накипавшей в углах его губ. Его конь, гнедой жеребец, бросал на него испуганные и косые взгляды.
IV
Все, кто в тот день с берегов Дрины видел совершение казни, разнесли страшные слухи по городу и его окрестностям. Неописуемый ужас овладел горожанами и рабочими. Медленно и постепенно до сознания людей доходило в полной мере понимание того, что произошло на их глазах в тот короткий ноябрьский день. Все разговоры вертелись вокруг человека, который все еще живой сидел на колу над строительными лесами. Каждый зарекался о нем говорить, но какой толк в зароке, когда мысли упрямо возвращались к нему, а взгляд невольно обращался в ту сторону?
Крестьяне, возившие камень из Баньи на воловьих упряжках, опускали глаза и тихо понукали своих волов. Рабочие на берегу и на лесах переговаривались приглушенными голосами и только по необходимости. И даже надсмотрщики с ореховыми хлыстами в руках были покладистей и мягче. Далматинские каменотесы работали, повернувшись спиной к мосту; бледные, стиснув зубы, они гневно били по своим долотам, клекочущим посреди всеобщего безмолвия подобно стае дятлов.
Быстро спустились сумерки, и рабочие заторопились поскорее добраться до ночлега, стремясь уйти подальше от моста. До наступления полной темноты Мерджан и доверенный слуга Абидаги снова поднялись к Радисаву и с несомненностью установили, что осужденный и теперь, через четыре часа после совершения казни, жив и в сознании. В горячке он медленно и тяжело вращал глазами, а увидев под собой цыгана, застонал громче. В этом стенании, вместе с которым, казалось, из него выходила душа, различались только отдельные слова:
– Турки… турки… мост!
Довольные, они вернулись в дом Абидаги на Быковаце, рассказывая по пути всем встречным, что казненный жив, что он скрипит зубами, говорит вполне ясно и разборчиво и, похоже, проживет и до завтрашнего дня. Доволен был и Абидага, он распорядился выплатить Мерджану обещанное вознаграждение.
В ту ночь все живое в городе и возле моста заснуло в страхе. Собственно, заснул тот, кто смог заснуть, многие же так и не сомкнули глаз.
Назавтра, в понедельник, выдался необычно солнечный день. И не было ни на строительстве, ни в городе глаз, которые не обратились бы в ту сторону, где на краю высокого и сложного каркаса из досок и балок, словно на носу корабля, ясно и отчетливо выделялась фигура человека, насаженного на кол. И многие из тех, что, пробудившись, думали, что им во сне привиделось все то, что на виду у всех совершилось вчера на мосту, теперь стояли и, не мигая, смотрели на продолжение своего ужасного сна наяву, среди бела дня, при ярком свете солнца.
Над строительством, как и вчера, нависла тишина, горестная и угрюмая. В городе то же смятение и ропот. Мерджан со слугой Абидаги снова поднялись на леса и осмотрели осужденного; они долго о чемто переговаривались, задрав головы, пристально вглядывались в лицо крестьянина, Мерджан даже подергал его за штаны. По тому, как они спустились на берег и молча проследовали мимо работавших, все поняли, что крестьянин умер. И все сербы, как бы одержав незримую победу, вздохнули с облегчением.
Люди теперь смелее обращали взгляды на леса и на казненного. Все ощущали, что в постоянном соперничестве и состязании с турками на этот раз взяла верх их сторона. Смерть – самый страшный залог. Уста, до сих пор запечатанные страхом, сами открывались. Грязные и потные, небритые и изможденные рабочие, ворочавшие сосновыми рычагами громадные глыбы баньского камня, останавливались на минуту, чтобы поплевать на ладони, и чуть слышно перебрасывались между собой:
– Господи, прости его и помилуй!
– Эх, мученик! Эх, горемыка наш!
– Не видишь разве, что он теперь святой? Настоящий, брат, святой.
…
Иво Андрич «Мост на Дрине»
На сей раз решил перевести и выложить статью из польского журнала FocusHistoria о том, как в старину сажали на кол.
Раз уж пишу иной раз о нравах средневековой эпохи, то грех не затронуть такую тему как казни и пытки. Вещь грязная, но по отношению к тем временам — неотъемлемая.
Кол (из) Азьи.
Агнешка Уциньска (FocusHistoria).
