Тайны, что хранит в себе сказка о Красной Шапочке
Автор:
02 апреля 2017 14:50
Детишкам маленьким не без причин
(А уж особенно девицам,
Красавицам и баловницам),
В пути, встречая всяческих мужчин,
Нельзя речей коварных слушать, —
Иначе, волк их может скушать.
Сказал я: волк! Волков не счесть,
Но между ними есть иные
Плуты, настолько продувные,
Что, сладко источая лесть,
Девичью, охраняя честь,
Сопутствуют до дома их прогулкам,
Проводят их бай-бай по тёмным закоулкам…
Но волк, увы, чем кажется скромней,
Тем он всегда лукавей и страшней.
Из сказки Ш.Перро «Красная Шапочка».
Почему маленькая девочка не боится говорить с волком? Она что, не видит, что это страшный зверь? За кого она его принимает и почему не пытается убежать?
Эти вопросы задают себе многие родители, читая детям «Красную Шапочку». Встреча и разговор с волком на лесной дорожке кажутся неестественными даже для сказки — девочка беседует с ним без страха, как с соседом. Это при том, что волков всегда боялись. И почему героиня принимает волка за бабушку? Она что, так глупа или слепа?
А был ли волк?
Чтобы понять эти странности, нужно вернуться к народной сказке, на основе которой Ш. Перро создал свою «Красную Шапочку». Называется она «Сказка про бабушку» и начинается примерно так же, как и у Перро: «Однажды женщина приготовила хлеб и сказала своей дочери: «Собирайся и отнеси тёплую булочку и бутылку молока бабушке». Девочка собралась и пошла. На перекрёстке двух дорог она встретила бзу (bzou), который спросил её: «Куда ты идёшь?»
Кто этот бзу? Непонятно это было и фольклористу Ахиллу Мильену, записавшему сказку в 1885 г. в Бургундии. Рассказчики объяснили ему, что на местном диалекте так называют волков-оборотней. Согласитесь, это объясняет, почему девочка запросто говорит с волком: она уверена, что перед ней обычный мужчина, и даже не догадывается, что это оборотень в виде человека. В этом свете иначе смотрится и знаменитый диалог с бабушкой, лежащей в постели. Девочка видит перед собой бабушку, которая постепенно превращается в волка. И когда она спрашивает старушку, почему та такая волосатая, то видит, как на коже у неё появляется густая растительность. Когда спрашивает про когти, видит, как они вырастают из ногтей, про уши — видит, как они удлиняются и становятся треугольными, про рот и зубы — видит, как расширяется рот и в нём появляются клыки.
Шарль Перро литературно обработал народный сюжет (предположительно, слышанный им в детстве от нянюшки). Он убрал мотив канибализма, персонаж-кошку и её убийство волком, зато ввёл – что очень важно! – не просто какую-то абстрактную «красную шапочку», не просто какой-то там анонимный головной убор, а точно указал тип этой самой шапочки. Девочка носила сделанную из бархата, красную шапочку — шаперон (Le Petit Chaperon Rouge).
Тут надо сделать небольшое отступление, чтобы уточнить этот момент.
Шаперон (фр. chaperon) – это средневековый мужской головной убор. Вначале он представлял собой капюшон с длинным шлыком и пелериной, затем превратился в пышное и достаточно дорогое сооружение, напоминающее тюрбан, дополнительно украшавшийся фестонами. Мода на ношение шаперона пришла из Бургундии и к началу ХV века охватила всю Западную Европу. С течением времени, к концу того же столетия, мода постепенно ушла, и шаперон вернулся к своей первоначальной, чисто утилитарной роли.
Само название «шаперон» восходит, по всей вероятности к позднелатинскому «cappa» — то есть «плащ с капюшоном», или просто «капюшон» — к чему был уже во французском языке добавлен увеличивающий суффикс и окончание «-(r)on», давая общее значение «широкий капюшон», «большой головной убор».
