Опущенный часть 1 рассказ

Меня зовут Макс, мне уже двадцать семь лет, я женат, но детей нет. Потому что живём мы с женой пока что у моей мамы, своей квартиры не имеем. А без жилья, какие могут быть дети? Но дело даже не в этом… Просто с некоторых пор меня перестала удовлетворять жена. Вернее, это я перестал её удовлетворять. Ольге постоянно хочется ещё и ещё, а мне хочется спать. Член стоит вяло, пока засуну — вообще падает. Нужно долго дрочить, прежде чем он встанет опять. Чтобы поднялся, приходится прибегать к дополнительному стимулированию яичек и ануса. Мне нравится, когда жена засовывает мне в очко свой пальчик.

Потенция моя враз повышается, а эрекция становится просто сумасшедшая. Я, голый, нанизываю попку на её пальчик и просто улетаю от острого кайфа. Правой рукой продолжаю дрочить свой небольшой, всего каких-нибудь сантиметров тринадцать, член. Мне уже не хочется её трахать… Хочется, чтобы она трахала меня. Я прошу, просто умоляю её засовывать палец как можно глубже, а лучше всего — два пальца! Когда кончаю, чуть не плачу в глубокой истерике от удовольствия, верчу попой, издаю громкие, пронзительные, эротические стоны.

— Макс, да тебе мужика надо! Ты как женщина, — удивляется Ольга. — Хочешь, чтобы тебя в жопу выебали?

— Хочу, Оленька, — в экстазе, страстно шепчу я и с наслаждением облизываю её палец, который она вытащила из моей попы. — Найди мне, пожалуйста, мужчину!

— И ты ему дашь?

— Дам, Оленька, — согласно киваю я.

— А если тебя заставят сосать? — вкрадчиво задаёт вопрос Ольга. — Имей в виду: мужики любят, когда женщины делают им минет.

— И я сделаю, — говорю с содроганием я, представив эту соблазнительную картину. — Я же лижу твою «киску», милая, — буду сосать у мужчин.

— И что мы будем потом с тобой делать? Две бабы в постели… — смеётся Ольга, но по голосу вижу, что её подобная перспектива сильно заводит.

— Будем жить как две лесбиянки, — отвечаю на полном серьёзе я. Мне тоже обалденно нравится придуманная сексуальная игра. От необычных слов член встал без всякого принуждения. Жена удивилась.

— У тебя сегодня просто — стоячка, как никогда… Неужели так сильно мужика хочешь?

— Хочу! Даже во сне снится, как меня ебут.

— Ну, выеби пока меня, — ложится под меня Ольга, широко разбрасывая в стороны красивые голые ноги. Я начинаю её темпераментно трахать и через несколько минут обильно изливаюсь в неё. Пизда у неё скользкая, мокрая и горячая. Она кричит подо мной, не боясь, что услышит в соседней комнате моя мама, больно кусает мои губы своими острыми зубками. Мы сливаемся с ней в долгом, сексуальном засосе. Мне кажется, что я сосу её большие половые губы: они такие же мягкие и солоноватые на вкус, отдающие слегка рыбой… Я ещё не пробовал других женщин, тем более не лизал у них, и не могу сказать, чем пахнут их влагалища. Но запах и вкус Ольгиной пизды мне хорошо знаком, их я не спутаю ни с чем…

Жена всё чаще заставляет меня лизать у неё, и всё реже даёт ебать. В то же время всё чаще приезжает поздно с работы: весёлая, возбуждённая, — под шофе! Изо рта у неё сладко пахнет дорогими винами, ликёрами, коньяком и… спермой. Свежей мужской сдрочкой воняет и влажная, не мытая пизда, которую она позволяет мне долго и старательно вылизывать, сняв перед этим и бросив на пол маленькие мокрые стринги. Когда она не видит, ночью я подбираю их и нюхаю: они тоже воняют мужской спермой и её выделениями. Я понимаю, что Ольга изменяет мне с другим мужиком: я облизываю её горячую пизду, в которую только что кто-то совал свой вставший, большой, жилистый хуй и бурно кончал туда… И вытирал об её трусишки мокрую от клейкой спермы залупу, а Ольга, не подмывшись, так и надевала стринги на текущую, всё ещё возбуждённую, слегка вспухшую пизду. А может, и подмыться было негде: её, к примеру, трахали прямо в машине — на природе. Она лежала, голая, на заднем сиденье, расставив широко ножки, чтобы партнёру удобнее было вгонять в неё свой вздыбленный, выскальзывающий из кожи от невыносимой стоячки, красный, разгорячённый член.

От всех этих мыслей и соблазнительных сексуальных картин у меня сладко заныло в паху и невыносимо остро зачесалось в жопе… прямо там, в дырке, туго затянутой морским узелком ануса. Очко у меня ещё никем не тронутое, как я бы того хотел, — с трудом можно просунуть даже палец. И я с приятным содроганием представляю, как бы в него проникал огромный мужской член: длинный, как палка колбасы и очень толстый — такого у меня не будет никогда… Но мне это, в принципе, и не надо — жено-мужчине: меня вполне удовлетворила бы пассивная роль. Но сам я найти себе никого не могу, а Ольга, хоть и пообещала, но отчего-то медлит, никого не приводит домой. Хотя всё понятно, почему медлит: мама! Не приведёт же она в квартиру мужика при моей маме. Вот если бы её не было дома.

Мама у меня ещё вполне молодая: ей всего сорок пять. Женщина в полном соку: так сказать, — ягодка опять… Живём мы без отца, и ей временами приходится куда-то отлучаться по своим женским делам… Естественно — по каким… С ночёвкой, как правило… Она уже долго никуда на ночь не уезжала, и мы с Ольгой ждали этого момента с глубоким внутренним нетерпением. Ясно, по какой причине: и я, и она желали одного…

Мама обычно предупреждала нас заранее, что не будет ночевать дома. Так случилось и в этот раз. Наконец-то случилось! Уходя на работу, с утра мама сказала нам с Ольгой, чтобы мы сегодня без неё не скучали, вели себя хорошо, не «баловались»: она уезжает в небольшую «командировку», на областную конференцию учителей в какой-то подмосковный город… Завтра или послезавтра вернётся. «Чао, детки!»

Ура! Мы на сегодня, а может, и на завтра — совершенно свободны! Вау! Это круто!

Я тут же, после ухода мамы, намекнул жене об её давнем обещании…

— Макс, ты действительно сам хочешь этого? — предупредила меня напоследок жена.

— Очень хочу, милая! Приведи, пожалуйста, мне мужчину, — умоляюще попросил я, и чуть не стал на колени от страшного избытка чувств. Мне захотелось дрочить прямо здесь, в коридоре, пока она ещё не вышла из квартиры, хлопнув дверью.

— Но ты ведь ещё ни с кем, никогда?..

— Ни с кем и никогда… Но очень хочу! Приведи мне сегодня твоего ёбаря — пусть он лишит меня «девственности»!

— Макс, ты в самом деле — как баба! — удивилась Ольга, будто впервые узнала об этой моей особенности. — Где были мои глаза раньше, до свадьбы? Вышла замуж за… «женщину»!

— За «девушку», — поправил я. Не удержался, упал перед ней на колени, нырнул головой под коротенькую юбочку и стал стаскивать с её крутых, широких бёдер «прилипшие» к телу, тугие красные стринги.

— Макс, не лезь! Некогда, на работу опаздываю, — оттолкнула меня Ольга. Слегка шлёпнула ладошкой по щеке.

— Оленька, дай полизать! Я не дождусь до вечера, умру, — жалобно попросил я.

— Ничего, не умрёшь. Никто от этого ещё не умирал, — лукаво засмеялась она. — В крайнем случае, трахнешь кого-нибудь на работе. Есть ведь какая-нибудь мочалка мне на замену?

— Нету, Оленька, ты что… — испугался я. —

На тему тюрьма опущенные рассказы существует много лжи и фантазий. На самом деле о том, как опускают в тюрьме, знать всем, кто попадет в зону, не нужно. Да, время от времени приходится слышать о том, что парня опустили в тюрьме или что мужика опускают в тюрьме. Но подобное происходит настолько редко, что внимания не заслуживает.

Но поскольку без истории том, как именно и кого опускают в тюрьме не обойтись, продолжу начатую тему, рассказав именно об этом.

Как опускают в тюрьме

Наиболее удачным игроком среди мужиков, был Коля – «Совок». В своем кругу ему не было равных. Его соперники быстро «просекли» талант Совка и перестали садиться с ним за карточный стол. К тому времени, он умудрился неплохо заработать на своих друзьях по несчастью. Большинство должников, расплачивались передачами от родственников. Совок курил самые дорогие сигареты. В счет долга, его кредиторы ходили вместо него в наряды.
Совок по своей натуре был настоящим игроком. Такие не могут спокойно смотреть и не участвовать в игре. Блатные, с удовольствием приняли его в свой игровой круг. А ведь до этого точно такого же парня опустили в тюрьме, начав именно с «дружеской игры».
По началу, Совку очень везло. Он выиграл приличную сумму. Скорее всего, это было подстроено. Совок заглотил наживку, брошенную ему опытными шулерами. Следующая игра стала для него роковой. Блатные не играли на всякую ерунду. Кроме денег, в качестве средств платежа, использовалась водка и наркотики.

За несколько часов ночной игры, проходившей в каптерке, Совок проиграл огромную сумму денег. В игре верховодил известный авторитет «Локоть». Именно он определил недельный срок для возвращения карточного дога. Естественно, Совок не смог за неделю достать деньги. В этих вопросах, на зоне не шутят. Ни какие отговорки не катят.

Через несколько дней, после окончания срока уплаты, и по зоне пошел слух — парня опустили в тюрьме!!! – а точнее Совка «опустили». Об этом узнала вся зона. Зеки сразу изменили к нему свое отношение. С ним перестали здороваться и садиться рядом за стол в столовой. Наиболее отъявленный подонки, делали его жизнь еще ужасней. На Совка выливали помои, ему ставили подножки, плевали ему в спину.

От такого морального и физического пресса, может сломаться любой. И так всегда — мужика опускают в тюрьме и он ломается, превращаясь или в чухана или кончая с собой, или становясь общей проституткой.

Но не это произошло с несчастливым игроком. Ночью, заточкой, он перерезал горло трем блатным, опустившим его. Той же заточкой, Совок вскрыл себе вены на обеих руках.
В колонию приехала многочисленная комиссия из управления исполнения наказаний. Нашли «крайних». Наказали. Уехали. Начальник колонии получил служебное несоответствие. Кум отделался строгим выговором. После этого случая, работники колонии не давали возможности спокойно играть в карты, как это было раньше. Теперь, игроков ожидало ПКТ (помещение камерного типа), куда на перевоспитание, направляли отъявленных нарушителей дисциплины. А вот тех, кто мужика опускают в тюрьме, не тронули.

Расскажу подробнее о том, как опускают в тюрьме:

1. Вначале жертве самой предлагают отдаться.
2. Если она отказывается, ее избивают.
3. Побои могут даться неделями.
4. Если и после этого жертва не ломается, ее насилуют. Причем делать это могут десятки человек.

После чего тот, кого опустили в тюрьме, превращается в инвалида на всю жизнь. А иногда и умирает, так как опускать могут и черенком от лопаты, и даже бутылкой.
Потому не понимаю тех, кому интересны тюрьма опущенные рассказы очевидца, поскольку на самом деле они ужасны.