На восточных землях Речи Посполитой за измену приговаривали к сажанию на кол. Во время этой жестокой казни жертва лежала в раскорячку с руками, связанными за спиной. Чтобы приговоренный не мог двигаться, один из помощников палача садился ему на плечи. Исполнитель приговора впихивал кол настолько глубоко, насколько мог, а затем вбивал его молотком еще глубже. Жертву, «нанизанную» на кол, ставили в вертикальное положение, и таким образом, благодаря весу собственного тела, приговоренный сползал все глубже на кол. Для облегчения экзекуции палач обмазывал кол смальцем. Острие кола было затупленным и закругленным, чтобы не пробивать внутренних органов. При условии правильного исполнения казни, кол находил в теле «естественную» дорогу и доходил аж до грудной клетки. Самое знаменитое литературное описание сажания на кол оставил нам Генрик Сенкевич в «Пане Володыевском»:
«От пояса до самых ступней он был раздет донага и, чуть приподняв голову, увидел меж голыми своими коленями свежеобструганное острие кола. Толстый конец кола упирался в ствол дерева. От обеих ног Азьи тянулись веревки, и к ним припряжены были лошади. Азья при свете факелов разглядел только конские крупы и стоящих чуть поодаль
двух людей, которые, очевидно, держали коней под уздцы. (…) Люсьня наклонился и, обеими руками взявшись за бедра Азьи, чтобы направлять его тело, крикнул людям, державшим лошадей:
— Трогай! Медленно! И разом!
Кони дернулись — веревки, напрягшись, потянули Азью за ноги. Тело его поползло по земле и в мгновенье ока очутилось на занозистом острие. В тот же миг острие вошло в него, и началось нечто ужасное, нечто противное природе и чувствам человеческим. Кости несчастного раздвинулись, тело стало раздираться пополам, боль неописуемая, страшная, почти граничащая с чудовищным наслаждением, пронзила все его естество. Кол погружался все глубже и глубже. (…)Быстро выпрягли лошадей, после чего кол подняли, толстый его конец опустили в заранее приготовленную яму и стали засыпать землей. Тугай-беевич с высоты смотрел на эти действия. Он был в сознании. Этот страшный вид казни был тем более страшен, что жертвы, посаженные на кол, жили порою до трех дней. Голова Азьи свесилась на грудь, губы его шевелились; он словно жевал, смаковал что-то, чавкая; теперь он чувствовал невероятную, обморочную слабость и видел перед собою беспредельную белесую мглу, которая непонятно отчего казалась ему ужасной, но в этой мгле он различил лица вахмистра и драгун, знал, что он на колу, что под тяжестью тела острие все глубже вонзается в него; впрочем, тело начало неметь от ног и выше, и он становился все более нечувствительным к боли.»
Подписи к изображению:
1)Кол разрывает промежность и проходит через таз.
2)Повреждает нижний отдел мочевой системы (мочевой пузырь), а у женщин -детородные органы.
3)Пропихиваемый выше, кол разрывает брыжейку тонкой кишки, пробиваясь сквозь кишки и накопления пищи в брюшной полости.
4)Отклоняясь к передней части позвоночника в области поясницы, кол «скользит» по его поверхности достигая верхней части брюшной полости и поражает желудок, печень, иногда поджелудочную железу.
5)Далее кол прорывает диафрагму и проникает в грудную клетку. Повреждает сердце и центральные кровеносные сосуды, а затем легкие, бронхи и трахею.
6)Кол пробивает кожу и выходит наружу.
Слово эксперту:
Профессор Анджей Кулиг, руководитель Института клинической патоморфологии Centrum Zdrowia Matki Polki в Лодзи, подчеркивает, что данная схема/иллюстрация, показывающая мучения, связанные с сажанием на кол, дает лишь приблизительную картину увечий. Степень поражения органов во время этой жестокой казни в большей степени зависит от того, проходит ли кол через центральную часть тела, либо в результате работы палачей его ход изменился, отклоняясь вперед или вбок. В этом случае поражается только часть внутренних органов и пробивается брюшная полость. Кол, вбитый по всем канонам «искусства», достигал грудной клетки и являлся причиной обширного поражения сердца, основных кровеносных сосудов, и разрыва диафрагмы. Профессор Кулиг также подчеркивает, что различные казни, пересказанные в разных исторических источниках и литературе, сильно преувеличены. Казненные умирали достаточно быстро, либо благодаря моментально наступающему заражению организма (сепсису), либо от многочисленных поражений внутренних органов и кровотечения.
