Порка в семье рассказы

Завтра Катя проснулась рано утром, что бы успеть сделать все дела по дому. Обычно семья делит обязанности поровну, но не в этот раз. Дело в том, что Катя не давно получила, двойку по контрольной. За это отец её здорово выпорол, и сегодня порка должна была продолжиться, так же, ей надо полностью убраться дома, и помыть всю посуду. В общем, планы были грандиозные.

Когда Катя, практически закончила уборку, проснулась остальная семья.По скольку был выходной,а если быть точнее воскресенье.

Отец предложил всей семьёй сходить в кафе, конечно все согласились Кто откажется от такого предложения? Но, когда Катя до делала все дела по дому, и помыла посуду. Отец ей напомнил, про порку расчёской. Катя знала, что это очень больно, как то она пробовала расчёску на своей попе, ощущения не из приятных. По словам Кати Это на ровне с пряжкой, может даже ещё больнее. Но её успокаивали мысли о том, что бить будут её сестра, и 2 брата. Они дружная семья, они бы не стали её сильно бить. Как только она об этом подумала она услышала голос отца:

-Дети, минуточку внимания!

Все начали слушать отца, было интересно, что он скажет -Я думаю, что когда раньше вы получали 2, особенно по контрольным. У вам было не достаточно сильное наказание, Вот чёрт! Подумала Катя, кажется я влипла по полной.

-Так вот, я говорю про то что вы смегчали друг другу наказание.Теперь вы должны бить расчёской только в полную силу.

-Ну мои братья и сестра,меня не предадут. Только сделают вид что бьют сильно, на самом деле всё будет хорошо -Когда бью я, всегда остаются красные следы. И если, после того как вы, сделали 20 ударов расчёской, не осталось следов. То тогда вы идёте на порку, только у вас будет 30 ударов розгой.

-Но это не честно!

Выкрикнула Катя, отец обернулся и сказал

-А что,думала что получишь 2и останешься без наказанной ?

-Ну ладно,сейчас будем порку делать,или вечером?

Катя согласилась на сейчас, её братья вынесли на середину комнаты скамейку.

Отец кивком головы, показал Кате что уже пора раздеваться. Она разделась до трусов, и ливчика, первым она сняла ливчик. Уж больно ей не хотелось получать по её красным ягодицам, расчёской, они до сих пор не зажили. По опыту её сестры, следы от розог, заживают примерно неделю. Она страшно боялась расчёски, зная что это очень больно. Её размышления прервал голос отца, -Быстро снимай трусы, и ложись на скамейку! Или получишь ещё 50 розог! Катя очень испугалась, и быстренько выполнила этот приказ Отец подошёл, привязал Катю крепкими верёвками, напомнил детям о том, что будет если они будут слабо пороть.Первой порола Аня, после первого удара Катя вскрикнула, она не ожидала такой боли. На её больших, и так разбухших от розог ягодицах, вспыхнула красная полоса. Потом Аня начала пороть быстро, и на ягодицах появлялись всё новые и новые красные полоски. На кричалась она на этой порке,когда свою задачу выполнили все члены семьи. Отец сказал Кате одеваться, и собираться. Так как они идут в кафе. Выходной прошёл отлично,только было одно не удобство, Кате было больно сидеть, по этому она постоянно ёрзала когда садилась куда либо. Потом они пришли домой,по ужинали и довольные легли спать.

Спустя 2 месяца

Катя как и обычно возвращалась из школы, нечего как говорится,не предвещало, она зашла домой. Пере оделась, и, начала мастурбировать Катя уже как неделю занималась этим, ей это очень нравилось. Дома не кого не было, кроме отца, но Катя была в своей комнате, и всегда, подчеркну всегда, когда к ней хотели зайти. Ей стучали,ото вдруг переодевается или ещё что то, но тут отец как знал, зашёл без стука…

Хочешь увидеть продолжение? Тогда оставь коммент, мне будет очень приятно.

Текст книги «Флагелляция в светской жизни»

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 39 страниц)

Порка на ночь

Это был последний раз, когда меня отшлёпали, хотя моей сестре доставалось ещё много-много раз.

Моя девятилетняя сестра Сьюзи и я жили в соседних комнатах, соединённых дверью. Лето было жарким и влажным, так что дверь мы оставляли открытой, чтобы был хоть какой-нибудь сквозняк.