— — —

Шло время. Освободившийся, по истечению своего сроказаключения мой бригадир, любезно рекомендовал меня на свое место. Я стал бугром. Теперь дорога к условно-досрочному освобождению была открыта.

В одну из ночей, вся зона была построена на плацу. Там же находились все офицеры. Начальник оперчасти объявил, что двое заключенных, несколько часов назад, совершили побег. На их поиски были брошены охрана колонии и местная милиция. Мы стояли на плацу, при морозе десять градусов, до самого утра. Приехавший на УАЗике начальник местной милиции, сообщил радостную для всех весть. Бежавшие пойманы.

На том же плацу нас собрали после обеда. Двое, грязных, избитых беглеца стояли посредине плаца. Каждому оставалось отсидеть меньше года. Что их толкнуло на побег, я так и не узнал. Одно было ясно, что они существенно продлили свой срок. Начальник колонии долго разглагольствовал о доверии и порядочности. В завершение своей речи, он отправил двух беглецов в ПКТ.

Позже, я узнал, что у одного из караульных солдат, в ту ночь было день рождение. Двое зеков, заметили, что дежуривший на вышке, и наблюдавший за «прострельным коридором» (запретная часть, расположенная между двумя колючими заграждениями) спит. Наверное, именно это стало соблазном побега. Говорили, что этому солдату, тоже «впаяли» несколько лет.

Помимо скучных однообразных будней, на зоне бывают приятные моменты. Это свидания с родными. Моя мама поселилась в гостинице городка, рядом с которым находилась колония. За хорошее поведение и потому что я был бригадиром, мне разрешили переночевать ночь в гостинице. Той ночью, я ток и не смог заснуть. Близость свободы, от которой меня отделяли несколько месяцев, слишком остро ощущалась и давила на мозги. Утром, к разводу, я вернулся в общий строй заключенных.

Через несколько недель, я узнал неприятную для себя новость. Мой благодетель и гарант спокойствия «Треф», был переведен на другую зону. Такими переводами, администрация колонии пыталась ослабить власть блатных на зоне. Может оно и правильно, но мне это было «не в масть». Я вспомнил об обиженном мною в первый вечер знакомства с Трефом – Упыре. Я не забыл тот недобрый взгляд, которым он меня одарил после нашего спарринга.

К сожалению, моим опасениям, суждено было сбыться. Уже на следующий день, после отъезда с нашей зоны Трефа, мое рабочее место посетила представительная делегация блатных во главе с упырем. Они дали понять, что прописываться на зоне, ни когда не поздно. Я понял, что у меня предстоит веселая ночь. Тяжесть моего положения осложнялось предстоящей комиссией по досрочному освобождению. Если у меня будет хоть одно нарушение, «досрочник» не утвердят.
Решение пришло само собой. Я обмотал левую ногу курткой спецодежды, выпил стакан водки, и сильно ударил себя по ноге тяжелой трубой. Адская боль, пронзила мое тело. Двое зеков принесли меня в санчасть. Врач сразу определил перелом ноги. Рентген подтвердил его диагноз. Я надолго обосновался в тюремной «больничке». Здесь, достать меня блатным будет значительно труднее.

В тепличных условиях больнички (уж тут не можно забыть о том, как опускают в тюрьме) , я провалялся около месяца. За это время, на нашей зоне произошли разительные перемены. Новый начальник колонии, решил превратить учреждение в «красную зону». Это означало полное и беспрекословное подчинение заключенными администрации. Началась настоящая мясорубка, в жерновах которой пострадали многие блатные, не приемлющие такого положения вещей. Среди них оказался и упырь. Во время беспорядков, он был смертельно ранен бойцом спецназа, вызванного для наведения порядка. Упырь скончался в соседней с моей палатой.
Наконец-то наступил день заседания комиссии по досрочному освобождению. Несколько человек, долго изучали мое дело. У меня бешено колотилось сердце. Председатель комиссии, протянул мне руку. Свобода. На следующий день, со справкой об условно-досрочном освобождении, я вышел из дверей КПП. Воздух свободы пьянил и дурманил. Единственной здравой мыслью, было желание ни когда сюда не возвращаться.

Только в этом случае можно навсегда забыть и все ужасы зоны, о том, как парня опустили в тюрьме или о том, как мужика опускают на зоне…

Антон Мухачёв «Флай» сидел на тюрьме 9 лет с 2009 по 2018 гг. По обвинению в мошенничестве и в создании террористической организации русских националистов «Северное братство». По выходе из тюрьмы Антон стал писать рассказы про тюремное житьё-бытьё.

Ранее я уже постил его рассказ «Лошадиная доза», как лошадь использовали, чтобы доставлять наркотики на территорию колонии.

Недавно вышла его книга «Запрещённые люди».

Этот новый цикл рассказов носит название «Партизанщина».
Часть 1. Лефортовские метки

https://www.facebook.com/tonyfly2018/posts/625176441807864
https://proza.ru/2021/10/18/634
https://www.ridus.ru/news/364532
Сопротивление Системе началось с первых минут штурма. Без огнестрельного оружия, но с изощрённым стёбом.

Язык в замочную скважину, неспешное форматирование всех носителей информации, нарды с любимой во время выпиливания двери, издевательство над операми, следователями и их начальством все последующие годы. И, конечно же, таинственные знаки в Лефортово.

Старый Лефортовский изолятор содержался в образцовой чистоте. Ковровые дорожки перед камерами чистились, стены красились, то один, то другой тюремный корпус закрывался на ремонт. Все попытки арестантов процарапать какое-нибудь послание на железных дверях прогулочных двориков пресекались, а надписи мгновенно затирались неизвестными уборщиками. Администрация боролась с любыми попытками наладить межкамерную связь, и стоило кому-то из сидельцев постучать в стену камеры, как тут же прибегали «товарищи начальники» и громко ругались. Порча стен надписями считалась в Лефортово серьёзным дисциплинарным нарушением.

Пират, с кем я соседствовал уже второй месяц, предложил рисовать на стенах метки, особые значки вместо подписей. Так мы будем передавать друг другу приветы, когда нас расселят, объяснил он. И лишний раз «укусим» соглядатаев, добавил я.

Мы запаслись маленькими огрызками карандашей и стали в неприметных местах оставлять каждый свои знаки. А на следующий день или через неделю мы выискивали их в «шубе» на стенах прогулочных двориков, в лифте, на котором нас возили на прогулку, на металлических косяках множества дверей и радовались, если видели свою метку по соседству с чужой. Сокамерник рисовал вопросительный знак, а я молнию. Когда нас расселили, то мы ещё долго продолжали передавать друг другу знакомые приветы и, конечно же, учили новых сокамерников занимательной игре.

Всего через полгода в прогулочных двориках, на стенах в коридорах и потолке лефортовской бани то появлялись, то исчезали десятки опознавательных значков. Арестанты с удовольствием метили территорию, охранники ругались, обыскивали идущих на прогулку, писали докладные, приходили на разборки, но символы в Лефортово не исчезали – они множились. Особым шиком было поставить метку во время конвоирования, где-нибудь на самом видном месте, чуть ли не у пульта дежурного по смене.

Дело дошло до лозунгов: во время прогулки мы высчитывали время обхода конвоира над двориками, и каждые десять секунд я взлетал на спину сокамерника, чтобы как можно выше, под самыми ногами вертухая, буква за буквой, оставить после себя: «Свободу политзаключённым!» прямо в самом центре знаменитой политической тюрьмы.
С таких мелочей я учился партизанить.

Следующим шагом было налаживание связи с волей. В первую очередь для публикации едких статей в Живом Журнале, и только затем с новостями о жизни в моём новом параллельном мире. После выхода особо издевательских заметок меня колотили в коридорах следственного управления, перерывали записи в камере и обыскивали при походах к адвокату. Но потоки информации не иссякали, я постоянно изыскивал способ передать записки, и в письмах мне сообщали, что на воле меня читают и требуют ещё. Так я учился писать, а чуть позже учился писать шифром и мелким почерком.

Когда через пару лет, уже осуждённый, я на пересылке познакомился с блатным миром, то тут-то тюремный университет и открыл мне свои двери к познанию сопротивления «красной Системе». Методы её обмана были отточены. Тайники для запрещённых предметов, маленькие запаянные в целлофан записки внутри себя, отладка канатных «дорог» к соседям, вбросы «запретов» через локальные зоны централа, нелегальные свидания и новые рассказы о параллельном мире, что «выгонялись» за забор толстыми тетрадями.

Бывалые «столыпинские» этапники учили «первоходов» прятать симкарты с опасными лезвиями, договариваться за сигареты с конвоем и стойко терпеть дорожные неудобства. Днём на регулярных обысках у меня тренировалась эмоциональная выдержка, а ночью память — дорожные приключения скрупулёзно записывались обломком грифеля на туалетной бумаге. Киров поделился опытом голодовок, а Тюмень — умением шифровать речь при общении с соседом по изолятору.

Два года в «чёрном» лагере не прошли зря. Благодаря необходимости постоянно договариваться с окружающими меня психопатами, как в робе, так и в погонах о нормальном с ними сосуществовании, у меня выработался навык невероятной дипломатии. Днём я играл роль послушного зека для администрации и порядочного арестанта для блатных, а ночью писал, фотографировал и отправлял на волю через мобильный интернет новые рассказы. После публикации одного из них в литературном журнале, я «выйграл» билет в сибирский «зомбилэнд», куда меня отправили первым же попутным этапом на перевоспитание.

Я и не подозревал, как неожиданно скоро все полученные мною знания пригодятся в полной мере. И, первым делом, не обращать внимание на побои и унижения сразу по прибытию в «краснознамённый» лагерь. Сохранив холодный ум и развеяв панику, я старательно всё запоминал и ежеминутно просчитывал варианты. Где надо — склонял голову и выполнял указание, а где — говорил чёткое «нет» и объяснял, что оно неизменно и навсегда.

Сохранять спокойствие среди коллективного страха я учился на ходу. Боялся вместе со всеми, но, в то же время, наблюдал и постоянно выискивал возможность обмануть Систему. Как долго не ходить в туалет, чтобы сохранить «запрет», проглоченный накануне. Как обмануть соглядатаев, чтобы помыть руки после туалета. Как не вестись на уговоры и не остаться работать в карантине. Как почти раздетым переносить сибирский мороз и полностью раздетым допрос администрации. Всё это отлично закалило меня и настроило на будущую «партизанщину», а вскоре представилась и возможность.
————
Часть 2. Активист
https://www.facebook.com/tonyfly2018/posts/626978121627696
https://proza.ru/2021/10/20/1388
https://www.ridus.ru/news/364819
То, что меня ждёт непростой лагерёк, я понял ещё на этапном централе, моей последней остановкой перед прибытием в ИК-40 г. Кемерово. Сосед по камере, бурят, сидел за столом и аккуратно запаивал в целлофан обломок опасного лезвия. Я, говорит, каждый раз как туда приезжаю – вскрываюсь.

Оказалось, он различными ухищрениями выезжает из лагеря, то в больницу, то на видеосвязь по судебным тяжбам лишь для одного – отдохнуть от «зомбилэнда». Нет там возможности долго оставаться и не сойти с ума, говорил мне сосед. Но чтобы по приезду избежать, как зеки говорят, «прожарки», он режет себе руки. Бурят показал запястья, они все были испещрены белыми параллельными шрамами.

