«Настя» — рассказ о том, как родители съели свою дочь, поделившись её плотью с соседями и её подругой. Он противен, он возмутителен, он вызывает отторжение. Но так ли он глуп, так ли отвратителен, как кажется на первый взгляд?
«Transcendere!» — «преступи пределы». Так одной фразой автор характеризует всё своё произведение. Его нельзя понимать буквально – нужно искать смысл между строк, под гримом символики и какой-то несуразной туши, кажущейся, на первый взгляд, абсолютным абсурдом.
«Боль закаляет и просветляет. Но не своя, а чужая» — с такой философией живут герои данного произведения. И это неудивительно – ведь таким общество может стать, и Сорокин высмеивает его, показывая, что из этого может выйти.
Причинять боль другим. Доминировать над более слабыми, подчинять их, пожирать их. С этой логикой по жизни идут персонажи рассказа. Столкновение между отцом Настеньки, Сергеем, и Мамутом заключается в споре о логике и философии Ницше. Сорокин через Мамута высмеивает теории философов нового времени, как бы указывая на то, что они не несут ничего хорошего, что их идеи носят разрушительный характер, причём уничтожают они не только человека, но и всё общество, делая его полностью аморальным. И, в целом, исторический опыт показывает, что эта мыль имеет твёрдую почву, но всё равно странно слышать подобные речи от людей, которые обсуждают это, поедая своего ребёнка.
Спорят они и о морали (что выглядит особенно несуразно в контексте происходящего), о Человеке нового времени: плясуне, способном с серьёзном лицом пройти по канату истории в светлое будущее. В этом улавливается лёгкая ирония по отношению ко всем событиям двадцатого века в целом. «Настя» ненавязчиво осуждает философию, приведшую к разрушению моральных устоев общества, к декадансу, падению нравов, и всё это в сатирично-гротескной форме.
Сорокин умело показывает взаимоотношения детей и родителей, ставя через конфликт между старшим и младшим поколением особенно остро и пугающе. Дети, не способные к сопротивлению, привыкшие к тому, что всё решается за них, позволяют отцам и матерям поедать себя. В прямом смысле, ведь родители приготовили Настеньку и угощают ей всех своих гостей, позволяя им выбрать любую часть тела дочери. Но Настя, как и другие девочки, не сопротивляется. Дети принимают эту длань спокойно, безо всякого сопротивления, с каким-то странным смирением, ведь им рассказывают о жизни, в которой в пятнадцать уже выдавали замуж, а в двадцать – имели как минимум троих детей. Для них подчинение становится нормой, единственным возможным развитием событий, и именно поэтому они позволяют съесть себя, даже ждут этого с каким-то ненормальным упоением. Конечно, в самой «Насте» это показано буквально, так, чтобы читатель испытал отвращение и воспринял всё напрямую, без скрытых подтекстов. На деле же он порицает это слепое повиновение более сильным, властным и жестоким людям.
Автор смеётся и над любовью. Какая может быть любовь в мире, где отцы едят своих детей, спокойно отдают своих жён соседям, порют своих слуг и издеваются над ними? В таком обществе не может быть ничего светлого, искреннего и возрождающего – всё сводится к разрушению и страданию. Даже подруга Насти оказывается такой же: поедая свою подругу, она думает лишь о том, что она будет следующей и её плотью также насладятся, как сейчас наслаждаются мясом Насти.
Он высмеивает и религию в описанном обществе, ставит под сомнение её моральную и практическую значимость. Какой может быть смысл в религии, когда священник присутствует на пиршестве, а затем просит руку девочки, причём в прямом смысле? С упоением отрезает её и оставляет себе? Он смеется и над этим тоже, возводя своё повествование в Абсолют постмодерна и гротескности.
Сорокин в своём рассказе не только высмеивает пороки якобы «идеального общества», но и выставляет его на суд читателя, заставляя его неосознанно дать оценку происходящему, привести в ужас слишком подробными и мерзкими описаниями.