Нам обоим уже была пора спать, но мы болтали о чем-то, хотя мама велела нам вести себя тихо. Так что когда мы услышали ее шаги вверх по лестнице, было ясно, что мы влипли.

Сначала она зашла в комнату Сьюзи и включила свет. Сьюзи испуганно захныкала, когда мама села на край кровати (который мне был отлично виден через открытую дверь) и стянула с нее одеяло.

Без единого слова мама подняла Сьюзи, уложила её к себе на колени и задрала ее ночнушку намного выше пояса. Из-за жары на Сьюзи больше ничего не было, так что без лишних заминок мама принялась как следует шлёпать Сьюзи.

Я был в пяти метрах и наблюдал за своей ревущей сестрёнкой, за ее маленькими розовеющими ягодицами, трясущимися и пляшущими в такт маминым шлепкам. Но интереснее всего мне было, какое же наказание ожидает меня.

Сьюзи шлёпали по попе, значит, мне предстояло что-то не менее серьёзное, ведь провинились мы с ней в равной мере. Всё же я не думал, что мама меня отшлёпает, потому что так меня не наказывали с возраста Сьюзи.

Когда мама решила, что с Сьюзи довольно, она уложила её, все еще плачущую, обратно в постель и прошла ко мне в комнату. И вдруг велела мне лечь на живот! (Видимо, она решила, что я слишком большой, чтобы лежать у неё на коленях).

порка на кроватиЯ был ошеломлён, но сделал, что велели. Она стянула вниз пижамные штаны, нагнулась над кроватью и отшлёпала меня так же сильно как Сьюзи. Если бы я был в возрасте Сьюзи, от такого наказания подушка была бы вся в слезах, как сейчас у неё. Но в 13 я был достаточно взрослым мальчиком, чтобы не проронить ни звука за всё время.

Когда мама ушла, наказание произвело должный эффект, и мы оба молчали всю ночь. Я лежал и слушал, как всхлипывания Сьюзи затихали и затихали, пока она не заснула. Я не спал. В ягодицах чувствовалась боль, потом она сменилась покалывающими ощущениями.

Через несколько минут и они исчезли, оставив лишь тепло, от которого было приятно. Я вылез из постели и сидел на радиаторе, смотря на ночное небо, а приятное тепло постепенно испарялось, а я хотел, чтобы оно оставалось как можно дольше.

Порка подругой семьи

Когда я был маленьким, родители меня никогда не шлёпали. Они много раз мне грозили, но я тут же начинал вести себя хорошо. А еще я видел, как шлёпали мою сестрёнку, и это было ужасно!

Однажды, когда мне было 12, родителям пришлось уехать из города. Они оставили меня у друга семьи по имени Марджи.

Марджи – одна из самых милых и добрых женщин, которые только бывают. Но я знал, что она шлёпает своих детей, когда они не слушаются. Когда родители оставляли меня, они бегло обсудили с Марджи, что мне позволяется и запрещается делать дома.

Еще они сказали Марджи, что если я буду плохо себя вести, она может делать со мной всё то же, что и со своими детьми, и наказывать, как ей кажется уместным. Я об этом не задумывался, и собирался просто не влипать в неприятности.

Но через день дела пошли на спад. Ее сын Вилли начал хулиганить и бегать по дому, и навязал мне свою шумную игру. Так мы резвились, и в какой-то момент картина упала со стены и стекло, которое её покрывало, разбилось.

Вилли тут же улизнул, а я почему-то так и остался стоять там, понимая, что спрятаться негде. Марджи прибежала в гостиную, посмотрела на картину, затем на меня, и ее лицо стало очень хмурым. Она ни слова не сказала, подошла ко мне, схватила за ухо и повела в другую комнату. Она велела мне ждать её там, у кровати, и сказала, что скоро вернётся.

Марджи вернулась через минуту, и у меня дыхание перехватило, когда я увидел у нее в руке большую щётку для волос. Я попытался ей объяснить, что это Вилли виноват, но язык заплетался, и слова не выговаривались. Взгляд я не мог оторвать от ее щётки.

Она стояла и слушала, скрестив руки на груди и раздражённо постукивая ногой по полу, пока ей не стало очевидно, что никаких дельных оправданий я не произнесу.