(Перевод 
pan_demetrius)
P.S. А вот автор этой миниатюры (кликабельно), изображающей трапезничающего Влада Цепеша, явно не видел живьем, как на кол сажают 
А замышляли они, по словам Оутса, убить короля, посадить на трон брата Карла герцога Йоркского Якова, исповедовавшего католицизм, и таким образом уничтожить в Англии протестантскую веру. Заговор получил название «папистского». В результате наговора Оутса в период с 1678 по 1680 гг. было казнено множество совершенно невинных католиков. Но, в конце концов, он сам оказался на скамье подсудимых, и судья «Кровавый Джеффри» приговорил его к самому суровому наказанию, даже по жестоким меркам судьи Джеффри. Тит Оутс был приговорен к позорному столбу, привязыванию к телеге и тюремному заключению. Следующее описание наказания Оутса мы находим в книге Томаса Маколи «История Англии» (History of England, Thomas Macaulay):
В день, когда Оутс был выставлен у позорного столба в Пэлис-ярде, толпа забросала его грязью, и не помешай охрана, разорвала бы его на куски. Но в Сити его приверженцы собрались в большой отряд, подняли мятеж и повалили позорный столб. Однако спасти своего вождя они не смогли. На следующее утро Оутс должен был быть подвергнут порке. С самого раннего часа на дороге между Олдгейтом и Олд-Бэйли уже толпились толпы народа. Палач, видимо получив особые инструкции, вкладывал в удары всю свою душу, и по первости Оутс мужественно их сносил и молчал. Но вскоре его дух был сломлен, и окрестности, к восторгу зрителей, огласились отчаянными воплями и стенаниями, а по спине лжесвидетеля потекли ручьи крови. Когда его, в конце концов, отвязали от телеги, он едва стоял на ногах, и казалось, что он вынес более того, на что способна человеческая природа. Он умолял Якова, брата короля, чтобы тот отменил продолжение порки. Ответ того был краток: «Он пройдет через все до конца, пока из него не вышибут дух». Его сторонники обратились с прошением о помиловании к королеве, но та с возмущением отказалась пошевелить даже пальцем ради спасения негодяя. По прошествии 48 часов Оутса выволокли из его камеры. Он не мог стоять, и до Тайберна его везли на салазках. Казалось, он уже ничего не чувствует и не воспринимает. Говорили, что он довел себя до бесчувствия. крепкими напитками. В тот день Оутс получил еще 1.700 ударов.
ПОСАЖЕНИЕ НА КОЛ
Посажение на кол в свое время было очень популярно у древних римлян и у некоторых восточных народов. Ассирийцы сажали на кол плененных солдат противника и то же делали относительно недавно (1876 г.) в Болгарии турки. Есть рассказ о смерти турка по имени Солейман Иллепи, обвиненного в убийстве генерала Жана Батиста Клебера в июне 1800 г. Его посадили на кол и, по свидетельствам очевидцев, он был жив в течение двух часов и не издал ни звука.
Посажение на кол в Западной Европе почти незнакомо, однако этого нельзя сказать о германских народах, у которых это наказание применялось к тем, кто совершал сексуальные преступления, такие, например, как супружеская измена. В книге законов города Цвикау (1348) есть иллюстрация, на которой изображены двое любовников, которых привязали друг к другу, положили на землю, и два палача с дьявольскими улыбками на лице забивают молотками один кол сквозь оба тела.
Посажение на кол зачастую применялось вместе с погребением заживо, когда кол загоняли в могилу так, что он пробивал жертву. Считалось, что в этом случае злой дух не сможет покинуть тело преступника. (По этой же причине кол загоняли в сердце ведьмам, вампирам и самоубийцам). Иногда на могилу наваливали ветки ежевики, таким образом еще больше затрудняя возвращение злого духа. Посажение на кол считают самым подходящим наказанием за изнасилование, а в некоторых местах жертва изнасилования имела право первой сделать три удара молотком, забивая кол в тело своего обидчика. Я видел наивную карзащку из Фрайбурга в Швейцарии, датируемую 1574 г., на которой изображена погребенная заживо женщина с колом в сердце. Однако ни одно из этих наказаний ни порознь, ни вместе не дожило хотя бы до начала нового времени.
Неизбежно, что отдельные факты изуверской жестокости все же имели место, в частности во время войн. Серия гравюр Франциско де Гойи под названием «Бедствия войны» является замечательным документом времен в 1808 г. На одной из гравюр как раз изображено насаживание на кол плененного французами испанского партизана.
Влад Дракула
Одним из самых знаменитых истязателей всех времен, чье имя знает каждый, кто знаком с готической мистикой, был Влад Дракула, правитель Валахии XV века. После того, как его убили, его жизнь и смерть описывались множество раз; упоминания о нем есть в венгерском, турецком, генуэзском и французском фольклоре. Даже по жестоким стандартам того времени и тех мест, Влад, без сомнения, был палачом из палачей и с одинаковой страстью предавался созерцанию ослепления, четвертования, сожжения на костре или насаживания на кол. Его не особенно беспокоило, кого он подвергал пыткам: венгра или болгарина, румына или турка. Его не интересовало вероисповедание, и с одинаковым успехом он мог посадить на кол представителя любой конфессии.
Что касается любимого времяпрепровождения Влада Дракулы, то вот что говорит об этом один знаток его жизни Раду Флореску:
«Дракула находил садистское удовольствие, созерцая, как жертвы умирали медленной и мучительной смертью. Именно поэтому он всегда приказывал делать колья поострее, чтобы жертва помучилась подольше».