Я пытался расспросить его, что меня там ожидает, но на все вопросы он отвечал одинаково: «Будешь там и увидишь. У всех по-разному». Долго не думая, я попросил у него ещё один обломок лезвия. Удивительно, но он отказал мне. Ты, говорит, не из тех, кто вскрывается. Ты сможешь с ними договориться.

Вечером его увезли, а через день на этап собрался и я. Проглотил в три слоя упакованную симкарту с тысячью рублями на счету, собрал баулы и приготовился к неизведанному.

В «отстойнике», где собирали зеков перед отправкой, какой-то осуждённый всех расспрашивал кто куда едет, и как только слышал, что зек готовится к отправке в местный лагерь, тут же охал и причитал о грядущих ему испытаниях. Пришлось упрекнуть его, что вместо того, чтобы «качнуть духом» и поддержать бедолаг, он «гонит жуть», что конечно не красит порядочного зека. Тишина вернулась, но на душе у меня было хмуро.

В автозаке нас было трое, один из соседей был «возвратчиком», но рассказывать что-то о лагере он отказался наотрез. Потом я узнал почему. На мой вопрос, возможно ли там «пропетлять мужиком» и не перекраситься в активиста, он усмехнулся и ответил: «ну я же пропетлял».

Я готовился к сопротивлению и повторял заученную фразу, чтобы сразу по прибытию сообщить сотрудникам, что «согласно конвенции европейского союза по правам человека, подписанной В.В. Путиным, физические и моральные издевательства приравниваются к пыткам и запрещены на всей территории Российской Федерации». Но сказать хоть пару слов я не успел — как только я выскочил под лай овчарок из автозака, то тут же схлопотал такую затрещину, что все мысли улетучились и я просто бежал сквозь строй, пытаясь увернуться от кулаков и палок.

Нас сфотографировали, досмотрели в небольшой бетонной комнате, раздели догола, все мои вещи приказали сжечь в котельной, я порадовался, что успел «выгнать на волю» записки путешественника и началось… Берцы, боксёрские перчатки, палки и периодическое шипение на ухо с требованием подписать заявление о добровольном сотрудничестве с администрацией.

Попутчик, с кем я ехал в автозаке, на всё согласился быстро, я же нашёл, как мне казалось, отличный довод ничего не подписывать. Статья у меня, говорю, политическая, подписывать ничего не имею права. Возможно, их это удивило, в те годы статья за экстремизм ещё была не так распространена, как нынче, а потому в карантинное отделение меня доставили так ничего и не подписавшим.

В карантине снова крики, берцы, валяние на полу и российский гимн в десятки голосов откуда-то из-за закрытых дверей. Передвижение строго бегом с руками за спиной, высоко поднимая колени и прижатым подбородком к груди. На вопросы отвечать криком, если орёшь сипло – удар, кричать ответ надо звонче. Из-за склонённой головы не сразу замечаешь, что вопросы задаёт не сотрудник, а зек. В туалете около тебя стоит «обиженный» и кричит «быстрее-быстрее», мыть руки запрещено. После приходит фотограф, тоже зек, снимать анфас для будущей бирки, и лицо для снимка долго гримируют, замазывая на лице гематомы.

И всё это время подсовывают бумагу и ручку – пиши заявления о сотрудничестве и о вступлении в Секцию дисциплины и порядка, тогда сможешь помыться и передохнуть. Я политический, отвечаю, таких бумаг на свете быть не может. Экзекуции продолжаются до ночи.

«Отбой» — все зеки карантина обязаны лежать на спине и полностью, по макушку, быть закрытыми простынями. Из-за грязных тел в помещении стоит смрад, активисты ходят между коек и кричат, что если хоть одна вонючка пошевелится, то палка тут же обрушится на его простыню. Чтобы попроситься в туалет, нужно высунуть наружу руку и держать ею поднятой до тех пор, пока к тебе не подойдут, не стукнут и только тогда, быть может, спросят, что надо. Возможно, не подойдут и до утра.

Ко мне карантинные активисты подошли без просьбы, вытащили меня из-под простыни и, голого, затолкнули в кабинет, полный сотрудников администрации. Пока я, вытянутый в струнку, делал доклад – фамилия, имя, статья, срок и так далее, лицо обрабатывали боксёрские перчатки одного из сотрудников, остальные внимательно меня рассматривали, как что-то диковинное. «Ну что, экстремист, почему не хочешь писать заявление?» — спросил один из них, позже оказавшийся замначальника оперотдела. Я снова повторил свой довод о возможной политической карьере и нежелании что-либо подписывать, чтоб не компрометировать ни себя, ни свою будущую партию. Так себе довод, но для них он был нов и удивителен.

У тебя срок ещё почти шесть лет, сказал главный, посмотрев в бумаги. Здесь в зону не выходят те, кто не подписал заявление, а в изоляторе за эти годы ты если и не сдохнешь, то выйдешь точно инвалидом. Какая там может быть политика, ты ходить нормально не сможешь, если только под себя.

Все, кроме меня рассмеялись, сотрудник в боксёрских перчатках расслабиться или отвлечься не давал. Через полчаса дискуссий главный предложил – давай ты подпишешь заявление о сотрудничестве, нам нужен сам факт, а не бумага, а ты потом сможешь заявление порвать. Я подумал, что меня запросто могут обмануть, но согласился. Мне протянули бумагу, продиктовали заявление, которое я подписал, тут же порвал, а кусок бумаги, где была моя подпись, засунул в рот и проглотил. Я подписал, сказал я, как вы и просили, разрешите идти? Они все молча смотрели на меня, даже боксёр больше не бил. Иди, сказал главный, пока свободен.

Свободен я был не долго. Активисты затащили меня в комнату, поставили на колени и наступили сзади на ноги, чтоб я не мог подняться. На маленькой скамейке передо мной лежали кем-то уже написанное заявление и ручка. Главный кого-то позвал, и я боковым зрением увидел перепуганного зека. Ему приказали снять с себя штаны и трусы, после чего дотронуться членом до моего лица. Я не стал ждать, взял ручку и всё подписал. Молодец, прошипели мне в ухо, вали спать.

Так я официально стал активистом, а чуть позже мне предложили и саму работу, от которой я, неожиданно для себя, не захотел отказываться.
——————
Часть 3. Олег Храпов
https://www.facebook.com/tonyfly2018/posts/629388491386659
https://www.ridus.ru/news/365096
https://proza.ru/2021/10/25/672
Уже третьи сутки я мучился диким желанием облегчиться в туалете, но терпел. Одно из многого, что меня здесь поразило – идти в туалет по-большому надо было не просто прилюдно, а ещё и «на сетку». Пусть только один раз, самый первый, но иначе нельзя. И хуже всего было то, что как-то избежать этой унизительной и опасной процедуры не представлялось возможным.

Один из активистов карантинного отряда, оказавшийся в последствии главным «обиженным», вёл записи мелом на доске. Там он галочками напротив фамилий отмечал, кто из этапников уже сходил «на сетку», а кто ещё нет. Те, кто уже сходил в туалет, аккуратно шепнули, что в дерьме копается ещё один «обиженный» и ищет проглоченные «запреты».

Сразу по прибытию, как только мы отошли от «приёмки», активисты потребовали сдать все запрещённые предметы — лезвия от опасной бритвы, деньги, симкарты и подобное. Если в карантинном отряде у этапников найдут какой-то «запрет», объяснили нам, то палка в заднице гарантирована. Запугивать изнасилованием в различных формах здесь принялись с первых же минут прибытия, и в какой-то момент на это перестаёшь обращать внимание, как будто стиль общения такой – ко всем в женском роде и с постоянным матом.

Какой-то бедолага отдал иголку — отделался жёстким подзатыльником. Я сжал задницу покрепче и решил потерпеть, надеясь избавиться в туалете от намедни проглоченной симкарты. И тут на тебе, сетка! Сохранить «запрет», чтобы воспользоваться им по назначению я уже и не мечтал. С первой минуты было ясно – телефонная связь в этой колонии может быть только легальная.

Спать ночью было не просто, атмосфера страха карантинными активистами поддерживалась круглосуточно. Лежать разрешалось только на спине, простынь была натянута по макушку, ткань на лице лежала плотно и дышать под ней было нелегко. Под теми, кто пытался тихо повернуться, предательски скрипела койка, и часовой от активистов подлетал к неосторожному зеку с палкой. Некоторые, поизощрённее, ходили с поливалкой для цветов и прыскали спящим на лицо. Простынь мокла и дышать под ней было практически невозможно. Мой живот крутило всё сильнее и, если я чего и боялся больше всего, так это обгадиться под себя. Сходить ночью в туалет без сетки не получалось – «актив» сообщил, что ночью максимум поссать, и не больше.

Утром в 5:30, за полчаса до «подъёма», все просыпались от криков. Моя койка была с краю, и я наловчился смотреть за происходящим в щель. На стене висел большой клетчатый баул, как у торгашей с рынка, и по нему отрабатывал удары худой, но рельефный активист. Каждый раз, когда он бил кулаком или ногой по баулу, оттуда раздавался крик.

После сирены за окном и крика «подъём» у всех была ровно минута на то, чтоб выскочить, натянуть робу на себя, простынь на постель, сверху одеяло и снова простынь. Такая заправка называлась «по-белому» и на блатных зонах игнорировалась. Здесь же с особой тщательностью выбивали «блатную пыль» — как-никак показательный «краснознамённый» лагерь с вымпелом за первое место в области. Поэтому, когда медлительный зек не успевал застелить свою койку, то два десятка этапников начинали всё заново и снова старались успеть за минуту.

По команде «зарядись!», шеренга бритых людей, высоко задирая колени и склонив головы, мчалась в ПВР – большое помещение с рядами длинных скамеек, телевизором под потолком и тумбочкой у входа. На скамейках осуждённые обязаны были сидеть, низко склонив голову, молча и не шевелясь. Что-то спросить, сходить в туалет или почесать ухо – только по разрешению, чтобы получить его – поднять руку и ждать пока заметят.

Рядом всегда сидел один или два активиста и, с самого утра, дежурный сотрудник администрации. Этот факт многое расставлял по местам, я и не думал уже о том, чтобы писать какую-то официальную жалобу, как я это практиковал в Лефортово, донимая с сокамерниками местную администрацию.

Моё подозрение утвердилось — администрация колонии в курсе того, что происходит в карантине и максимально этому способствует. Поначалу ещё надеешься, что этот зековский беспредел исчезнет при сотрудниках, но лишь до тех пор, пока не видишь, что тебя пинают не только ботинки активистов, но и берцы «оперов» с «безопасниками».

Днём этапников по одному вызывали в кабинет. Я думал на экзекуции, но когда на входе я, склонив голову, оттарабанил доклад – ФИО, срок и прочее, — то меня принялись не бить, а задавать вопросы из моего уголовного дела. Я удивлённо поднял взгляд и увидел того зека, что утром отрабатывал удары. Он сидел за столом, в кабинете больше никого не было, а в руках он держал моё обвинительное заключение из личного дела. И это меня почему-то возмутило. «Ты в следователя поиграть решил, что ли?» — мой голос вдруг оказался настолько решительным, что я сам испугался, подумал, ну сейчас начнётся, однако он как-то смутился и даже начал оправдываться, что дескать дело интересное и статья необычная, вот и взял почитать. Иди, сказал, и позови следующего.