Марджи подошла к кровати и села. Она была привлекательная женщина, на ней были обтягивающие джинсы и футболка на лямках. Она подозвала меня к себе и, как только я подошёл, расстегнула на мне джинсы и быстро стянула их вниз. Порка подругой

Я был смертельно унижен тем, что она увидела меня в одних трусах в возрасте 12 лет, но прежде чем я успел опомниться, я уже лежал у неё на коленях, уставившись в пол в десяти сантиметрах от моего носа. И вдруг я почувствовал, что она снимает с меня трусы и холодный воздух обдувает мою голую попу.

Только тогда я осознал, что это мое первое шлёпанье в жизни, и занервничал, смогу я его выдержать или нет. Выбора у меня не было. Без единого слова она принялась шлепать меня по попе щёткой для волос. Я не мог поверить, что это так больно! Я не представлял себе, что вообще бывает так больно! А еще шлепок был такой громкий.

Она начала медленно, ударяя каждый раз по новому участку моей попы, а затем перешла к верхней части бёдер. После тридцати шлепков она стала ударять быстрее и больнее. Я взвизгивал при каждом ударе, а потом, ударов после пятидесяти она стала шлёпать по каждому месту два раза подряд.

К этому моменту я плакал навзрыд и чувствовал себя ужасно из-за того, что плакал как маленький. Наконец, после, наверное, сотни шлепков Марджи остановилась. Она подняла меня на ноги и сказала:

– Джон, тебе может показаться, что я наказала тебя слишком строго, но ты заслужил это. Если ещё когда-нибудь ты провинишься в этом доме, то получишь того же! А теперь марш в комнату и не выходи до ужина.

Я был рад тому, что все закончилось, и быстро ретировался. Часа два я просто лежал на животе, прислушиваясь к боли в нашлёпанной попе. Затем отец Вилли пришёл домой. Я слышал, как Марджи разговаривала с ним о происшествии с картиной.

Я расслышал, что Вилли накажет отец, и очень обрадовался, что мне это не грозит. Позже я был окончательно обрадован, узнав, что фраза “Вилли накажет отец” означала, что Вилли будет выпорот ремнём!

Порка при свидетелях

В большинстве семей, когда я рос, отшлёпать ребенка было самым распространенным способом поддержать дисциплину. Обычно наказания не были особо суровыми. Так что меня регулярно шлёпали и я воспринимал это как естественную часть нормального детства. Конечно, я не получал от этого удовольствия, но никогда и не пытался сопротивляться шлёпанью. Пока не стал тинэйджером.

Когда мне стукнуло 14, я стал воспринимать шлёпанье все с большей и большей неприязнью, так это сильно унижало мое созревающее чувство собственного достоинства, особенно, когда за дело принималась мама.

Каждый раз я качал права, что я слишком большой, чтобы с меня снимать штаны и шлёпать по голой попе щёткой для волос. Я перебрал все возможные аргументы, чтобы убедить ее пересмотреть свои методы.

Я подчеркивал, что наказание по голой попе слишком унизительно с учетом моего физического созревания (мама, я практически мужчина!). Я пытался настоять на «более взрослых» формах дисциплины, или хотя бы чтобы шлёпал меня отец.

К сожалению, этот аргумент отметался тут же; мама отвечала, что именно этот фактор – унижения – они с отцом считали самой эффективной частью шлёпанья. Более того, она говорила, что если я веду себя как маленький, то и шлёпать меня следует как маленького: по голой попе, лёжа у нее на коленях – вне зависимости от моего возраста, зреющего тела и неуместной гордости.

Однажды я неосмотрительно поднял эту тему одним субботним утром, когда мы с мамой были в гостях у маминой подруги миссис Вент. Случилось вот что: мама завела разговор о детях в целом, о том, как сложно их воспитывать, и о том, что отшлёпать ребенка – стопроцентно работающий метод, согласно её опыту.

В скорости разговор дошёл до сравнения методик шлёпанья в наших семьях и до унизительного обсуждения подробного сценария моих наказаний.

Конечно, такая тема для разговора была не внове. В детстве можно было уже привыкнуть к тому, что мама, например, невзначай расскажет кому-нибудь в твоём присутствии, как тебя приучали к горшку. Но этот разговор меня совершенно вывел из себя, и я выпалил что-то дерзкое, чем вызвал гневную перепалку с матерью, а затем, когда миссис Вент вмешалась в разговор – я нагрубил и ей.

К чему это привело? Мама сообщила, что, что бы я ни говорил, я, очевидно, всё ещё веду себя как ребёнок, и заработал себе ещё одно «детское» наказание, которое она не преминет применить, как только мы придём домой. Я, дурачок, заявил, что я уже большой, и не позволю ей это сделать. Тут в спор снова вмешалась миссис Вент.