На гравюре по дереву XV века Влад изображен за завтраком al fresco (на свежем воздухе), окруженный насаженными на кол жертвами. В отличие от Дракулы Брэма Стокера, который воспользовался звучным именем Влада для своих историй, настоящий Влад Дракула никогда не сосал кровь у своих жертв; он пил ее из кубка.
ПРЕСТУПЛЕНИЯ, НАКАЗУЕМЫЕ СМЕРТНОЙ КАЗНЬЮ
Всегда имели место расхождения во взглядах относительно ранней истории смертной казни в Англии, однако разумно будет предположить, что первые казни по приговору суда стали проводиться в середине V столетия до нашей эры, когда в обычае было бросать осужденных преступников в болотную трясину. Англо-саксы предпочитали своих преступников вешать, хотя и не гнушались другими видами казни, например, побиванием камнями, сожжением на костре, обезглавливанием или сбрасыванием с большой высоты. Многие авторы считают, что смертная казнь вышла из употребления во времена, последовавшие сразу после норманнского завоевания, и вновь обрела популярность в правление Генриха I (1100–1135). К концу XV столетия английское право признавало наказание смертной казнью за 8 преступлений: государственную измену, малую измену (убийство мужа женой, священника своим подчиненным или хозяина слугой), обычное убийство, воровство, разбой, грабеж со взломом, изнасилование и поджог. Количество ежегодных казней достигло пика при Эдуарде VI, когда только в Тайберне за год было казнено 560 человек. Во время правления Генриха VIII количество ежегодных казней составляло 2000 человек и немного снизилось после вступления на трон Елизаветы I. С ростом собственности росло количество преступлений, наказуемых смертной казнью, и к началу XIX столетия их число достигло невероятной цифры — 222, включая кражу носового платка или убийство кролика.
Следующий список был составлен сторонником отмены смертной казни П. Кохуном и впервые напечатан в книге Бэзила Монтегю «Суждения различных авторов по поводу наказания смертной казнью» [83]. Список включает в себя основные преступления, наказуемые лишением жизни:
— Поджог, (умышленный или злонамеренный) дома, амбара с зерном и т. п.
— Покушение на жизнь члена тайного совета[84].
— Банкротство, когда банкрот пытается уклониться от уплаты долгов или скрыть какое-либо имущество.
Вышел какой-то престарелый сеньор, которого поддерживали под локоть, потому что сам он едва не падал, и мучил девочку минут десять. В конце концов он полностью обессилел и, под сатанинский хохот толпы, его пришлось увести.
— Он бы рад отказаться, — зубоскалил Рейду, — но закон есть закон… Ха-ха-ха!
Осужденным перевязали ноги. Палач содрал одежду с самой молодой женщины, поставил к чурбаку на колени, помощники ухватились за ноги, наклонили женщину к чурбаку, придавили за плечи, за шею. Мальчик подал намазанный кол — жир сочно блеснул — палач вставил кол в задний проход, женщина дернулась, мышцы палача под рубашкой взбугрились. Мальчик подал деревянную колотушку. Палач не спешил, вбивая кол понемногу. Женщину подняли. Минут через двадцать кол вышел между ребрами чуть выше грудей.
Девочку, подвязав за щиколотки и запястья, растянули крестом на раме. Мальчики вцепились в тяжелое колесо, цепь зашуршала, рама двинулась вниз. Когда тело коснулось кола, палач проверил чтобы кол вошел правильно, махнул рукой, мальчики затрудились снова. Девочка билась так, что веревка на левом запястье лопнула, и кол вышел под мышкой.
— Халтура! — гоготал Рейду. — В государстве что, не осталось денег? Или цепи сегодня на вес золота?
Через полчаса раздели мать девочки, поставили на четвереньки, палач вогнал новый кол, женщину подняли. На этот раз все было сделано тщательно, через двадцать минут кол вышел из горла — кровь полилась изо рта, растеклась струйками, с груди на живот, на бедра, колени, закапала на помост.
— Вот это другое дело! — восторгался де Рейду. — Кстати, барон, если вы на картинке вдруг видели, что женщине забивают кол между ног, то это вздор, ерунда, дешевка! Она же так сразу умрет, в два счета! Народ поднимет восстание! Палача закидают тухлыми яйцами! Здесь все без обмана! Только в задний проход, барон! Только в задний проход!
— Барон, никуда я вас не пущу! — кричал шевалье по дороге с площади. — Как можно, барон, как можно! Вам предстоит такая тяжелая ночь! Вам нужны силы! Сейчас же ко мне, обедать!..