Легко отделался, подумал я. Живот крутило всё сильнее.

Уже намного позже я узнал, что еда была такой жирной специально, и вовсе не из-за заботы об этапниках. Каша с молоком и плавающим там жиром, куски сала на обед и подобное на ужин запихивалось в желудки зеков без остатка для того, чтобы они поскорее сходили на «сетку». Из нашей ПВРки таких оставалось несколько человек, и пора уже было что-то предпринимать. Я уже думал рискнуть в надежде на то, что симка выйдет из меня в следующий раз, как днём, 28 декабря 2013 года всё и случилось.

Построившиеся в секции этапники получали верхнюю одежду и ботинки на прогулку. Прогулка здесь была своеобразная — разновидность издевательства. В тонких синтетических робах и старых ботинках – кому великих, кому на два размера меньших – вереница зеков медленно шла по кругу в декабрьский мороз. Максимально плотно и очень медленно. Можно было идти только шаг в шаг, иначе посыпаться мог весь строй. Пока гусеница замерзающих этапников ползла по кругу, в центре курили активисты «карантина» и перешучивались с сотрудником администрации.

В этот раз мы готовились к дневному выгулу, когда привели зеков из медсанчасти. Из-за переохлаждения, стресса и издевательств то у одного, то у другого зека появлялась нужда в медицинской помощи. К нам врачи не приходили. Когда зеку становилось совсем невмоготу, только тогда его вели или несли в медсанчасть. Перекрывали весь лагерь – «убивали ходА» — пустел плац и зеки лагеря, если встречали конвой из карантина, были обязаны отвернуться. Кто-то на день-два оставался «на крестах», кого-то этапировали на «вольную больничку», но рано или поздно почти все возвращались в карантин.

Активисты привели полного зека и завозмущались. Оказалось, он в медсанчасти посмел у врача что-то требовать, а когда активист прошипел ему заткнуться и схватил зека за руку, то тот не только огрызнулся, но и отмахнулся. Где-то на этапе зеку поставили диагноз – сифилис, и тот требовал увезти его на лечение в больницу или хотя бы назначить лечение. Врачи отмахивались и не верили, опера приказали вернуть зека на «прожарку», активисты готовились излить на зека свой гнев.

И когда уже в строю один из «гадов» схватил непослушного за горло, тот в ответ схватил за горло активиста. В миг наскочила стая и свалила бедолагу с ног. Мы стояли рядом в строю и несколько человек, что были ближе к свалке, дёрнулись было к ним, но в секцию влетел сотрудник администрации и принялся не разнимать зеков, а вместе со всеми долбить бунтаря. На нас активисты орали и приказывали сесть на корточки, руки сложить над головой и головы опустить к полу. Через минуту мимо нас за ноги протащили тело, что оставляло за собой тёмный мокрый след, а вслед прошагали, цокая по полу, берцы сотрудника. Прогулку отменили.

Мы сидели в ПВР и пели гимн. Я вспомнил, как по прибытию слышал знакомые строки из-за закрытых дверей. Теперь я пел и сам. Точнее открывал рот, слов я не знал. Я сидел на скамейке сбоку, ближе всех к активисту, и притворяться было сложно. Любого нарушителя или несмышлённого зека тут же выводили в коридор и подвергали экзекуции. Каждые день по несколько часов в ПВР карантинного отряда этапники учили Правила внутреннего распорядка, в основном пункты об обязанностях и наказании, ФИО-звание-должность администрации и гимн. Один зек выходил с листком и читал громко текст, а за ним вся толпа молодых, прыщавых, взрослых, сутулых, пожилых и даже одноногих зеков старалась попасть в общий хор, повторяя слова гимна. Позже, по очереди, выходили к активисту и по памяти рассказывали выученное. За плохую память снова экзекуции.

Крики бедолаги были слышны сквозь закрытую дверь. «Помогите!» и «Мужики не надо!» звучало всё громче. Сотрудник сидел в ПВР и следил за тем, чтоб мы пели ещё сильнее. Казалось, что зеки соревнуются — кто кого переорёт: тот, кто зовёт на помощь или те, кто поют гимн. Я пару раз повернул голову к сотруднику, но тот спокойно сидел на скамье и смотрел на нас. Всё под контролем, как бы выражало его невозмутимое лицо. Крики стали глуше, потом и вовсе затихли.

Чуть позже оказалось, что ситуация всё же вышла из-под контроля. Вызванные с воли врачи скорой помощи зафиксировали смерть. Мы об этом узнали не сразу, но чёрный мешок возле двери, испуганные активисты, засуетившиеся сотрудники администрации – всё это указывало на что-то неординарное. Но самым необычным было то, что нас на время перестали замечать. Мы могли аккуратно размять шеи, повертеть головами и даже аккуратно переговорить друг с другом. Рядом со мной скрючился молодой парнишка, мы с ним познакомились ещё на этапном централе, и он шепнул мне: «Его звали Олег. Олег Храпов».

В ПВР зашёл подполковник, оказавшийся позже начальником колонии. Худой, с чёрными глубокими глазами он обвёл всех нас взглядом и сжал губы. Увидев меня, он оттопырил два пальца и показал мне блатную «козу». Я не знал, кто это и что это, но подумал, что сотрудник интересуется, не блатной ли я. Я помотал головой, никогда не считал себя блатным, и это было честно. Подполковник вышел за дверь и стал орать на активистов, что сегодня же их «опустят», громко и матом.

На следующий день мне исполнилось тридцать семь лет. Лучшим подарком на мой день рождения было то, что нас не били, не издевались и даже те унизительные мероприятия, к которым мы уже начали привыкать, в этот день тоже исчезли. Из активистов был главный «обиженный», а сотрудники позволили нам впервые умыться. Мы неспеша поели, и на прогулке шли спокойным шагом, пусть и в шеренге. Я понял, что это мой шанс.

Днём я поднял руку и попросился в туалет. Сотрудник спросил, был ли я «на сетке», и я подтвердил, что да, ещё два дня назад. Он позвал «обиженного», но оказалось, что все записи при были стёрты, ведь ожидали комиссию из Управы. Он переспросил у меня, и я снова с радостью и последующим облегчением обманул Систему. На тот момент для меня это казалось большой победой.

Все последующие дни, когда местные опера рассказывали всем нам, как было на самом деле и проводили письменные опросы, а приезжие следователи собирали показания на заранее распечатанных бланках, я повторял и повторял про себя ту самую фамилию. Храпов. Олег Храпов.

Когда за день до выписки из карантина меня вызвал к себе начальник оперативного отдела майор внутренней службы Жуков Александр Владимирович и предложил должность статиста в штабе, я согласился без сомнений. Об Олеге Храпове я хотел узнать как можно больше.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Отрывок из книги «В зоне-Уз», том третий, «Заговор надежды»

Наше дело прокукарекать,  а там хоть не расцветай!
Лагерная поговорка «Опущенных»

Прежде чем начать эту тему, я перебрал множество вариантов ее написания,  но важно одно, что говорить об этом вроде неприемлемо, а молчать  об этом уже нельзя.  Тюремный гомосексуализм существует во всех тюрьмах и во всех странах.

Но обсуждать это вроде как не принято, стыдно  и не охота. Но придется…

Пенитенциарная система – происходит от греческого слова, «пенитенция», что в переводе означает, раскаянье или покаяние. Ужасные истории могут поведать тебе, люди которые были подвергнуты гомосексуальному насилию в неволе.

В каждом концлагере или тюрьме Узбекистана, независимо от того, где и под кем она находится, каков «окрас» лагеря, там есть жесткая градация заключенных по рангам и мастям, примерно как в армии согласно воинским званиям и должностям.

Скажу тебе откровенно, что всё или почти всё, что ты знаешь о тюремном гомосексуализме, либо ложь, либо вымысел.

Прежде всего, вынужден повторится, что узники в тюрьмах делятся на масти, как карты в колоде, на вершине находятся «генералы преступного мира» — «блатные», они же «смотрящие», они же «положенцы», они же «авторитеты» и тд, но лагерное начальство именует их иначе – лидеры. Они и выполняют роль тюремных «командиров» для огромной армии узников концлагерей.

Далее, самая малочисленная категория, внутренняя лагерная полиция, истязатели и палачи, набранные из самих осужденных, официально они называются СПП – Сектор Правопорядка, но узники их именуют иначе, «гады», «лохмачи», «повязочники», «суки». Они выполняют самую ужасную роль, производят пытки над политическими и религиозными узниками, поддерживают внутренний порядок в лагере, установленный «хозяином».

Следом идет самая многочисленная масса узников – «мужики», это работяги и «придурки», серая и как правило далекая от криминальной романтики субстанция, влакущая незавидное положение лагерных пролетариев.

И наконец, «опущенные», они же «обиженные», они же «пинчи», они же «петухи», они же «пидоры», они же «дырявые» и т.д. — это самая низшая масть в тюремной системе, и для этого вовсе не обязательно быть приверженцем нетрадиционной сексуальной ориентации, достаточно один раз нарушить даже не значительные правила жизни в неволе.

«Опущенные» в тюрьме или в лагере, это не просто заключенные изгои, это настоящие недочеловеки и рабы, (по разумению лагерного начальства), в самом прямом смысле этого слова!!! Кроме сексуальных услуг, они делают всю самую грязную работу, моют туалеты и душ, стирают чужие носки и трусы, вспахивают «запретку» (контрольно-следовую полосу) – в интернете есть много соответствующего видео и это еще не самые шокирующие кадры, которые ты можешь увидеть.

С появлением видео в мобильных телефонах, есть возможность видеть реальную картину происходящего в лагере, записи производится с камер мобильников и качество соответствующее. Обычно такое видео, «опускания», делают «дятлы» — активные гомосексуалисты – насильники. Сегодня в сети полно таких роликов и просмотр их, зрелище не для слабонервных.

По тюремным понятиям «опущенные», даже не люди и поэтому их даже нельзя быть руками, только ногами или тапочками по лицу. «Опущенный» не имеет право сопротивляться, а лишь покорно стоять, когда его бьют туфлей по морде. К «опущенным» нельзя прикасаться, у них ничего нельзя брать из рук, а докуривать за ними сигареты, пить и есть из одной посуды, или пользоваться их туалетом  вовсе запрещено, потому что всякий нарушивший это правило оказывается «опомоенным» и моментально становится «опущенным», а попав в эту касту выбраться из нее невозможно до конца жизни. Вот почему большинство заключенных, кого «опустили» предпочитают самоубийство, нежели жить в этом средневековом аду.

Никакие заслуги или перерывы в тюремном стаже не могут отменить статус «опущенного», при поступлении на новое место лишения свободы всякий «петух» должен немедленно сообщить о своем статусе окружающим. Скрывать свое «опущенное» прошлое бесполезно и опасно, в концлагере или в тюрьме об этом всё равно узнают и последствия будут печальными, иногда это может закончиться убийством «петуха». Даже если найдутся очевидцы ритуала «опускания» и подтвердят, что его «опустили» не по правилам, или по «беспределу», это никак не сыграет на судьбу «обиженного», подняться обратно со дна тюремной иерархии невозможно никогда.