Она спросила у мамы, зачем ей вдруг понадобилось ждать дома, и если это из-за неё, то маме не стоило беспокоиться: она привычна к виду нашлёпанных голых попок своих дочерей (одиннадцатилетней Тамми и восьмилетней Лизы), и не смутится при виде моей, а если надо – даже поможет!

Мама поблагодарила за её поддержку и сказала, что всё-таки отвезёт меня домой, потому что меня ждёт «свидание со щёткой для волос». Миссис Вент тут же вышла из кухни и через секунду вернулась с большой овальной деревянной щёткой для волос. Она уверила маму, что эта щётка отлично нагревает попы её дочек, причём довольно регулярно, и должна оказаться такой же эффективной с моей. Женщины переглянулись, и мама взяла щётку из рук миссис Вент.

Мама повернулась ко мне и ледяным тоном спросила, что мне больше нравится: тихо вернуться домой и быть отшлёпанным в домашней обстановке или получить по попе прямо там. Со злостью в голосе я ответил: ни то, ни другое, и рванул из кухни.

Минуту спустя я убедился, что в 14 я был еще не такой взрослый, как хотелось бы. Меня схватили и силком уложили к маме на колени, стянули с меня штаны, и мою голую попу мама нещадно шлёпала щёткой для волос миссис Вент.

Хуже того, минуты через четыре, когда я уже забыл, что я якобы взрослый, меня поставили в угол (трусы так и оставались на уровне лодыжек) как малыша, и мама объявила следующую статью моего приговора: мне предстояло выступить «на бис» – получить по голой попе на этот раз от миссис Вент – как только «моя попа немного остынет».

Когда я, ревя, стал угрожать, что буду сопротивляться, мама злым тоном пообещала, что в таком случае я получу ремня от отца, причём не только этим вечером, но и каждым вечером всей следующей недели. Конечно же, я сдался, и через полчаса я открыл для себя то, что Лиза и Тамми так хорошо знали, – что их мама не уступит моей в умении пользоваться щёткой для волос.

Хотя это была последняя моя взбучка от двух женщин сразу, это было не последнее шлёпанье – они продолжались почти до моих 16 лет, хотя и становились всё реже, по мере того как я начинал вести себя взрослее, а не только притворяться взрослым.

Ах, да! Выяснилось, что Лиза и Тамми Вент вернулись домой в самый неподходящий момент и наблюдали оба моих шлёпанья через окно на кухне. А раз они это увидели, то вскоре вся ребятня в округе хохотала над тем, что Скотти, так активно корчащий из себя взрослого, до сих пор получает по голой попе.

И уж конечно в последующие дни я был самым настоящим пай-мальчиком!

Порка ремнём или как меня наказывала мама

Порка мамаЧаще всего мне доставалось просто рукой – два раза или четыре, всегда почему-то четное количество шлепков. А вот для более основательных наказаний мама использовала ремень. Точнее, пять разных ремней. Даже сейчас, спустя много лет, я не спутал бы их ни с какими другими.

Один ремешок был мой собственный – тяжелый и узкий, из черного кожзаменителя. Если мама порола им, бывало очень больно.

Еще два – узкие лакированные пояса от маминых платьев. Один из них был мягким, и наказание им было чисто символическим. Зато другой, тонкий, но, увы, гибкий и тяжелый, по телу хлестал очень чувствительно.

Четвертый ремень тоже принадлежал маме: широкий, кожаный с металлическими украшениями. Мама его считала очень грозным орудием, но только раза два использовала для порки. На самом деле, боль он причинял несильную, больше шума. Разумеется, если бы мне всыпали внешней поверхностью, с металлом, то вмиг разодрали бы всю кожу. Но мама, естественно, порола меня только внутренней стороной, без железяк. Последний ремень вообще использовался только для порки. Его никто не носил, и висел он не с другими ремнями, а в кладовке. Это был старый кожаный ремень с поблекшей пряжкой. Не помню, откуда он взялся.