— Барон, вам нужны силы! — веселился де Рейду. — Это не шутки, барон! Это не шутки!
— Полноте! Скажите спасибо, что он вообще тут с вами идет, по улице! Ну кто вы такой, шевалье? Ну кто вы такой?
— В чем дело, барон? Не вижу ничего особенного! Почему бы барону не попасть в постель к герцогине? Герцоги тоже по земле ходят, барон! В этом мире возможно все!
— Возможно, шевалье, возможно. Но не всякому, шевалье. Шевалье, почему вы, собственно, шевалье? А не герцог?
— Барон, вы желаете драться? Я к вашим услугам!
— Рейду, почему он не герцог?
— Барон, я к вашим услугам!
— О-о-о, барон, о-о-о! Герцоги сегодня идут нарасхват. Ведь их, барон, только одиннадцать! Барон, могу предложить маркиза, их восемнадцать. Графов тридцать один. Виконтов штук сорок. Баронов под сотню.
— А герцогинь только семь, шевалье!
— Барон, так вы желаете драться? Кому нужно ваше перо, пусть даже белое? Если вас не зовут в спальню на Королевском проспекте? Ха-ха-ха!
— О-о-о, шевалье! О-о-о!
— Барон, только попробуйте опоздать завтра на площадь!
— Барон, попробуйте только и завтра молчать!
— О-о-о, барон! О-о-о!
Сколько длился обед, что подавали, что пили — Пэджет не замечал. Дуэлей сегодня не было, они отправились на обычные поиски приключений. Два часа болтались по улицам, пытались подраться на площади, но гвардейцы только смеялись и строили рожи. На часах собора стрелка подходила к семи. Отправились куда-то еще. Пэджет бросил их у тюрьмы.
Два часа он бродил по парку, не разбирая дороги. Потом вышел к проспекту, прошел пару кварталов, свернул на площадь Четырех ветров. Долго бродил вокруг эшафота, где готовились к завтрашней казни. Долго кружил вдоль домов, толкая прохожих. Потом, переулками, вышел на улицу Четырех династий. Долго шел до проспекта, свернул.
Долго шел по проспекту — вот особняк маркиза. Ограда, аллея, фонтан, парадное. Высокие окна залы. Долго бродил вдоль ограды. Вернулся на улицу Четырех династий. Дошел до своей, вернулся назад, снова свернул на проспект, снова бродил вдоль ограды. Шпага била бедро. Рукоять жгла сквозь перчатку. Холодные пальцы сцепили яблоко. Ладонь была каменной.
Посажание на кол — один из самых жестоких видов казни, до которого додумалось человечество. Известна эта изуверская расправа с древнейших времен, и практиковалась практически повсеместно в Азии и в некоторых странах Европы вплоть до Нового времени. В зависимости от эпохи и региона существовали особенности этой процедуры.
Вариант первый.
Он практиковался в Ассирии и других государствах древнего Востока. Человека насаживали на остро заточенный кол животом или грудью, и он умирал от потери крови еще до того, как острие кола добиралось сквозь его грудную клетку до подмышки. Такую медленную казнь применяли к жителям взбунтовавшихся городов. Ассирийские и египетские барельефы изобилуют изображениями людей, насаженных на кол.
Вариант второй.
Применялся в Византии, в странах Европы, например, в Речи Посполитой, где так расправлялись с восставшими казаками, а так же в России, где этому наказанию так же традиционно подвергали бунтовщиков. Происходила жестокая казнь так: осужденного клали на землю вниз лицом. Подручные палача крепко держали его за руки и за ноги, а палач вбивал остро заточенный кол несчастному в анальное отверстие. Иногда для этого на теле осужденного приходилось делать надрезы. Вогнав кол на 40-50 сантиметров, его поднимали, вместе с насаженным на него человеком, и ставили вертикально. Дальше участие палача уже не требовалось. Под собственным весом тело осужденного медленного опускалось все ниже и ниже, и кол все глубже входил внутрь, разрывая органы казнимого. Несчастный умирал от потери крови, перитонита и болевого шока. Иногда страдания длились больше суток. Если муку желали продлить, то на колу делали специальную перекладину, не позволявшую острию достичь сердца и тем прекратить страдания осужденного. В России мастерством палача считалось, если острие кола выходило через глотку.
Вариант третий.
Он характерен для стран Востока. Все происходит точно так же, как и во втором случае, с той лишь разницей, что орудием казни является не остро заточенный кол, а, напротив, кол с тонким закругленным верхом. Этот верх кола, а так же анальное отверстие смазывали маслом. В этом случае кол глубоко проникал в тело, не разрывая, а раздвигая внутренние органы. Страдания осужденного при этом способе казни длятся гораздо дольше, поскольку нет обильного кровотечения. По описаниям европейцев, видевших такие казни в странах Востока, иногда человек подавал признаки жизни еще на четвертый, пятый день казни.