Шаперон делился на части, каждая из которых развивалась собственным путём и приобретала особое значение. Это — длинный шлык, вначале свисавший на спину, носивший у французов название корнетты (фр. cornette), у англичан — типпит (англ. tippit), также в обоих языках встречается его общее название лирипип (англ. и фр. liripipe). Пелерина для французских разновидностей шаперона именовалась патта (patte), у англичан — кейп (cape — то есть «плащ», «накидка») разновидность украшенная фестонами — «петушиным гребнем» (cockscomb). Позднее шаперон дополнительно украшали с помощью бурреле (фр.bourrelet) или «ронделя» (rondel) — широкой ленты из шёлка или хлопчатобумажной ткани, обвязывавшейся вокруг головы на манер тюрбана или берета, со свисавшим вниз концом.
Первоначально шаперон представлял собой капюшон с пелериной, скреплявшийся застёжкой на шее, который использовался всеми классами общества как дорожная одежда для защиты от дождя и ветра, причём его носили равно женщины и мужчины. При необходимости капюшон можно было сбросить на спину, и использовать шаперон в качестве короткого плаща. В качестве дополнительного украшения пелерина могла быть присобранной или вырезанной по краям. Также сам капюшон часто дополнялся длинным шлыком, который впервые появился около ХII века.
В 1480-х годах шаперон стал постепенно выходить из моды. Поздний шаперон лишился пышных украшений, лента-бурреле исчезла совсем или сильно укоротилась, патта уже ничем не украшалась. К 1500 году в Северной Европе шаперон исчез почти окончательно, в то время как его предок, капюшон, продолжал носиться пастухами или крестьянами, особенно в холодное время года. Ещё какое-то время собственно шаперон продержался как часть формального наряда законников, академиков и членов некоторых из рыцарских орденов (так, например, шаперон входил в орденское одеяние французских рыцарей Звезды). Но и в этих случаях шаперон был уже достаточно скромных размеров, часто лишённый бурреле, крепившийся к одежде на манер капюшона. В Италии мода на шаперон (как головного убора для пожилых) продержалась дольше всего, окончательно выйдя из употребления лишь к 1520 году..
Кстати, вот ещё один достаточно интересный и в то же время весьма показательный факт, важный для нашего исследования. Ношение чёрного шерстяного шаперона и снимание его в церкви было одним из обвинений, выдвинутых против Жанны, Девы Орлеанской во время суда в Руане – этим «доказывалось» её представление о себе как о мужчине.
Далее. В том, что Шарль Перро «одел» на свою героиню именно красный бархатный шаперон скрывается ещё один достаточно любопытный подтекст.
Во Франции на протяжении всего Средневековья существовал закон (он был отменён только после Великой Французской революции), согласно которому разноцветные ткани и ткани, прошитые золотыми или серебряными нитками, могли одевать ТОЛЬКО представители первого сословия (т.е. дворяне). Представители же третьего сословия имели право шить себе одежду исключительно из тканей коричневого или синего цвета, причём им запрещалось использовать атлас, бархат или что-либо ещё кроме простого сукна. Поэтому тот факт, что простая деревенская девочка вот так запросто ходила в БАРХАТНОМ шапероне, да ещё такого «вызывающего» цвета, явно, так сказать, говорит о том, что она, мягко говоря, слишком много о себе воображала.
Итак, главная героиня запросто ходившая в мужском головном уборе, к тому же пошитом из той материи и того цвета, которые позволено было носить только и исключительно дворянам, да ещё (вопреки наказам матери) вступавшая в разговор с незнакомцем – просто «нарывалась» на неприятности.
И они не заставили себя ждать: в финале волк преподавал жестокий урок всем ветреным барышням: он «набросился на Красную Шапочку и проглотил её».
Таким образом, Шарль Перро, «одев» свою героиню в мужской головной убор запрещённого для неё цвета и ткани, ввёл в сказку элемент определённой морали – введя мотив нарушения девочкой приличий, за что она и поплатилась.