Если мне случалось серьезно провиниться, мама строго, но спокойно приказывала мне идти с ней. Мы шли в маленькую комнату, где в шкафу висели ремни. И начинался долгий разговор. Не повышая голоса (если меня били, то никогда не кричали), мама выговаривала мне за мою провинность или за лень. Прочитав длинную нотацию, она начинала мне объяснять, что ей-то вовсе не хочется меня наказывать, что ей самой это нелегко, но уже ничего другого не остается, как только выпороть меня. Как правило, помолчав немного, она спрашивала меня, понимаю ли я, что она вынуждена так поступить из-за моего поведения, что иного выхода я ей просто не оставляю. Я реагировал по-разному – когда кивал головой и говорил “угу”, когда просто молчал, когда начинал умолять о прощении.

После этого мама брала меня за руку и вела к шкафу или к кладовке, откуда брала ремень. Иногда же она брала ремень и подходила ко мне сама. Ремень она держала в левой руке. Случалось, что перед поркой мама на час ставила меня в угол и вешала на спинку стула ремень, чтобы я смотрел на него и думал о предстоящей порке. Но чаще она сразу молча подводила меня за руку к софе. Тут были варианты – она или сама снимала с меня штаны, или приказывала мне снять их. Во втором случае предстояло всегда более суровое наказание.

Чаще всего я послушно снимал штаны и говорил: наказывай, только не очень больно. Иногда отказывался, и тогда мама меня обхватывала левой рукой с ремнем, а правой сдергивала штаны, а затем и трусы.

Затем мама говорила, чтобы я лег. Я покорно укладывался на живот, но мама всегда при этом держала меня за плечи, помогая лечь. Потом она задирала мне рубашку с майкой, так что зад становился вовсе голым. Мама складывала ремень вдвое. Пряжкой она не била – пряжкой меня в четырехлетнем возрасте вытянула пару раз бабушка, когда я ее зимой на балконе запер.

Мама левой рукой брала мою правую руку, клала ее на спину пониже лопаток и наваливалась на меня всем своим весом. И порка начиналась.

Первый удар всегда был болезненным. До сих пор помню, как неожиданно вспыхивала в заду жгучая боль, когда ремень опускался с негромким свистом на мои ягодицы, издавая сухой шлепок (или звучный – это зависело от ширины ремня). А потом следовал второй удар, третий. Зад прямо обжигала боль. Где-то после пятого шлепка она уже не отпускала, так и пульсировала, то ослабевая, то вспыхивая с новой силой после удара.

Количество ударов оговаривалось крайне редко. Как правило, мама била без счета. В среднем получалось ударов 5-10. За более серьезные проступки – 20–25. За самые крупные я получал где-то 40–50. Но это было раза два-три, не больше.

Иногда я сразу начинал плакать, иногда умолял о прощении. Случалось, пробовал протестовать. Как правило, после пятого удара я ревмя ревел, извиваясь от боли. Хотя вначале решал сдерживать слезы, и какое-то время старался не вскрикивать. Но потом все равно начинал плакать – скорее от обиды, чем от боли, Но боль брала свое в конце концов. Я начинал дергаться, извиваться всем телом, вихлять наказываемым местом. Мама наваливалась на меня левой рукой еще сильнее, а я ревел, дрыгал ногами, барахтался, высовывал язык, закусывал губы и начинал отчаянно верещать при каждом ударе: ой, не буду, ой, больно, ой, прости, не надо больше! И называл маму мамулей, мамулечкой, мамусей, перебирая все возможные ласковые обращения к ней.

А мама наносила мерные удары, стараясь, чтобы для меня они были как можно чувствительнее. Часто она монотонно приговаривала: Ага, что, больно? Больно? А так – больно? А вот так? А так? Будешь мать слушать? Будешь? Будешь?

Потом неожиданно мама меня отпускала и говорила, чтобы я вставал и одевался. Повесив ремень на место, она вела меня в ванную и помогала умыться. Потом я должен был просить у мамы прощения и обещать исправиться. Обычно я так и делал.

Примерно неделю после порки мы жили душа в душу с мамой. Она на меня не повышала голос, не ругала, всегда прощала мелкие проступки.

Порка секретарши

Место для званого вечера было выбрано хоть и просторное, но очень уютное. Свечи, полумрак, редкие торшеры создают островки тепла. На столах – легкая закуска, шампанское. Почему-то в этот раз был выбран скорее американский стиль праздника – шведский стол, и возможность для гостей разбиться на небольшие группки.