Региональные особенности.
Однако, человеческая изощренность этими тремя разновидностями казни ограничиваться не стала. В некоторых странах и регионах насаживание на кол отличалось местными особенностями. Так, например, зулусы в Южной Африке казнили воинов, показавших себя трусами, и ведьм таким образом: провинившегося ставили на четвереньки и вбивали ему в задний проход палку или даже несколько. После этого осужденного бросали в саванне умирать от потери крови. В Швеции в XVII веке бунтовщиков из датских провинций так же насаживали на кол, но втыкали его не в анальное отверстие, а между позвоночником и кожей, делая надрезы на теле. Осужденные медленно сползали все ниже, истекая кровью, и их мучения могли длиться несколько дней. Известный румынский правитель Влад Цепеш, ставший прототипом Дракулы, часто применял эту казнь, и относился к ней очень творчески. Женщин он насаживал, пронзая им не анальное отверстие, а вагину. В этом случае острие кола пронзало матку, и жертва умирала от кровотечения достаточно быстро, в течении нескольких часов. В Китае насаживали на кол таким образом: в анус осужденному вводили полый ствол бамбука, а затем втыкали раскаленный прут.
Нужно знать, что телесные наказания в России, да и во всем остальном «цивилизованном мире» отменили относительно недавно – с тех пор прошло чуть больше ста лет. До того момента били палками, красиво называвшимися шпицрутенами, секли плетьми, а шаловливых детей вполне официально лупили розгами.
Сегодня одуревший от лени и безделья школьник бежит вместе с родителями жаловаться в прокуратуру, если измученная и обессиленная МарьВанна попрекнет его недостаточно «педагогичным» словом. Окажись он лет сто пятьдесят назад в бурсе (так называли начальные духовная училища), он бы на современных учителей молился. Тогдашний ИванВаныч просто выпорол бы его как «сидорву козу» – и разговоров бы не разговаривал.
Если погружаться глубже в историю, телесные наказания будут становиться еще страшней. Средневековые люди знали толк в пытках. И, увы, Россия в этом деле не уступала европейским странам: казни и пытки были освоены у нас в полной мере. О некоторых из них страшно и подумать.
Иногда человек воспринимал обычную смертную казнь как большую царскую милость, ибо альтернатива ей была куда хуже смерти.
Когда двоюродный брат Ивана Грозного князь Иван Андреевич Старицкий, узнал, что вызвал гнев царя, он предпочел принять яд вместе с семьей, поскольку знал, что смерть от яда – это лучшая из ожидающих его перспектив.
А что могло с ним случиться в противном случае?
Самое меньшее: дыба. Дыбы были устроены по-разному, но самая простая конструкция напоминала обыкновенную перекладину, на которых теперь подтягиваются с физкультурной целью турникмены (гимнасты). Жертве связывали руки за спиной, а веревку перекидывали через перекладину. Веревка натягивалась – руки выворачивались из суставов. Это способ казни хорош был тем, что болевую нагрузку можно было четко дозировать.
Читатель легко может провести эксперимент: сцепить руки за спиной и попросить кого-нибудь поднять их вверх. Тогда, возможно, он сможет понять, что мог чувствовать человек, повисший в таком положении.
Иногда для усиления эффекта к ногам жертвы привязывался груз. Дыба хорошо подходила для длительных пыток. В сочетании с кнутом она позволяла выбить из подозреваемого любые показания. То есть, дыба служила не способом окончательной казни, а лишь «следственным орудием».
Если же судебное решение было принято, и жертва была осуждена, в ход шли более затейливые способы. Весьма изобретательно был казнен глава посольского приказа и хранитель государевой печати дьяк (дьяками тогда называли государственных чиновников, не путать с дьяконами – церковными служителями) Иван Михайлович Висковатый. Висковатый был мужественным человеком – все возводимые на него обвинения в измене решительно отверг, а вдобавок еще и проклял царя за злодеяния.
Поэтому Иван Васильевич Грозный изобрел для него особенную казнь: Висковатый после наказания кнутом был подвешен за ноги. После этого каждый из приближенных царя должен был подойти к нему и отрезать по куску от живой плоти. Причем задача была поставлена так, чтобы Висковатый не умирал, а мучился как можно больше.
Один из опричников отрезал кусок слишком большой – несчастный дьяк умер. Царь сильно разгневался на опричника и хотел его казнить, но до казни дело не дошло – провинившийся умер сам.
О том, насколько оправданы были подозрения царя, о том, насколько они способствовали централизации России, историки ведут споры до сих пор. Но то, что казни были для Ивана своеобразным развлечением – сомнения нет. Причем, доставалось и тем людям, в которых царь, казалось, души не чаял.