Особенно жестокое и даже бесчеловечное отношение к «опущенным» на «малолетке» в камере для несовершеннолетних в третьем корпусе «Таштюрьмы», обычно именно здесь впервые происходит ритуал «опускания». Потом по жестокости стоят колонии общего режима, тут многие «опущенные» кончают жизнь самоубийством, не выдержав издевательств и насилия, а те кто выжил, становятся инвалидами на всю оставшуюся жизнь, после неоднократных актов гомосексуального насилия.

Врачи сексологи, утверждают, что всего гомосексуальных и бисексуальных людей в Мире не более 2% и не всякий человек отважится в тюрьме афишировать свою приверженность к однополой любви, последствия могут быть самыми ужасными.

Однако судьбу «опущенных», «мужиков» и «гадов» решают «блатные» — они как козырные карты в колоде, могут многое, и администрация концлагерей почти не вмешивается этот процесс.

«Блатные» — как правило, это профессиональные преступники или отпетые негодяи не желающие жить по человеческим законам, они не работают ни на воле, ни в местах лишения свободы, а выполняют роль «генералов» тюремного мира. Пребывание в неволе для «блатных» это ступени криминальной карьеры и поэтому каждый «блатной» очередной срок в лагере, воспринимает как командировку по работе.

Вопреки устоявшемуся мнению, что «блатные» только и ждут момента чтобы «опустить фраера ушастого», это не совсем так, лагерные авторитеты при возникновении щекотливой ситуации, сделают всё возможное, чтобы «мужика» не «опустили», потому что «петух» как правило будет мстить за это впоследствии.

С другой стороны, с каждого «блатного» могут «спросить» за «опускание» — мол незачем «петухов» плодить! «Опускают» как правило «по-беспределу», по приказу следователей, либо в «пресс-хатах» где роль насильников и палачей выполняют другие заключенные, состоящие в сговоре с администрацией тюрьмы, для выбивания нужных показаний для следствия.

Тюремный гомосексуализм и тюремная гомосексуальная проституция, ровно как и гомосексуальное насилие и сексуальные домогательства сокамерников, наверное присутствуют в тюремной системе многих стран, но в бывших советских республиках, это явление приобрело наиболее уродливый характер и при попустительстве, а нередко с подачи  администрации колоний, тюремный гомосексуализм культивировался и воспроизводился как часть карательной системы СССР начиная со сталинских репрессий, и до сегодняшнего дня. Таким образом, тюремный гомосексуализм  перекочевал и в современный Узбекистан и нынче только угроза о гомосексуальном насилии или изнасиловании близких на глазах у подозреваемого, стала весомым аргументом в руках следователей. Неужели ты не слышал, что менты «сажают на бутылку» или как «играют свадьбу» в «прессхатах»?

Во второй день пребывания Сержа в «Таштюрьме» в камере общего режима 273, «блатные» «опустили» молодого парня — Олега Мирошниченко из Алмалыка, только за то, что в приватном разговоре он высказал мысль, что многие люди бисексуальны и он не против гомосексуалистов. Его завалили толпой головой под «шконку» и заткнули рот собственными трусами, а потом поочередно изнасиловали 15 человек, после 7-го насильника он потерял сознание. В качестве стимулятора и смазки использовали шампунь, потом постучали в дверь и выбросили парня в коридор с разорванным анусом.

Но за день до этого в камеру зашла «шоколадная мама» (раздатчица продуктовых посылок) и Олегу вручили «дачку» (продуктовую передачу) из дома. Чего там только не было, сало, шоколад и много домашней выпечки. Но из всего добра ему досталось лишь пару пирожков и зубная щетка, остальное забрали «смотрящие» на «общак». Бедные мамы и бабушки, они ночами не спят, сами недоедают – а копят деньги на тюремную передачу своему родному человеку, а в тюрьме он даже не может прикоснуться к тому, что было сделано руками родных ему людей. Если бы знала бабуля, что ее носки из козьего пуха наденет не ее любимый внук, а блатной «мокрушник» или «щипач», наверное её сразу бы хватил «Кондратий».

Все «петухи» делятся на два типа, «целки», они же «невесты», то есть еще не состоявшие в сексуальных контактах и «дырявые», то есть те, кого уже «опустили» — совершили акт гомосексуального насилия. Вовсе не обязательно, чтобы «опускание» имело факт физического проникновения полового члена насильника в анус жертвы, для «Таштюрьмы» было достаточно, если провели пенисом по ягодицам, но обычно это делали по лицу, по губам или по лбу и как правило несколько человек одновременно, это означало, что человек навсегда переходил в низшую касту тюремной иерархии. «Петухам» даже запрещено смотреть в глаза «братве» прямым взглядом, за это могут разбить голову, покалечить или склонить к публичному оральному сексу, все зависит от статуса или настроения «оскорбленного».

Всем «опущенным» после такого ритуала дают новые женские имена, так Олег, превратился в «Олю». Олег Мирошниченко не смог выстоять и там и его сделали «опущенным» у «опущенных». В «петуховской» камере, какой-то умелец заранее приготовил штампы для незатейливых татуировок и Олегу насильно набили на ягодицах тату в виде дверных ручек.  Если ты хочешь узнать что такое ад на земле, так это стать «петухом» в среде себе подобных, ниже плинтуса, как говорится.

В «гареме», его еще раз «опустили», уже «петухи», то есть он стал «опущенным» у «опущенных»! Что может быть хуже?

Жить с «этим» нельзя, поэтому многие «опущенные» кончают жизнь самоубийством, и Олег повесился, он сплел удавку из лоскутков одежды, и тихо удавился темной ночью в туалете. А на следующее утро к нему на свидание пришла мама и бедная женщина не понимала, почему ей не подписывают разрешение на свидание, а ведут в тюремный лазарет и без обыска, онемевшие надзиратели…

За день до самоубийства Олег попросился к корпусному  «куму», чтобы подать жалобу прокурору об изнасиловании, а его заставили написать нечто иное объяснение произошедшего, и несчастная женщина прочитав документ, упала в обморок.

– «Я, Олег Мирошниченко, заявляю, что в момент моего пребывания в камере № 273,  я познакомился с другими осужденными и по необъяснимой причине, я вдруг испытал внезапную симпатию и сексуальное влечение  к одному из них и сам предложил оральный и анальный секс, потом отдался ему в пассивной форме, а также в процессе полового сношения я добровольно  вступил в половую связь с еще несколькими сокамерниками. Я не отрицаю своей гомосексуальной ориентации и поэтому не имею никаких претензий ни к кому».

Остается догадываться, каким образом Олега заставили написать такую чушь?!? Но вот в чём ужас, что этот факт никого в тюрьме не шокировал, тем более не послужил причиной расследования.

То есть смерть молодого парня, для работников тюрьмы, это нечто обыденное, как производственный процесс на фабрике.

Олег Мирошниченко один из многих, кто был арестован, как говорится «про запас». Следователь несколько раз высылал ему повестку на допрос, но что-то пошло не так, то ли почта вовремя не сработала, то ли соседские мальчишки спалили содержимое почтового ящика в подъезде. Олег два раза не явился на допрос в прокуратуру по пустячному административному делу, за уклонение от уплаты алиментов, на тюремном жаргоне обладателей такой статьи называют «папа-невидимка», то есть это тот случай, по которому можно ограничиться подпиской о невыезде или иными санкциями не предусматривающие лишение свободы. Ответственных за смерть этого молодого человека не найдено до сих пор.

Но в условиях Узбекистана, где по сей день действует «план» по арестам, согласно которому каждый следователь обязан ежемесячно повышать раскрываемость уголовных дел и сжать энное количество человек по определенным статьям. Более того МВД ежемесячно требует отчеты по повышению раскрываемости ранее совершенных и не раскрытых преступлений, поэтому судьи легко выписывают санкции на арест, даже по пустячным делам, а следователи действуют в соответствии двум зловещим принципам оставшихся еще с 1937 года.

Первый – посидит в тюрьме, может еще в чем-то сознается и второй, более коварный – «повесить» на арестованного «глухари» (не раскрытые уголовные дела), посредством пыток и издевательств заставить арестованного взять на себя другие преступления, не имеющие к нему никакого отношения. Какая им разница? Важно, чтобы дело было закрыто, а это премии, повышение в карьере и т.д. Что им судьбы людей? Кто для них мы? Так, лагерная пыль, грязь из-под ногтей.

Ты скажешь бред? Ну, это твое право верить или нет, важно чтобы тебе не довелось никогда увидеть или упаси тебя Бог, испытать нечто подобное.

Но мы отвлеклись, вернемся к основной теме тюремного гомосексуализма. Итак, совершенно обратная картина на «строгаче», я тебе больше скажу, в камерах строгого режима, где содержатся арестованные по тяжким статьям или ранее неоднократно судимые.

Здесь позорным считается лишь пассивный гомосексуализм, а активная форма – это нормальное явление, и для некоторых вопрос чести. Бывалые зеки и тюремные авторитеты порой предпочитают держать при себе пассивных гомосексуалистов, и не выселять их в «петушатник», в отличие от камер общего режима, где к «пинчам» резко отрицательное отношение и при выявлении «голубых» или при «опускании», беднягу тотчас переводят в «гарем» — специальная камера для гомосексуалистов.

Например, во втором корпусе «Таштюрьмы» для них была отведена камера 244, а зеки называли ее 4/4 (четыре – четыре) и проходя мимо обязательно спускали ругательства в адрес настежь открытой двери: — «Четыре – четыре, открывайте ж*пу шире», и остальное нечто в этом роде. Как это ни странно, дверь в «петушиную» хату, почти всегда была открыта, наверное, потому что «петухи» всегда были заняты на работах внутри тюрьмы, обычно это мытье полов или уборка мусора и другие грязные работы.

Если ты не знаешь, то скажу тебе, что мытье полов на «продоле» (тюремном коридоре) для «мужиков» это «западло» (резкое неприятие и невозможность), также как в концлагере — вспашка контрольно-следовой полосы охранного периметра или любые работы на запретном периметре.

И чтобы ты знал, на будущее – в тюрьме две вещи явное «западло» — это в ж*пу еб*ться и без пайки остаться, но есть еще и прочие отрицания, все зависит от личности осужденного, от окружающего тебя контингента от ситуации и других факторов.

Дело в том, что в камерах строго режима, в основном содержатся люди уже не раз прошедшие через тюрьму, в том числе и сами «петухи» неоднократно судимые. Не редко бывает и так, что «петухов» на воле шантажируют бывшие сокамерники, требуя с них денег в качестве откупа или соучастия в некоторых преступлениях, в противном случае о его «петушином» прошлом узнают все окружающие, родственники, знакомые, соседи и последствия я даже боюсь себе представить. «Строгачи» в тюрьме, держат их при себе, хотя «петухи» спят в отдельном уголке, их не бьют, а напротив подкармливают и заботятся о «хозяйках». Таких заключенных в «строгих» камерах используют как гомосексуальных проституток, а еще они стирают белье за всеми зеками, убирают камеру, делают массаж и выполняют всякую черную и грязную работу. «Петухи» не имеют права ни к чему прикасаться, у них своя посуда, одежда и постель, если таковая имеется в наличии.

Насилие по отношению к «опущенным» в камерах строго режима не допускается! Только добровольное совокупление. Почему? Там сидят ранее неоднократно судимые и они понимают, что еще не скоро будут иметь контакты с женщинами, тем более сексуальные, поэтому такая «невеста» в камере, все-таки хоть какая-то разгрузка для мужчин.  В лагерях, это обычное явление.