Гротескным выступает и то, что случается в конце с чёрной жемчужиной – символом мудрости. Он лежит в куче испражнений. Так автор приводит к мысли о том, что в подобном обществе нет, не было и не будет места мудрости.
Нет плохих книг. Нет плохих сюжетов. Есть мысли, поданные в провокационной форме, за которой прячутся дельные мысли.
Юрий Князев: В чем художественная ценность рассказа Владимира Сорокина «Настя»?
Михаил Павловец,
кандидат филологических наук, доцент Школы филологии Высшей школы экономики:
Начнем с того, что Владимир Сорокин — это писатель не для массового читателя. Это писатель-экспериментатор, современный авангардист.
Его творчество — это не забава, не развлечение, не отдых, это определенное художественное исследование. Узкая группа читателей Сорокина способна воспринимать такого рода литературу. Одна из главных сфер его интересов и направлений — исследование власти языка, связи языка и сознания человека. Его интересует то, как категории, структура и образы языка определяют наше поведение, мышление, характер мышления и так далее. Его очень интересует влияние и роль метафоры в языке и сознании. Известно, что это целое направление в современной лингвистике — исследование того, как метафоры, пронизывающие наш язык, связаны с миром наших ценностей, жизненных ориентиров, смыслов. Например, взаимоотношения между мужчиной и женщиной можно осмыслять в метафорах поединка — можно победить женщину, можно сразить ее своим взглядом, а можно взять ее крепость штурмом и так далее. Так и Сорокин — его страшно интересует власть этих метафор, то, как эти метафоры, которые мы употребляем, связаны с традициями и нашими ценностями.
Рассказ «Настя» — это и есть художественное исследование метафор и жизненных ритуалов. Когда, например, фраза «я прошу руки» изображается не как метафора, а выявляет ее прямой смысл. Такой прием называется реализацией метафоры: «просить руки» — не руки и сердца, а буквально. Почему предложение брака понимается как присвоение руки женщины? Это исследование помогает понять роль насилия во взаимоотношениях между людьми, неравенство между мужчиной и женщиной и то, как ритуалы, традиции и практики нашей жизни делают нас неравными, ставят нас в зависимость от других, выстраивают иерархии и властные отношения.
Кроме того, в этом рассказе исследуются и особенности национальной культуры. Мы видим помещика Саблина, который с одной стороны — человек утонченный, поклонник Ницше, сторонник европейского образования и гордится своими корнями и тем, что он — выходец из низов. Но при этом он самодур, человек властный, жестокий. Мы видим, как высокая культура в одном человеке сочетается с варварством и дикостью. Но это не воспринимается именно так. Для нас Пушкин — великий, но мы оставляем за скобками то, что при этом он был крепостником и жил за счет труда своих крепостных. Это связано с особенностями времени и культуры — Пушкину бы в голову не пришло, что он должен стесняться того, что у него есть крепостные девки в доме. Сорокин при помощи языка как раз и исследует особенности национальной культуры. Он показывает, как за тургеневским языком и этими красивыми метафорами, образами, сравнениями, высокими философскими рассуждениями скрываются довольно низменные и жестокие побуждения и стремления, животные помыслы и инстинкты.
Нельзя буквально воспринимать то, что изображает Сорокин. Он изображает не жизнь семьи, а жизнь языка. Но мы видим, что ритуал инициации при помощи языка и реализации метафор выявляет свою жестокую сущность, в которой мы видим насилие над личностью человека и его душой, достоинством. Этот ритуал в буквальном смысле превращается в приготовление девочки, но приготовление не к будущей жизни, а приготовление в качестве пищи.