До казни Иван Висковатый был одним из любимых соратников царя. Верным другом царя был умерший под пытками князь Афанасий Вяземский, а новгородского архиепископа Леонида, который энергично помогал устанавливать в Новгороде опричные порядки, Иван приказал обшить медвежий шкурой после чего затравил собаками.
Для читателей с самыми крепкими нервами мы оставили описания трех самых жестоких средневековых казней, бытовавших и во времена Ивана Грозного и много позже, вплоть до конца правления Петра Великого.
Посажение на кол
Человека анальным отверстием сажали на заостренный кол, вбитый в землю. Эта форма пытки существовала и в Западной Европе. Причем там посажение на кол было соединено в одну систему с дыбой. Это называлось «велья». Пытке на этом адском станке был подвергнут знаменитый Томазо Кампанелла. Кампанелла выдержал пытку, спустя тридцать шесть часов его сняли с кола. В России посажение на кол было окончательной мерой. С кола не снимали. Под своей тяжестью человек насаживался на кол в течение нескольких дней, после чего умирал.
Четвертование
Это вариант казни, испытанный на дьяке Висковатом. Человека секли плетьми, после чего умелый палач отрубал ему поочередно одну конечность за другой. Искусство палача заключалось в том, чтобы человек во время экзекуции пребывал в сознании. Когда тело превращалось в жалкий обрубок без рук и ног, ему в знак вышей милости отсекали и голову, прекращая тем самым страдания.
Колесование
Так казнь особенно широко использовалась при Петре I. Человека растягивали на колесе, прикручивая раскинутые в стороны руки и ноги. Затем палач железным ломом проламывал ему все суставы и кости. После этого человека сгибали вокруг колеса, ломая позвоночник, и оставляли медленно умирать.
Впрочем, самое удивительное в этой истории даже не жестокость казней, а то, что в те времена находились люди, которые мужественно выдерживали пытки, но не изменяли себе и не теряли человеческого облика.
Увы, история рода человеческого полна страданий. Где-то там, среди средневековых пахарей, ремесленников и воинов жили, трудились и боролись и наши предки. Нам необходимо понимать, как много душевных и физических сил было потрачено нашими далекими прадедами для того, чтобы построить великую страну, сохранить семью, не сгинуть бесследно в кровавом круговороте войн и казней. Это налагает на нас особые обязательства.
Автор: Вадим Викторович Долгов — российский историк и писатель. Доктор исторических наук, профессор.
Институт права и сопутствующий ему институт наказания способствовали формированию целой профессиональной субкультуры «заплечных дел мастеров». Вклад этих «профессионалов страдания» в копилку человеческих гнусностей трудно переоценить. Колесование, дыба, сажание на кол, испанский сапожок, четвертование (лишь небольшая часть списка казней и пыток) — все это не горячечный приступ воспаленной дьявольской фантазии, а плоды пытливого человеческого разума. Человек действительно уникальное существо. Значительную часть своих интеллектуальных и духовных возможностей он потратил на изобретение максимально эффективных способов убийств и издевательств над себе подобными.
Экскурс в историю: как сажали на кол при Петре I
«По свидетельству современников, именно таким образом расправился Петр I со Степаном Глебовым — любовником своей сосланной в монастырь жены Евдокии. 15 марта 1718 года измученного пытками Глебова привезли на Красную площадь, заполненную толпами народа. Петр приехал в отапливаемой карете. Глебова посадили на необструганный «персидский кол».
Приговоренного поставили спиной к столбу, завели руки назад и крепко связали за спиной. Затем его посадили на кол, вернее на дощечки. При этом кол вошел не глубоко, а вот глубину дальнейшего проникновения регулировали, постепенно уменьшая высоту опорных столбиков. Палачи следили за тем, что бы кол, входя в организм, не затрагивал жизненно важных центров.
По личному указанию Петра, что бы мученик не умер от обморожения, не него надели шубу и шапку. Глебов мучился пятнадцать часов, оглашая площадь нечеловеческими криками. Он умер только в шестом часу утра следующего дня.» (Гитин В.Г. Это жестокое животное мужчина. М. 2002) «Мастера» просвещенного Запада отнюдь не отставали от своих коллег из «дикой Московии», чему свидетельствует следующий пример.
Четвертование по-французски
Приведенное здесь описание повествует о последних часах человека, казненного в 1757 году по обвинению в заговоре с целью убийства короля Франции. По приговору несчастному вырвали мясо на груди, руках и ногах, а раны поливали смесью кипящего масла, воска и серы. Затем его четвертовали с помощью лошадей, а расчлененные останки сожгли.