(Не стану сейчас останавливаться на этом вопросе подробно (так как он не является предметом этого исследования), но, попутно замечу, что включение Шарлем Перро в свою сказку мотивов ношения деревенской девочкой мужского головного убора, сделанного из красного бархата, есть явная аналогия с Жанной, Девой Орлеанской, и служит она для направления и всяческого укрепления в умах людей мысли о крестьянском происхождении Девственницы. Потому что правда о ней и её истинном происхождении была слишком «неудобной» для правящей династии).
Завершил свою сказку Шарль Перро стихотворной нравоучительной моралью, наставляющей девиц опасаться соблазнителей.
Тем самым, хотя грубые натуралистические моменты народной сказки были существенно смягчены, обращение к вопросу взаимоотношения полов было подчёркнуто.
Сказки и политика
Почему же Ш. Перро отказался от оборотня, который в сказке кажется более органичным и понятным, и поменял его на волка? Причина — в эпохе. Людовик XIV проводил радикальную реформу построения единого французского общества. Для этого в стране активно боролись с народными суевериями, колдовством, верой в оборотней и прочей бесовщиной. И оборотень в сказке остаться просто не мог — ведь в нём предписывалось видеть не представителей тёмных сил, а просто душевнобольных, которые в припадке нападают на людей по ночам.
На первых рубежах этой борьбы с суевериями был Шарль Перро — академик, писатель и очень влиятельный чиновник. Он правая рука могущественного Жана-Батиста Кольбера, а сам Кольбер — правая рука «короля-солнца». Тогда не было более влиятельного человека во Франции. Перро проработал с ним более 20 лет, но и после смерти Кольбера продолжал руководить академией и принимал активное участие в идеологической политике. По мнению ряда учёных, сборник сказок Перро был частью такой политики, призванной смягчать нравы. Вместо грубых и порой жестоких народных сказок, полных всякой нечисти и непристойностей, писатель подготовил свои облегчённые варианты сказок, которые достаточно быстро пошли в народ. Во Франции даже в те годы, в конце XVII века, много читали, была популярна так называемая «Голубая библиотека» — грошовые книжечки для народа. И сказки Перро были самыми читаемыми, их переиздавали многократно.
Сказочник-чиновник не только выкинул из народных сказок грубости, суеверия и заменил страшных ведьм обаятельными феями (см. инфографику), он ещё ввёл привлекательные и умильные детали. Так, обычную деревенскую девочку из народной сказки он сделал обаятельной милашкой и подарил ей красивую красную шапочку (у её простонародной героини голова была непокрытой). Благодаря этому гениальному ходу сказка стала одной из самых популярных в мире. Но кроме того Перро сочинил для каждой сказки стихотворные нравоучения — как в баснях. И, по сути, волшебная история про девочку и оборотня превратилась в басню о том, что девицам не стоит слушать злых людей, ведь они подобны волкам и к ним можно «попасть на третье блюдо». А в баснях звери действуют наравне с людьми — это закон жанра. Для Перро волк — лишь символ злого человека, соблазняющего невинных девочек. И дабы воспитательный эффект был более сильным и шокирующим, он отрезал у сказки счастливый конец: у Перро девочка с бабушкой погибают.
Интересно, что законы построения сказки (а они существуют, как и законы природы), позже отомстили ему. Когда «Красная Шапочка» пошла в народ, ей снова придумали хороший конец (девочку и бабушку спасают охотники, случившиеся рядом), а нравоучение выкинули. Именно в таком виде её записали и издали братья Гримм, и именно этот вариант кажется нам каноническим. Почти во всех изданиях в нашей стране приведена именно версия братьев Гримм с хорошим концом, правда в качестве автора указан… Шарль Перро.
Особенностью сказки братьев Гримм является обилие подробностей, иногда кажущихся бессмыслицей, иногда бытовщиной, а иногда — просто грубостью и жестокостью.