Грета тщательно готовилась к первому корпоративному празднику на новом рабочем месте. Да еще и с холостым, вроде как, начальником. Короткое бежевое платье, светлые туфли, удачно подчеркивающие стройные ноги черные чулки. В отличие от большинства немок, она обладала довольно миниатюрным телосложением, симпатичным личиком и рыжей копной волос. Обозрев себя в зеркало, она пришла в восторг, хотя сторонний наблюдатель счел бы ее внешний вид несколько безвкусным и несколько вульгарным. Взгляды мужчин на улице, прилипавшие к ногам, только добавили ей уверенности в себе. Грета, как многие немецкие женщины, была неплохо образованна, амбициозна, однако ее амбиции были однобоки – она хотела вести праздную жизнь домохозяйки, и желательно не слишком при этом напрягаться. Собственно, именно это и заставило ее устроиться в крупную английскую фирму секретаршей – немецкие зажиточные бюргеры все как один прижимисты, и о служанке, которая возьмет на себя тяжелые работы по дому, можно даже не мечтать.

Девушка взяла бокал шампанского и присела на подлокотник кресла, кокетливо демонстрируя длинные ноги. Дичь, на которую она охотилась, пока отсутствовала… Впрочем, она не скучала, посылая обворожительные улыбки проходящим мимо сотрудникам. Сотрудники, в зависимости от возраста и статуса, либо мило краснели, либо одобрительно пробегали взглядом по округлым коленкам, однако ни один не подошел начать разговор. Наконец дверь в очередной раз отворилась, и все празднующие потянулись почтительно здороваться с начальством. Начальство, настоящий английский джентльмен средних лет, вел под руку женщину в красном.

Поздоровавшись со всеми, Ричард, директор, представил свою спутницу:

– Прошу любить и жаловать – Мэри!

Грета насторожилась. Продолжения вроде «она моя супруга» не последовало, да и Мэри сразу отделилась от спутника, однако подозрительность не проходила. Впрочем… да что она может, сушеная английская вобла? Девушка мельком посмотрелась в темное стекло, облизнула губки и двинулась в атаку на дальний угол комнаты, где Ричард что-то бурно обсуждал с замом по развитию. Подхватив по пути два бокала пунша, она приблизилась к Ричарду и мурлыкающим голосом произнесла:

– Сэр, вы так напряжены… Не угодно ли вам немного расслабится и выпить глоток пунша.

Зам, наблюдающий эту сцену, незаметно покосился на директора. Тот еле заметно кивнул, и менеджер перешел в следующую группку общающихся, оставив начальство наедине с секретаршей.

Грета не заметила переглядываний, томно строя глазки Ричарду, но обрадовалась исчезновению мешавшего сотрудника. Ее не насторожило даже то, что больше никто из празднующих не стал подходить к шефу, а девушки из других отделов о чем-то тихо зашушукались и захихикали. Она стреляла глазками, аккуратно обнажала все большую поверхность бедер и была уверена в успехе – глаза Ричарда уже блестели в теплом желтом свете. Ничего не значащий разговор о погоде и работе перешел на природу, и Ричард предложил пройтись по особняку. Грета уже мысленно отдавала приказы служанке в собственном особняке…

Пройдясь по коридору, директор свернул в одну из комнат. Обстановка была простая – кровать, шкаф, да пару стульев с высокой спинкой. Секретарша сверкнула глазками, грациозно опустилась на кровать… Но тут дверь распахнулась, впустив Мэри. Замок защелкнулся…

Грета вскочила, победно поглядывая на соперницу. Однако Ричард не высказал ни малейшей растерянности, лишь насмешливо поглядывал на свою секретаршу. Смешная девчонка… Неплохая, но молодая и глупая. Неужели она не понимает, что не первая такая умная на его пути? Он взглянул на Мэри, в очередной раз восхитившись ее точеной фигурой, обрисованной длинным платьем, ее уверенностью в себе, ее яркой внешностью, позволяющей носить золотые украшения и не казаться вульгарной – Мэри была настоящей леди. Холодной, уверенной, величественной…

– Дорогая, твой черед. Очередная секретарша, ее зовут Грета. Прошу любить и жаловать…

Добавил:

– Но не жалеть!

Мэри присела на стул и насмешливо посмотрела на онемевшую от возмущения и все еще ничего не понимающую девушку.

Директор подошел к Грете и вдруг ловким движением отправил на колени Мэри. Скомандовал:

– Лежать! Теперь слушай – мне нужна сотрудница, которая будет работать, а не направлять все свои силы на кокетство, ясно тебе? Не ты первая, красавица, к сожалению, моя предыдущая вразумленная секретарша ушла в декрет. Мэри, дорогая, вправь ей мозги.