Офицер стражи составил следующий отчет о происшедшем: «Палач погрузил кандалы в котел с кипящим зельем, которым он щедро поливал каждую рану. Затем запрягли лошадей и привязали за руки и за ноги. Лошади сильно потянули в разные стороны. Через четверть часа процедуру повторили и сменили лошадей: тех, которые были у ног, поместили к рукам, что бы сломать суставы. Все повторили несколько раз.
После двух или трех попыток палач Самсон и его помощник, который держал клещи, достали ножи и надрезали тело у бедер, лошадей снова потянули; затем то же сделали с руками и плечами; мясо было срезано почти до самых костей. Лошади напряглись изо всех сил и оторвали сначала правую, затем левую руку. Жертва была жива до того момента, когда ей окончательно оторвали конечности от тела» /Foucoult Michel. Discipline and Panish. Harmondsworht, 1979/
Читая описание средневековых казней трудно поверить, что они происходили при больших скоплениях людей, жадно внимавших происходящему. Такие казни были большими событиями и служили одной из форм массовых развлечений.
«Саллическая правда»
Интересно, что уже в раннем средневековье появляется тенденция использования денег, как универсального обменного эквивалента — даже в правовых отношениях. Показательна в этом отношении «Саллическая правда», действие которой приходится на IY-YIII века нашей эры, когда происходила варваризация Римской империи, сопровождаемая разгромом «всего и вся». Как отмечают историки, жестокость и агрессия доходили до остервенения.
Об этом можно судить по следующим выдержкам из действовавшего тогда закона: «Кто вырвет другому руку, ногу, глаз или нос, платит 100 солидов, но если рука еще висит, то лишь 63 солида. Оторвавший большой палец платит 50 солидов, но если палец остается висящим, то только 30». И все в таком же духе. В частности, за указательный палец надо было платить на 5 солидов больше, чем за остальные, ибо он необходим для стрельбы из лука.
Конечно, та целесообразность, которую хотел внести в эту норму законодатель, меркнет в наших глазах перед предполагаемыми формами его нарушения. Но это опять таки один из первых шагов к появлению в дальнейшем рационального западного права в его современном варианте. Со временем в большинстве западных обществ получают распространение исправительные практики контроля над преступностью. Создаются первые тюрьмы, в последствии развившиеся в пенитенциарные системы.
Лондонская тюрьма «Флит»
В XII веке в Лондоне были построены две тюрьмы, само упоминание о которых вселяло ужас в сердца не только уголовников, но и должников… Возведенная 1130 года, тюрьма «Флит» еще с той поры славилась коррупцией. Пост хранителя переходил по наследству и сохранялся за одной из семей свыше трехсот пятидесяти лет.
В средние века во «Флите» томились люди, заключенные в тюрьму по религиозным мотивам — нередко подобных преступников клеймили раскаленным железом, увечили им ноздри и отрезали уши. Тюремные пыточные инструменты включали в себя тиски для пальцев и железный ошейник, вызывающий у несчастных смертельное удушье.
Тюрьма всегда являлась желанной целью для бунтовщиков и революционеров. В минувшие века «Флит» сжигали до тла и отстраивали заново три раза. Условия в ней были столь плачевны, что судя по свидетельству Мозеса Пита, относящемуся к последнему десятилетию XVII века, «Вшей можно было снимать прямо с одежды теснящихся в камере десятков заключенных».
Для наказаний применялась и темница, называвшаяся «сейфом». В этой камере из неоштукатуренного кирпича не было ни камина, ни печи, а свет проникал лишь через щель над дверью. Темница была сырой и зловонной и, как правило, располагалась вблизи горы, свозимых со всей тюрьмы в одно место нечистот. Обычно в «сейфе» находились наряду с живыми и покойники, ожидающие захоронения.
В 1729 году тогдашнего начальника тюрьмы судили за убийство после того, как шестеро заключенных погибли в результате нечеловеческих условий, но в результате его оправдали. Тюрьму «Флит» снесли в 1846 году.
Российские тюрьмы прошлого века
К концу XIX века в России насчитывалось 895 тюрем. По данным на 1 января 1900 года, в них содержалось 90 141 человек.
Англичанин Венинг осмотрел петербургские, московские и тверские тюрьмы в 1819 году. Вот его впечатления: «…Две низменные комнаты были сыры и нездоровы; в первой готовили пищу и помещались женщины, которые хотя и были отгорожены, о на виду всех прохожих; ни кроватей, ни постелей в них не было, а спали женщины на настланных досках; в другой комнате было 26 мужчин и 4 мальчика, из них трое мужчин было в деревянных колодках; в этой комнате содержалось и до 100 человек, которым негде было прилечь ни днем, ни ночью. Комната для колодников высшего сословия находилась почти в земле; попасть в нее можно было через лужу, комната эта должна порождать болезни и преждевременную смерть».