К счастью, мой «опыт» ограничивается всего лишь наблюдением сего процесса со стороны, а посему могу поделиться увиденным.

Если тебе вздумается, не дай Бог конечно, «дымоход прочистить краснож*пому», то тебе не следует нагло домогаться к нему и тем более применять угрозы или силу. Налаживать контакт с «петушком» следует аккуратно, почти как с девушкой на первом свидании, и если он тебе откажет, то ничего не поделаешь, только лаской и нежностью, в противном случае можно нарваться на кучу неприятностей, ведь у каждого «петуха» есть свои покровители, в том числе и в лагерной охране.

Заходя в камеру, каждого вновь прибывшего встречают массой приколов и шуток, проверок, а еще есть «прописка» и начинается она вполне непритязательно. К примеру, к тебе подходит потный амбал весом в 120 кг и ростом под 190 см с физиономией породистого ротвейлера и полушерстяным покровом на всем теле и как бы ненавязчиво спрашивает: — «Ты кем хочешь быть, мужем или женой»? Рядом с ним пару подручных, стоят наготове, чтоб содрать с тебя штаны, поэтому всякий кто сломился, обречен на насилие или избиение как минимум, не сходя с этого места.

Администрация тюрем, как правило, никак не реагирует на заявления заключенных  о гомосексуальных домогательствах и всячески потворствует насилию в неволе.

«Петухи» на зоне, крутятся как манд*вошки вокруг  чл*на, а девать их некуда, без них никак нельзя, они вносят некоторую разрядку среди контингента». Так в 2002 году сказал, в устном докладе на совещании в ГУИН, полковник Худайберганов, начальник концлагеря УЯ 64/61 в Карши, а руководство тревожно переглянулось, так как в зале присутствовали приглашенные журналисты, в том числе и твой покорный слуга, тогда еще он был редактором журнала «Зона-уз».

Ты спросишь, откуда же у людей ранее не проявлявших влечения к гомосексуальным связям, вдруг появляется непреодолимая тяга, «натянуть на шомпол»  себе подобного? Ответ прост, во-первых, долгое сексуальное воздержание в неволе пагубно сказывается на молодых организмах и психике – накладывая жестокий отпечаток на всю оставшуюся жизнь, а через некоторое время, особенно в концлагере еще и появляется возможность гомосексуальных контактов. Во-вторых,  сложилась определенная система, по которой, не всякий узник, осужденный на длительный срок, подсознательно готов к длительному воздержанию, а по сему, большинство заключенных расценивают «петушиное дупло»  как альтернативу онанизму.

В 1997-98 годах в концлагере особого режима УЯ 64/25 «Караулбазар», еще до печально знаменитого бунта, у «смотрящего» за первым бараком Германа Косых – по прозвищу «страшный» был свой «петушок» — Слава Путилов – «Чутка» и жил он не хуже чем многие блатные, он не работал, но при этом у него всегда были сигареты с фильтром, чай и белый хлеб. Непонятно каким образом «Чутка»  на «полосатой» зоне, в бараке усиленного режима, где сплошь камерная система, обзавелся ажурным женским бельем, платьем, лакированными туфлями – лодочками, была у него косметика и красился он как истинный трансвестит, но меня поражало не то, как это добро попало сюда, а то что администрация смотрела на всё это сквозь пальцы.

Наверное, «смотрящий» обеспечивал внутренний порядок, и «хозяин» позволял ему некоторые «слабости», алкоголь, «травка» и «Чутка» у которого всегда было отменное питание и упитанная рожа. Первый барак, был рассчитан для содержания в основном политических и религиозных заключенных, уголовников и рецидивистов там были единицы, поэтому кроме внешнего управления администрация хотела иметь альтернативный источник влияния.

Во время бунта, о котором я рассказывал тебе в первом томе, «Чутка» погиб, не то его раздавили танком, не то расстреляли из пулемета спецназовцы, уже точно никто не знает, как и никогда автору не удалось узнать его настоящее имя и фамилию, ровно как откуда он и сколько ему было лет.

Иллюстрация Ольги Федорчук

Не секрет, что секс и эротика, занимают в системе тюремных ценностей, наверное одно из главных мест и яркое тому подтверждение ты можешь увидеть в татуировках многих зеков, о чем неоднозначно говорят их расписные тела. Однако гомосексуализм, хотя довольно таки распространенное явление в тюремной системе, но его отражение почти не находит своего места в картинах на коже, за исключением, случаев когда татуировки наносят насильно на телах «опущенных». Обычно это оскорбительные надписи или рисунки, однозначно говорящие о том, что их обладатель пассивный гомосексуалист. Как правило, после освобождения, от таких татуировок избавляются разными способами.

Напомню, что тюремный гомосексуализм есть двух видов добровольный и насильственный, естественно речь идет о пассивных гомосексуалистах, активная форма мужеложства, то есть «дятлы» в тюрьме не считается зазорной.

Есть еще два не маловажных фактора, первый, это то что в замкнутом пространстве заключены много молодых организмов, которым просто необходим, по законам природы, выброс сексуальной энергии. И второй, в тюрьме жутко скучно и не хватает развлечений, а посему, унижение и насилие над более слабыми, есть одна из форм досуга.

Для тюремного гомосексуализма, в основном свойственно изнасилование за некоторые промашки, долги или несдержанное слово, крайне редки случаи, когда заключенные добровольно показывают свою гомосексуальную или бисексуальную ориентацию.  На зонах администрация проявления гомосексуализма почти не пресекает, но это мало помогает, естественно, позором считается лишь пассивный гомосексуализм. Иногда в местах лишения свободы образуются «семейки» и «семьи», при казалось бы, схожих словосочетаниях, эти понятии имеют совершенно различный смысл.

«Семейка» — это сплоченный коллектив осужденных, обычно от 3-х до 10-ти человек, объединенный национальными, религиозными, профессиональными, земляческими и иными признаками – основной идеей «семейки» является взаимопомощь и поддержка заключенных.

«Семья» — особые гомосексуальные взаимоотношения между заключенными, построенными по принципу муж-жена, где «нижняя» половина, то есть «жена» — это «опущенный», а «верхняя» половина – «муж», как правило, это некий лидер – «блатной».

Активная форма гомосексуализма в тюрьмах и лагерях, как правило, преследует цель не только полового удовлетворения, но и самоутверждения среди других осужденных и как форма самозащиты от посягательств других. Как правило, по освобождении из мест лишения свободы, активные гомосексуалисты возвращаются к нормальной половой жизни и имеют обширные гетеросексуальные контакты.

Особенно  трудно приходится «опущенным» в «красных зонах», концлагерях общего режима и если ты помнишь в тюремной иерархии они занимают низшую полку. Любой зек может потребовать от них секса или иных «услуг», например стирка, уборка, массаж, минет. Отказаться «петухи» формально имеют право, но всякий раз притязания «любовников» становятся всё настойчивее и в определенных условиях, некоторые «опущенные» не могут устоять против домогательств. Как правило, вымогатели в качестве сексуальных притязаний используют не только угрозы или насилие, достаточно часто, «петухи» это одинокие люди, к ним никто не приходит, у них нет родни и естественно нет поддержки с воли. Всякому человеку нужна одежда, продукты, сигареты, чай и эти предметы могут стать предметом торга за секс.

В концлагере особого режима УЯ64/ 25, посёлок Караулбазар, Бухарской обл, было четверо знаменитых «опущенных», «Боля», «Юлька», «Птуха» и «Движение», вот о них и пойдет рассказ.

Борис Сагулаев из Самарканда – «Боля», в состоянии алкогольного опьянения убил всю семью, свою мать, отца, жену и грудного ребенка, приговорен к смертной казни, но в последний момент казнь заменили на 25 лет особого режима, был «опущен» в первый же день в тюрьме. На «Карауле» он выполнял роль тюремной проститутки.

Алексей Набокий – из навоийской области, — «Птуха» страдает слабоумием, ранее четырежды судим за драки и тяжкие телесные повреждения, на «Карауле» занимался гомосексуальной проституцией, тем и жил. Приговорен к 15 года особого режима, за нанесение тяжких телесных повреждений повлекшие смерть потерпевшего.

Юрий Кузиев – из Ташкента, «Юлька», пассивный гомосексуалист с воли, где общался в театральных кругах, ранее дважды судим, последний раз за двойное убийство, в порыве гнева убил двух проституток, не поделив с ними клиента на интимном рынке, приговорен к 17 годам особого режима. Занимался гомосексуальной проституцией.

Сафар Бейсетов – из Бахта – «Движение», выполнял роль «смотрящего за петухами». «Движение» добровольно перешел в «гарем» не выдержав издевательств сокамерников в СИЗО, ранее неоднократно судим, на воле работал рыбнадзором на Сырдарье, в драке с браконьерами, которые оказались сотрудниками прокуратуры, убил двоих из их же оружия, а одного ранил. Приговорен к 20 годам особого режима, на «Карауле» жил тем собирал дань с «петухов» и был у них явным лидером. В гомосексуальных связях замечен не был. Сафар жил среди «мужиков», убирался за всеми, стирал, чистил, следил за чистотой.

Исправление такого положения состоит не в изоляции «опущенных», а скорее в разгрузке тюрем и лагерей, как минимум втрое, есть масса легких или средней тяжести преступлений, по которым не обязательно прибегать к аресту и взятию под стражу. Особенное внимание надо уделить к ранее не судимым людям или совершившим преступления не опасные для общества и государства, потому что, сажая человека в тюрьму, государство не способствует его исправлению, а лишь рекрутирует народ в тюремное население.

Трагичность тюремного гомосексуализма состоит в том, что ситуация эта в условиях Узбекистана никак не исправляется, а лишь напротив используется властями как аргумент или инструмент для подавления недовольных.

На сегодняшний день, угроза гомосексуального насилия над подозреваемыми, является весомым аргументом на допросе и порой заменяет изощренные пытки. Задержанные, особенно ранее не знакомые с тюремной системой, боясь любых упоминаний об гомосексуально изнасиловании, сами признаются в преступлениях, которых не совершали и подписывают всё что им не подсовывают следователи, тем самым люди сами себя отправляют на долгие годы в ад….

На тему тюрьма опущенные рассказы существует много лжи и
фантазий. На самом деле о том, как опускают в тюрьме, знать всем, кто попадет в
зону, не нужно. Да,  время от времени
приходится слышать о том, что парня опустили в тюрьме или что мужика опускают в
тюрьме. Но подобное происходит настолько редко, что внимания не заслуживает.

Как опускают в
тюрьме.

Наиболее удачным игроком среди мужиков, был Коля – «Совок».
В своем кругу ему не было равных. Его соперники быстро «просекли» талант Совка
и перестали садиться с ним за карточный стол. К тому времени, он умудрился
неплохо заработать на своих друзьях по несчастью. Большинство должников,
расплачивались передачами от родственников. Совок курил самые дорогие сигареты.
В счет долга, его кредиторы ходили вместо него в наряды.

Совок по своей натуре был настоящим игроком. Такие не могут
спокойно смотреть и не участвовать в игре. Блатные, с удовольствием приняли его
в свой игровой круг. А ведь до этого точно такого же парня опустили в тюрьме,
начав именно с «дружеской игры».