Для Сорокина метафора поглощения еды — универсальна и очень важна, он считает, что она вполне может соотноситься с тем, как мы потребляем чужие мысли, впитываем и поедаем, а потом перевариваем и выдаем обратно. Процесс интеллектуального потребления. Давайте сравним интеллектуальную пищу с буквальной едой — это когда мы говорим «вкусная книга» или «эта книга мне не по вкусу». Все это заложено в нашем языке и это именно то, что исследует Сорокин. Только наивное восприятие понимает все то, что написано в книге или нарисовано на картине, буквально. Когда мы в парке видим памятник советскому воину, сжимающему в руке меч, то прекрасно понимаем, что советские воины не сражались мечами, а меч здесь — условность, художественный образ. Так и здесь.
Рассказ Сорокина — это жестокий, тяжелый и для кого-то отвратительный образ, но он художник и имеет на это право. Благодаря этим сценам он постигает мир и предлагает какую-то модель, объясняющую, как устроены отношения между людьми, как строятся ценности. Это исследование ХХ века — века, над которым стоит лозунг Ницше: «Цель — преодоление человека». Преодоление человека — когда живого запекают, чтобы создать его голографическое изображение — нечто другое, сверхценное. Голограмма Настеньки, которая в конце возникает, — это тоже метафора. А превращение живых людей в памятники? Разве это не такое же превращение жизни в смерть? Живой жизни в мертвую теорию?
Сорокин выступает за жизнь, за человеческое, за любовь и слабые проявления наших чувств, а не за то, чтобы гнаться за недостижимым, превращая жизнь в ритуал служения чему-то сверхчеловеческому.
Сергей Беляков,
писатель, литературный критик, лауреат «Большая книга» 2013, автор книги «Гумилев — сын Гумилева»:
Рассказ написан очень хорошо — здесь прекрасный и замечательный русский язык, который контрастирует с ужасом происходящего.
Потому что то, что там случается, — это жуткий акт каннибализма, который литература никогда не описывала. От происходящего любой нормальный человек шарахается, а это жуткое подается нам вот таким образом. В этом рассказе контрастирует запредельный ужас с прекрасным и почти тургеневским русским языком, тургеневской прозой. Это, казалось бы, сочетание несочетаемого, и, что интересно, язык здесь побеждает, потому что читателя рассказ не шокирует. Смысл не просто отходит на второй план, он побежден.
Без моральной оценки здесь тоже не обойтись, поэтому надо понимать, что для Сорокина слова стоят мало, для него то, что происходит, — именно литературная игра. Он не вкладывает свою душу в этот ужас и этот кошмар, он не погружается в бездну человеческой психики, подсознательного, бессознательного. Ужас снимается красотой стиля, красотой языка и несерьезным отношением автора к происходящему. Читатель видит, что перед ним все происходит именно не всерьез, так же как и в «Голубом сале». Тот ужас и омерзение, которые должны возникнуть у нормального читателя, вызываются далеко не у всех именно благодаря авторским приемам и отношению к происходящему. Художественная ценность — сам язык, которым он замечательно владеет. И надо понимать, что, если все это было бы всерьез, то это уже уголовное дело. Но это игра в каннибализм — понарошку.
Не бойтесь, Сорокин — не страшный автор.
Andrei Vukolov,
преподаватель в МГТУ им. Н. Э. Баумана, сетевой сталкер, собиратель историй:
В аллегории, если хотите — в осмыслении. Собственно, ощущение аллегоричности происходящего передается именно запредельным, леденящим ужасом и «разрывом шаблона». Это доведение до абсурда того принципа языкового вытеснения, которым мы скрываем от самих себя неприятные вещи, которые приходится делать, вроде, например, убоя животных. На том же принципе базируются многие ритуалы инициации, большинство изустных практик, например, повивальные. В «Насте» Сорокин взял за основу патриархальный брак, причем в том виде, который описывается светлым, легчайшим языком классической прозы Тургенева, Гоголя, Толстого, Бунина. Брак, преподносимый как залог и ритуал доступа к абсолютному счастью, на практике и «за кулисами» обставляется как жертвоприношение невесты, в том или ином виде, в пользу жениха, за которым признается право потворствовать своим низменным порывам. Сама идея такого жертвоприношения сейчас выглядит порочной, так как превращает человека в бесправный объект, однако, ее уродливые рудименты не торчат в русскоязычном мире разве что из унитазов (и то лишь по чисто физическим причинам). Сорокин вскрывает и выворачивает идею жертвоприношения через брак наизнанку, и делает это мастерски, через этот «обыденный» каннибализм (можно «каннибализм обыденности»), через болезненную, жуткую метафору, кувалдой бьющую по нервам читателя. Про такие приемы говорят: «Удар не берется!», — защита от них отсутствует, но при грамотном применении они для психики — вроде армейского шприц-тюбика с трамадолом, убирают фантомные боли и заставляют эволюционировать.