Холодно улыбаясь, леди в красном потянула на себя подол платья, обнажая подвязки и белые трусы. Грета все еще не верила… Она попыталась злобно ощериться на Мэри, надеясь, что охмуренный ею Ричард вступится за нее и выгонит эту треску вон, но… Тот пригвоздил ее тяжелым взглядом к ненавистным коленям и сообщил:

– Или мы вправляем тебе мозги на место сейчас, дорогуша, или ты уволена.

И вышел.

Мэри спокойно произнесла:

– Ну что, юная леди, у вас есть выбор. Или вы хотите сохранить свое место, и тогда лежите спокойно сейчас, или можете брать расчет.

Грета, скрипнув зубами, промолчала, однако не дернулась.

– Что ж… Думаю, вам нелишне будет узнать, чем отличается немецкое воспитание от английской дисциплины.

Мэри спокойно спустила с девушки трусы, и первый шлепок опустился на зад воспитываемой. Секретарша не дернулась, дав себе слово достойно перенести происходящее и хотя бы так досадить этой грымзе. Правда, ее никогда не шлепали… Но первый шлепок, хоть и был достаточно сильным, был вполне терпимым.

Мэри методично продолжала, сопровождая свои слова резкими шлепками:

– Запомните, леди, в ваши обязанности не входит кокетство с начальством. Вы должны уметь следить за собой. Вы должны уметь сохранять достоинство. Вы должны научиться думать, прежде чем что-либо делать…

Грета уже на втором предложении не удержалась и недоуменно дернулась – оказывается, если не останавливаться, ладонью можно причинить значительные… неудобства заду. К пятому предложению она уже вовсю пыталась увести ягодицы в сторону от карающей руки. Вскакивать она решалась, боясь потерять работу, а когда девушка, не выдержав, попыталась прикрыться правой рукой, Мэри поймала ее за запястье и надежно зафиксировала руку на пояснице. «Вот гадина!» – бродили злобные мысли в рыжей голове. «А сама то как в люди выбралась??!»

Почувствовав, видимо, что воспитуемая не раскаялась, Мэри протянула руку к столу и взяла лежавшую там деревянную расческу.

– А теперь, дорогая, начнем серьезный разговор.

Первый удар впечатался в уже розовые ягодицы. Грета ойкнула от удивления, но попыталась сразу прикусить язычок.

– Запомните, юная леди, что черные чулки или колготки не могут считаться нормальной офисной одеждой. К сожалению, у вас не смогли воспитать вкус в детстве, но я постараюсь это исправить.

Грета уже не только виляла попой, но и хныкала в голос. Мерная речь воспитательницы наконец начала проникать не только в уши, но и в мозг. Уже не думая об оскорблениях, она даже против воли запоминала советы относительно своего внешнего вида и поведения, впечатываемые в ее зад при помощи безобидной вроде бы расчески. Поток хныканий и ойканий перекрывал спокойный голос:

– И наконец, повторяю еще раз для закрепления – учитесь вести себя с достоинством и не надеяться на то, что вы сядете богатому мужу на шею, юная леди!

Расческа пулеметной очередью прошлась по обеим ягодицам поочередно. Грета завыла, забилась, однако строгая воспитательница без труда ее удержала. Орудие наказания вновь увесисто впечаталось в горячий зад.

– Ай! Простите! Простите пожалуйста, я больше не будуууу!

Немка, заливаясь слезами, не сразу сообразила, что шлепки больше не терзают ее измученное седалище. Мэри подняла ее с колен:

Вставайте, дорогая. Надеюсь, вы запомнили урок и станете хорошей работницей. Приведите себя в порядок, здесь рядом есть ванная. И еще… учтите, практически все сотрудницы данной фирмы прошли через подобное.

Грета отпустила наказанное место и остолбенела.

* * *

Через три года молодая успешная сотрудница одной известной английской компании в Германии прощалась с коллегами – ее повысили и перевели в другой филиал. На выходе из офиса ее ждал симпатичный молодой человек. Она счастливо улыбнулась, и чуть искоса посмотрела на входящую в здание девушку в неприлично короткой юбке – Ричард опять искал секретаршу… Грета сочувственно посмотрела вслед девушке, но промолчала – без того урока она вряд ли бы достигла того, что у нее уже было. Однако рука машинально потерла зад…