По началу, Совку очень везло. Он выиграл приличную сумму.
Скорее всего, это было подстроено. Совок заглотил наживку, брошенную ему
опытными шулерами. Следующая игра стала для него роковой. Блатные не играли на
всякую ерунду. Кроме денег, в качестве средств платежа, использовалась водка и
наркотики.

Парня опустили в
тюрьме.

Через несколько дней, после окончания срока уплаты, и по
зоне пошел слух- парня опустили в тюрьме!!! – а точнее Совка «опустили». Об
этом узнала вся зона. Зеки сразу изменили к нему свое отношение. С ним
перестали здороваться и садиться рядом за стол в столовой. Наиболее отъявленный
подонки, делали его жизнь еще ужасней. На Совка выливали помои, ему ставили
подножки, плевали ему в спину.

От такого морального и физического пресса, может сломаться
любой. И так всегда — мужика опускают в тюрьме и он ломается, превращаясь или в
чухана или кончая с собой, или становясь общей проституткой.

Но не это произошло с несчастливым игроком. Ночью, заточкой,
он перерезал горло трем блатным, опустившим его. Той же заточкой, Совок вскрыл
себе вены на обеих руках.  

В колонию приехала многочисленная комиссия из управления
исполнения наказаний. Нашли «крайних». Наказали. Уехали. Начальник колонии
получил служебное несоответствие. Кум отделался строгим выговором. После этого
случая, работники колонии не давали возможности спокойно играть в карты, как
это было раньше. Теперь, игроков ожидало ПКТ (помещение камерного типа), куда
на перевоспитание, направляли отъявленных нарушителей дисциплины. А вот тех,
кто мужика опускают в тюрьме, не тронули.

Так как тюрьма
опущенные рассказы без подробностей невозможны, расскажу о том, как опускают в
тюрьме:

1.       Вначале жертве самой предлагают отдаться.

2.       Если она отказывается, ее избивают.

3.       Побои могут даться неделями.

4.       Если и после этого жертва не ломается, ее
насилуют. Причем делать это могут десятки человек. После чего тот, кого опустили
в тюрьме, превращается в инвалида на всю жизнь. А иногда и умирает, так как
опускать могут и черенком от лопаты, и даже бутылкой.

Потому не понимаю тех,
кому интересны тюрьма опущенные рассказы, поскольку на самом деле они ужасны.

Что было после того,
как мужика опускают в тюрьме.

В одну из ночей, вся зона была построена на плацу. Там же
находились все офицеры. Начальник оперчасти объявил, что двое заключенных,
несколько часов назад, совершили побег. На их поиски были брошены охрана
колонии и местная милиция. Мы стояли на плацу, при морозе десять градусов, до
самого утра. Приехавший на УАЗике начальник местной милиции, сообщил радостную
для всех весть. Бежавшие пойманы.

На том же плацу нас собрали после обеда. Двое, грязных,
избитых беглеца стояли посредине плаца. Каждому оставалось отсидеть меньше
года. Что их толкнуло на побег, я так и не узнал. Одно было ясно, что они
существенно продлили свой срок. Начальник колонии долго разглагольствовал о
доверии и порядочности. В завершение своей речи, он отправил двух беглецов в
ПКТ.

Позже, я узнал, что у одного из караульных солдат, в ту ночь
было день рождение. Двое зеков, заметили, что дежуривший на вышке, и
наблюдавший за «прострельным коридором» (запретная часть, расположенная между
двумя колючими заграждениями) спит. Наверное, именно это стало соблазном
побега. Говорили, что этому солдату, тоже «впаяли» несколько лет.

Тюрьма опущенные
рассказы чуть не стали реальностью.

Через несколько недель, я узнал неприятную для себя новость.
Мой благодетель и гарант спокойствия «Треф», был переведен на другую зону.
Такими переводами, администрация колонии пыталась ослабить власть блатных на
зоне. Может оно и правильно, но мне это было «не в масть». Я вспомнил об
обиженном мною в первый вечер знакомства с Трефом – Упыре. Я не забыл тот
недобрый взгляд, которым он меня одарил после нашего спарринга.

К сожалению, моим опасениям, суждено было сбыться. Уже на
следующий день, после отъезда с нашей зоны Трефа, мое рабочее место посетила
представительная делегация блатных во главе с упырем. Они дали понять, что
прописываться на зоне, ни когда не поздно. Я понял, что у меня предстоит
веселая ночь. Тяжесть моего положения осложнялось предстоящей комиссией по
досрочному освобождению. Если у меня будет хоть одно нарушение, «досрочник» не
утвердят.

Решение пришло само собой. Я обмотал левую ногу курткой
спецодежды, выпил стакан водки, и сильно ударил себя по ноге тяжелой трубой.
Адская боль, пронзила мое тело. Двое зеков принесли меня в санчасть. Врач сразу
определил перелом ноги. Рентген подтвердил его диагноз. Я надолго обосновался в
тюремной «больничке». Здесь, достать меня блатным будет значительно труднее.

В тепличных условиях больнички (уж тут не можно забыть о
том, как опускают в тюрьме) , я провалялся около месяца. За это время, на нашей
зоне произошли разительные перемены. Новый начальник колонии, решил превратить
учреждение в «красную зону». Это означало полное и беспрекословное подчинение
заключенными администрации. Началась настоящая мясорубка, в жерновах которой
пострадали многие блатные, не приемлющие такого положения вещей. Среди них
оказался и упырь. Во время беспорядков, он был смертельно ранен бойцом
спецназа, вызванного для наведения порядка. Упырь скончался в соседней с моей
палатой.

Наконец-то наступил день заседания комиссии по досрочному
освобождению. Несколько человек, долго изучали мое дело. У меня бешено
колотилось сердце. Председатель комиссии, протянул мне руку. Свобода. На
следующий день, со справкой об условно-досрочном освобождении, я вышел из
дверей КПП. Воздух свободы пьянил и дурманил. Единственной здравой мыслью, было
желание ни когда сюда не возвращаться.

Только в этом случае можно навсегда забыть и все ужасы зоны
и тюрьма опущенные рассказы, о том, как парня опустили в тюрьме или о том, как  мужика опускают в тюрьме…

ОДИН ДЕНЬ ВЕРТУХАЯ

Утро. Вылезаю из автобуса, где меня давили со всех сторон, и иду по разбитой дороге с засыпанными шлаком из тюремной котельной колдобинами. В тот день я шел уже не стажером, а настоящим вертухаем. Вы думаете, тюрьма это просто так? Чечня — фигня! Попробуй контролером послужить. В Чечне боевики нас не жалели и мы, когда они нам попадались, больно-то не церемонились с ними. А тут. Зека бы его в нюх! Но, попробуй только — шементом со службы вылетишь. Мы их у ментов, как инкубаторских цыплят принимаем, каждый синяк фиксируем. А вы говорите — беспредел. Это еще вопрос для кого беспредел, а кому-то уже предел…
Короче, ладно. Вошел. Свернул налево. Все в сборе. Здороваемся и в строй. На этот раз развод прошел быстро без обычного разбора ЧП. Плановая проверка. Обход камер, хат по-нашему, проводим с опером-режимником. С нами и воспитатель Олег Никитич. Изымаем картинки эротического содержания, короче, все, что зеку не положено. И вот, входим в очередную хату. Осужденные встали перед нами в два ряда. Тесно. Толкаемся. И вдруг, воспит чего-то надыбал. И мы уже видим. Подследственный Шмакин какой-то не такой, рука в кармане штанов и, явно, балдеет…
Оперативник оперативно так руку в зековский карман сунул и хмыкнул злорадно. — Ага!
Шмакина аж передернуло и, видно, от балдежа, задрожал мелко-мелко и прикрыл томно глаза, тоже довольно вымолвил. — А-а, — но протяжно эдак и с кейфом.
Опера будто током шибануло! Отскакивает от Шмакина, как ошпаренный, выхватив горсть сметаны из кармана. Стряхнул на пол и машинально вытер ладонь о штаны, оставив сочный сопливый след. Тут же сдернул из хаты, как по тревоге, крикнув.
— Тащите этого члена на кичу! Пять суток!
Что тут сотворилось от хохота! Опомнились, трясемся в обнимку с зеками…
Короче, выволакиваем Шмакина в продол-коридор…
И тут вдруг сокамерники забузили. — Куда Поэта повели? Заведите обратно! Дрочить уже запрещают! Баб тогда давайте! Иначе все вскроемся!
Обзывают нас пупкарями, а пупки мощные только у опера и воспита. Нам такие пельмени с наших зарплат еще рано наедать. Короче, ломимся обратно и проводим шмон по полной программе. Дыма без огня не бывает. Тем более хата эта правильная, понтоваться не будут. Если грозятся вены вскрыть, значит, лезвие бритвенное, мойка, имеется. Все перерыли! Догола раздели. Каждому даже в очко заглянули. Нет, колюще-режущих — хоть тресни!
В общем, ладно, подавили бунт на корабле и опер остыл. Оставили Шмакина без последствий. Опер его только козлом обозвал. Прошел вместе с нами вдоль оставшихся непроверенными хат, лишь заглядывая в кормушки, и, наконец-то, ушел, отметив в акте, что всё хоккей. Мы почифирили в спокухе, байки потравили, тут и время подошло. Пора выводить на прогулку. Выводим, значит, по очереди. Все, вроде, нормально идёт. И вдруг, с хаты дурной, один член не выходит. Неположняк! Ломимся обратно. Лежит суслик остроносый под одеялом и кричит.
— Не подходи! Вскроюсь!
Да, жуй с тобой! Заламываем дугой, успел все же писануться, и галопом тащим в больничку.
А, фигня! Так, царапина просто глубокая. До вены не достал. Очко-то не железное, сработало, видать. Да и петухом оказался. Как раз накануне очко ему порвали. За изнасилование проститутки залетел. Ладно, там нормальную девку на каркалык без её на то согласия по-пьяне насадить. А тут, коза беспомощная. Правильно сделали, что самого в проститута перевели. В наше время и насиловать? Да бабье сейчас само на шею вешается. Нормальных-то мужиков, как в войну – нехватка. В общем, кинули его в одиночку. Прогулку закончили, вернули всех в камеры, тут и обед подошел, прием пищи по-нашему. И его нормально провели. Только петушок хавку свою с кормушки не забрал. Ну и ладно, оставили ее открытой. Пусть попонтуется. Ишь ты, писестрадатель, крутость хотел показать. Кого паять? Такое у нас не проханже уже. Инструкции, как таблицу умножения знаем. И исполнять заставляем. В общем, проводили шнырей, раздатчиков пищи и сами пошли прибухнуть после обеда по закону Архимеда. А я блин, опять молодой, заставили сытую вахту стоять на продоле, орден Мужества за Чечню тут за херню. Походил я, значит, малешко, а сытый живот сном морит. Присел на корточки перед открытой кормушкой одиночки, в которую педика поместили, и стал сканворд разгадывать. Тишина на продоле. Окликал несколько раз петуха. Ага! Забрал шлюмку-чашку с кашей и супом вместе. Поскребался некоторое время и затих вроде. И у меня сканворд из рук выпал, я тоже задремал…
И тут вдруг! Слышу, мягко, эдак, шлеп, прямо на газетный листок. Открываю глаза и просто фуею! Мать моя — женщина! Прямо передо мной отрезанный член лежит. И живой еще — кровоточит. Край алюминиевой миски, что ли, петух заточил и лишил себя теперь бесполезного для него статуса мужика? Вскакиваю — и к кормушке. Не пойму, что на шконке лежит. Бывают живые матрацы? Красные и с ногами…
Кричу. — Член у меня на продоле!
— Да как он там очутился?
— Из кормушки выкинули.
— Совсем что ли член этот заморенный? – пробурчал старшой из дежурки.
Никто даже не выглянул.
— В натуре! Х… — кричу снова, думаю, матом поймут лучше.
— Раз он такой доходной, закинь его в камеру обратно, — буркнул старшой.
Что я и сделал. Заглянул даже в кормушку. Матраса кровавого уже не видать, одеялом накрыт и только острый нос суслика этого торчит. Взгляд, как у Иисуса Христа — без креста. Испереживался взломщик мохнатых сейфов. А уже срок получил. Таким на зоне не светит, только от предков приветик. Глянул я на часы, пора меня менять. Поднял сменщика и сам прибухнул до ужина.
И следующий прием пищи провели нормально. Только опять петух не поднялся с койки, даже голову под одеяло спрятал. Не стали его трогать. Кто в шашки, кто в домино стали играть, а я сканворд доразгадывать. И вот, слышим скрип рассекателя, топот ног, пришла смена. Здороваемся, шутим. Делаем небольшой отходняк — кружка чифира по кругу — старшие пошли приемо-сдачу членов в хатах оформлять…
И вдруг Афанасич кричит. — Это что там за член отрезанный в хате на полу лежит?
Я, как раз, у двери стоял, отвечаю. — Сам же велел его туда забросить.
— Члена! Не ху… же! Извиняюсь за не уставное слово!
Я подошёл к ним, смотрю в кормушку тоже, а петух уже отходит, одеяло сползло и его будто в высь понесло. В общем, загнулся петушок, кровью истек. Не успели донести живым до больнички.
О! Что тут сотворилось! Все начальство сбежалось. Нас, контролёров, на алкоголь и наркоту стали проверять. К утру только домой заявился. Думаю все, отработал. Видите, у меня немного глаза в разбег, в Чечне бетеэром по башке шарахнуло. Жена, невеста ещё тогда, два года меня из госпиталя вытаскивала. И снова мужиком сделала. Не хотел я жениться, любимую инвалидством своим обременять, а она вдруг заявила, — буду рожать! И меня вместе с сыном возродила. А говорят, живём без любви и не счастливо. Но у меня не только любовь, ну а про счастье… А-а… Перебьёмся и без него. Плохо то — помногу работать не могу, дикие головные боли, только сторожем или в таких вот конторах ещё как-то терплю. И тут вдруг такое! То безработица в спину дышала, а тут уже заглядывала в глаза. Ну, думаю, куда я теперь? Даже на службу не пошел. Пришли за мной сами. Обошлось, вроде. На этот раз мой орден Мужества пригодился. Дали всем по выговору, и старшого в должности понизили. А меня на зону перевели. И, ей богу, здесь лучше. Мужики тут с понятием, да и мы, как в армии, парами или тройками ходим, в спокухе проверки проводим…