Всем привет!
Наткнулась недавно на своеобразное произведение «Настя», которое к своему сожалению решила прочитать. После прочитанного с выпученными глазами думала — «что это было?!» 😧
Автор Владимир Сорокин (русский писатель, сценарист, художник, получивший кстати немало премий).
Дата создания сего «шедевра» 2000 год.
Автор трудился над ним в Токио.
Рассказ «Настя» был написан мною в Токио в 2000-ом году. Тогда начинался век нынешний, а мне захотелось высказаться о начале ХХ-го, обещавшего не только революцию, но и новую мораль. Собственно, «Настя», как мне кажется, не про Настю, а про русскую интеллигенцию накануне «века долгожданной свободы»
Небольшое произведение «Настя» входит в сборник «Пир». Даже боюсь открывать этот сборник.
Сюжет:
У Насти день Рождение. Сегодня ей исполнилось 16 лет. В честь этого события съехались гости, дарятся подарки, а вечером ожидается праздничный пир…
Действия происходят в один летний день. 6 августа у Насти Саблиной день Рождение. 16-летие — важное событие.
Прекрасное описание раннего утра. Девушка в предвкушении хорошего дня, подарков и поздравлений, а вечером будет бал. Некоторые гости уже приехали.
..Влажная лавина утреннего воздуха навалилась, объяла, бесстыдно затекла под сорочку. Настя жадно потянула ноздрями и шагнула на балкон. Теплые ступни узнали прохладное дерево, доски благодарно скрипнули. Настины руки легли на облупившиеся перила, глаза до слез всосали замерший мир…
Девушка мне показалась спокойной и рассудительной. Она рассуждает и думает о важном дне в своей жизни. С маман, пришедшей в комнату нежится и ласково беседует.
— Отчего же смеяться — глупо? Смех это радость.
Прогулявшись по затону и возвращаясь, Настя увидела сцену порки Павлушки. Это важно и для читателя и для Настеньки.
Затем, встретившись неожиданно с деревенским дурачком Порфишей, который сообщил интересную, но важную новость,
— А я у бане лягуху запер! Пущай от мине лягухонка родит!
девушка отправилась домой.
Когда наступил полдень, время пришло
— Пора, Настюша, — серьезно тряхнул головой отец.
Читая, думала что сейчас будет. Так заинтересовало меня чтиво. А дальше было какое-то мракобесие.
Все действующие лица к этому времени (отец Насти — Сергей Аркадьевич Саблин, её мать — Александра Владимировна Саблина, священник — отец Андрей, Лев Ильич — друг Саблиных, Няня Насти, Савелий и сама Настя) собрались во дворе около большой печи.
Эм…знаете для чего?!, чтобы зажарить Настю. Да, да — это же начало 20 века. Как ещё тогда поступали с девушками, которым исполнялось 16.
Отец и Савелий подхватили ее, положили спиной на лопату. — Ноженьки-то вот так: — белесыми морщинистыми руками повар согнул ей ноги в коленях. — Прижми руками, — склонился отец. Глядя в тронутое перьями облаков небо, Настя взяла себя за колени, прижала ноги к груди. Повар стал пристегивать ее цепями к лопате. — Полегшей-то: — озабоченно подняла руки няня. — Не бойсь, — натягивал цепь Савелий. — Настенька, выпростай косу, — посоветовала мать. — Мне и так удобно, maman. — Пускай лучше под спиною останется, а то гореть будет, — хмуро смотрел отец Андрей, расставив ноги и теребя руками крест на груди. — Настенька, вы руками за цепи возьмитесь, — cутуло приглядывался Лев Ильич.
Автор всё очень подробно описывает.
Тело её осветилось оранжевым. «Вот оно!» — успела подумать Настя, глядя в слабо закопчённый потолок печи. Жар обрушился, навалился страшным красным медведем, выжал из Насти дикий, нечеловеческий крик. Она забилась на лопате.
Допускаю мысль, что так автор изображает как поступали родители со своими чадами — практически на корню жгли их молодые души…
Но дальше ещё «интересней» и жестче.
Настю подали к семи часам.
Гостей уже собралось больше — Румянцевы, Мамуты и другие ранее присутствующие — Настино день Рождение всё таки.
Далее в этом произведении следует повествование поедания Настеньки,…со всеми подробностями. Слабонервным настоятельно рекомендую не читать -может реально стошнить. После прочитанного аппетит отбился у меня надолго.
Вопрос: о чём думал автор, когда описывал эту сцену?!
Да, Баба-Яга тоже возможно ела людей или хотела этого, но нигде так подробно она не рассказывала об этом.
Да режиссёры «Пилы» отдыхают в с равнении с фантазией уважаемого писателя Сорокина.
Отец Насти был великим любителем Ницше. Очень много рассуждали о трудах философа пока ели Настю. И других даже вспомнили философов.
Только маме Насти было не по себе, но муж убедил её в правильности сделанного. Она и смирилась.
В сцену, где происходит ритуал с гвоздями, можно и внести какой-то правильный смысл, но уже не имеет никакого смысла после прочитанного об ужине.
Все замерли. Саблин открыл сундук. Он был полон золотых гвоздей с крестообразными, идеально отполированными шляпками. Саблин достал из сундука восемь молотков. Господа подошли к нему. Саблин раздал им молотки и необходимое колличество гвоздей. Забрав гвозди с молотками, господа загудели в нос и, делая телами волновые движения, чрезвычайно медленно двинулись в свои стороны, к меткам.
Далее описывается пьянство, свингерство, насилие.
А заканчивается всё какашками в буквальном смысле.
Ещё при чтение сего «шедевра» мне вспомнился Полярный со своей «Мятной сказкой». Скажу, что в отличии от бессмысленной «сказки» в своём произведении Сорокин точно вложил смысл и даже глубоко-философский. Но подача — это откровенный стёб, который и не привёл к правильным домыслам и логическому заключению.
Думается будто автору в начале 2000 нужно было внимание, и он такой — » а дайка я напишу поучительную новеллу, которая так или иначе связана с едой».
Знаете, самое интересное эту историю экранизируют. Господин Богомолов скоро выпустит кино под таким же названием «Настя». Работает режиссёр над фильмом с 2016 года. Проект пока заморожен, но эта мечта режиссёра, которую он обязательно воплотит. Если пропустит такое цензуру.
Хотя для избранного круга так точно пропустит. По словам господина Сорокина:
..теперь этот текст дошел до мозгов наших народных бронтозавров и те разразились негодующим ревом. Но впечатляет не рев отечественных бронтозавров, а скорость нервного импульса в их телах: 16 лет. Такова скорость нынешней народной мысли. Кстати, таков и возраст Насти. Бронтозавру невдомек, что художественная литература по определению неподсудна. Пусть себе ревет. Сейчас время рева и конвульсий, выдаваемых за новую силу. Уверен, что Богомолов, человек смелый и одаренный, сделает хороший фильм.
Так что в путь.
Но господин Богомолов, пожалуйста, не называйте «это» («Настя») — классикой русской литературы. Толстой с Тургеневым не поймут.
Прошу прощения кого вымотала своим отзывов и крайне не рекомендую к чтению произведение уважаемого писателя Сорокина «Настя»!
Спасибо за внимание!