Вы скажете, не слишком ли я мраков нагоняю? Отнюдь, мой читатель, никакой глумной или заумной мысли я вам не толкаю. Это Беспутное время, жизнь последнего «честного советского человека», а теперь «простого россиянина», изображаю, даже крайнюю грубость речи смягчаю. Смягчаю и мерзостность наших личностных отношений. Моральные устои не столько коммунисты, как мы сами в себе надломили, поэтому только мы, русские, и стали прилагательными к Союзу, а в ельцинской России и вовсе — оседлыми бомжами. Как тут горестно не хмыкнуть, — ну, что это приключилось с нами? И что у нас сейчас эпилог или пролог? Почему мы до сих пор не переступили этой сволочной жизни порог?

Опущенный (петух, п#дор, чёрт, опу́щенный, обиженный, вафлёр, маргаритка, машка, дунька, василиса — понятия не полностью синонимичны) — представитель низшей касты заключённых в пенитенциарных заведениях СССР, а позже постсоветского пространства. Обычно считается, что «опущенные» — это заключённые, которые вступают в гомосексуальные контакты в пассивной роли (добровольно или принудительно), хотя на практике это не совсем верно — «опущенным» может стать и заключённый, не вступавший в такие контакты (в этом случае заключённый часто может «доказать» свою непринадлежность к данной касте). Обратное же утверждение верно всегда — каждый заключённый, хотя бы один раз вступивший в гомосексуальный контакт в качестве пассивного партнёра, автоматически считается опущенным.

История[править]

Существуют различные точки зрения о происхождении данного явления. Согласно одной из них, причина заключается в реформе пенитенциарной системы 1961 года, когда места лишения свободы были поделены на несколько режимов, в результате чего основная масса «первоходочников» оказалась отделена от рецидивистов и от накопленного ими опыта жизни в тюрьме. В результате среди заключённых стал распространяться ранее не характерный обычай наказания виновного в виде насильственного обращения его в пассивного гомосексуалиста. В то же время известны случаи «опускания» в тюрьме в качестве гражданской казни бывших представителей власти ещё в конце 30-х годов.

Терминология[править]

Все понятия: «обиженый», «петух», «пэдор», «опущенный» и т. д. означают представителя низшей касты заключённых, однако их смысл может несколько различаться. Устоявшихся правил употребления того или иного слова нет, в одних источниках эти понятия употребляются как полные синонимы, в других указывается на различие между ними. Например, в книге «Всё о жизни в тюрьме» указывается, что «опущенный» — это заключённый, насильственно или добровольно ставший пассивным гомосексуалистом, а «обиженный» — представитель этой касты, не вступавший в гомосексуальные контакты. В других источниках эти группы называются соответственно «проткнутые» и «непроткнутые пэдоры», «рабочие петухи» и «форшмаки» и т. д.

Отношение к опущенным[править]

Опущенные — самая низшая каста в тюремной иерархии, что предопределяет их положение в местах заключения по отношению к другим заключённым: у опущенных нет никаких прав, есть только обязанности и запреты.

В отношении опущенных существует множество табу, причём постоянно появляются новые, а сами запреты различны в разных типах тюрем. Например в т. н. «малолетках» табу особенно жестоки и многочисленны (считается, что большинство опущенных становятся таковыми именно в «малолетках»), во взрослых тюрьмах (особенно строгого режима) запретов не так много, а положение опущенных лучше (например, в тюрьмах строгого режима не принято бить опущенных без причины, для развлечения).

Опущенные в тюрьме или на зоне выполняют самую грязную работу, например, моют туалет, выносят парашу. К ним нельзя прикасаться (за исключением гомосексуального контакта), брать из их рук какие-либо вещи, пить и есть с ними из одной посуды, докуривать после них сигареты, их даже нельзя бить руками (ногами или какими-либо предметами можно). Существуют особые умывальники для «опущенных» (иногда помечаются краской), ложки (с пробитыми в ручках отверстиями) и т. д. Едят «опущенные», как правило, из мисок с просверленными отверстиями — чтобы содержимое не вылилось, дырку приходится затыкать пальцем. Спят они обычно под нарами возле параши или возле дверей, заходить в ту часть камеры, где живут другие заключённые, «опущенные» не имеют права. Им запрещено к чему-либо притрагиваться. Вещи, к которым притронулся опущенный, называются зашкваренными, загашенными или законтаченными, то есть осквернёнными, прикосновение к таким вещам может повлечь за собой попадание того, кто к ним прикоснулся, в касту опущенных.

По тюремным понятиям, статус опущенного является пожизненным. Но выйдя на свободу, опущенный может стать обычным человеком. Он не обязан никому рассказывать о своём статусе в период отсидки, если это люди из обычной, а не из уголовной среды. В самых крайних случаях бывает, что опущенным насильно делают татуировки, сообщающие статус, которые на свободе в принципе можно свести. Но оказавшись среди уголовников, и особенно — попав в тюрьму в следующий раз, по понятиям петух должен немедленно сообщить о своём статусе и пройти в положенный ему «петушиный угол». Считается, что если он это не сделает, то его статус все равно через какое-то время выяснится, после чего он может быть жестоко покалечен или убит за этот проступок, который считается грубейшим нарушением понятий.

См. также[править]

• Защекан
• Вафлер
• Быдло
• Гопник — детство любого петуха
• Петух-форточник — персонаж Youtube
• Миша Маваши — общепризнанный главпетух Рунета
• «Ты петух ###ный бывший!»
• Голос со стороны параши

Строгая иерархия и уважение начальства — основа любой инициативы
Исполнители	Куратор • Мировое правительство • Старейшина • Abuse Team • Робот-прокурор • Стукач • Чиновник • Монарх • Администратор • Модератор • Большой брат • Блатной • Тюрьма • Союзное государство • Иосиф Сталин • Президент США • Последняя диктатура Европы • Кольцо всевластья • Коллекторы • Государство • Царь • Могучий
Слежка	Распознавание лиц • Фотофиксация на дорогах • Анонимность • Видеонаблюдение
Меры воздействия	Визит майора на дом • Дискредитация • Камера видеонаблюдения • Избиение • Смертная казнь в ДНР • Удар кулаком • Импичмент • Наказание ремнём • Выруби белого • Карательная психиатрия • Отключение от Swift • Ретроактивные изменения • Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено • Закручивание гаек • Фейк • Домашнее задание • Смертная казнь • Экстерминатус • Изгнание • Расстрел • Стабильность • Социальное дистанцирование • Теория заговора • Сворачивание демократии • Революционные матросы • Окно Овертона • Врыв в дом • Насильственное удержание власти • Цифровая тюрьма • 282 статья • Зомбоящик • Налог на роскошь • Налог на домашних животных • Оплата ЖКХ • Сажание на бутылку • Огнемёт • Телесные наказания • Петушение • Выстрел в жопу солью • Волевое решение
Иерархия	Иностранный агент • Ядерный чемоданчик • Кто является спецназом? • Отдача приказа • Communication Safety • Политический имидж • Властелин колец • Одиозный диктатор • Глобальный Предиктор • Всевидящее око
Причины	Гомосексуализм элиты • Синдром вахтёра • Караул устал • Желание левой пятки • Коммуникативный разрыв
Символы	Чебурнет • Монтажная пена • Бывших чекистов не бывает • Электронный паспорт • АЭС • Атомная бомба • СМИ • 1984 • Привилегии • Возраст согласия • Челобитные царю • Человек служебный • Железный трон
Формы	Бан • Цензура • Опущенный • Штраф по лицу • Изоляция российских сайтов • Опарашивание оппозиции • Реставрация крепостного права • Управляемая демократия • Геймификация • Майндсет • Капитализм • Величие и монументальность • Работа на развал • Ползучая оккупация • Закрытие воздушного пространства • Квалифицированная смертная казнь • Диктатура • Президент • Почта • Бог • Монархия • Демократия • Либерализм • Авторитаризм • Популизм • Сталинизм • Фальсификация выборов • Коллекторские методы • Покушение на президента • Навальный в ШИЗО • Лишение преступников прав человека • Кляп • Протест
Подлое управление	Приём Питон • Рыночек порешал • Black Lives Matter • Социальный рейтинг • Деградация системы образования • Империя дыхания • Страна-тюрьма • Утилизация населения • Ограничение температуры в помещении • Лорд Попка • Опечатывание квартиры • Иван Грозный баловался в очкоʔ • Глобальные постановки