Бабушка девочки живёт не в другой деревне, а в самом лесу. Красная Шапочка несёт ей в переднике кусок пирога и бутылку вина, причём мать строго напутствует её: «Иди скромно, как полагается; в сторону с дороги не сворачивай, а то, чего доброго, упадёшь и бутылку разобьёшь, тогда бабушке ничего не достанется. А как войдёшь к ней в комнату, не забудь с ней поздороваться, а не то чтоб сперва по всем углам туда да сюда заглядывать».
Волк с упрёком говорит девочке, что она идёт, «будто в школу торопится», предлагает «весело провести время в лесу», и Красная Шапочка, поддавшись на уговоры, заходит в лесную чащу и начинает собирать цветы.
Съев бабушку, волк не просто ложится в её постель, а предварительно надевает её платье и чепец. В то же время он оставляет дверь распахнутой настежь.
Проглотив девочку, волк храпит на весь лес так громко, что проходящий мимо избушки охотник думает, не надо ли чем помочь старухе. Увидев волка, охотник берёт ножницы и вспарывает спящему брюхо: «Только он сделал первый надрез, видит — внутри виднеется красная шапочка. Сделал он скорей второй надрез, и выскочила оттуда девочка и закричала:
— Ах, как мне было страшно! В брюхе волка было так темно!
За Красной Шапочкой выбралась и бабушка, еле живая — никак отдышаться не могла».
Затем волка наказывают: ему набивают брюхо большими камнями. Проснувшись, он хочет удрать, но тяжёлые камни тянут вниз, и волк падает замертво.
Каждый из победителей получает свою награду: охотник уносит домой снятую с волка шкуру, бабушка, съев пирог и выпив вина, поправляется, а Красная Шапочка выучивает жизненный урок: «Уж с этих пор я никогда не буду сворачивать одна с большой дороги без материнского позволения». Вскоре девочка встречает в лесу ещё одного волка, и эта встреча оказывается для него роковой: Красная Шапочка и бабушка без чьей-либо помощи топят глупого злодея в корыте.
Таким образом, мы видим, что в книге братьев Гримм в сказку был добавлен хороший конец: в этом варианте проходивший мимо дровосек, услышав шум и храп, убивает волка, разрезает ему живот и спасает бабушку и Красную Шапочку.
Всё морализаторство Перро на тему взаимоотношений полов из сказки исчезло полностью, как и все сексуально окрашенные мотивы. В тексте сказки братьев Гримм Красная Шапочка нарушает не приличия, а волю матери, которая просит дочь идти к бабушке, не отвлекаясь ни на что. Мораль в конце вводится как предупреждение непослушным детям: никогда не «ослушиваться матушкиного приказания».
Переводы и пересказы
Вот тут-то и скрывалась очередная «опасность» для сказки. Потому что при переводе каждый переводчик в каждой стране переводил только то, что считал нужным перевести, изменяя содержание по своему желанию и разумению.
Во времена викторианской Англии многие старые, достаточно жестокие сказки, пришедшие туда с «континента», при переводе «дорабатывали» — расширяли и переписывали, выбрасывая из них все страшные моменты, превращая в детские «сказки на ночь» для всеобщего пользования. Кроме того, в викторианской Англии считали, что всё сексуальное должно исчезнуть из повседневной жизни. При подготовке сказок к печати из них изгоняли все сколько-нибудь эротические сцены и выражения, ибо верили, что “старая поэзия” была “невинна”.
Точно такому же «облагораживанию» подверглась и сказка братьев Гримм, превратившись в то, что сейчас знакомо большинству из нас.
Это «переписывание» привело к тому, что люди XIX века видели в Красной Шапочке чистый образ. Поклонник «Детских и домашних сказок» Чарльз Диккенс в своих «Рождественских историях» делился наивными детскими размышлениями: “Я чувствовал, что если бы мог жениться на Красной Шапочке, то познал бы истинное счастье”.
В Российской империи тоже сказка неоднократно переиздавалась. Версия П.Полевого является полным переводом варианта братьев Гримм, но, увы, сегодня этот перевод забыт. В дальнейшем наибольшую распространённость получил пересказ сказки, сделанный И.Тургеневым, в котором убран и мотив нарушения запрета, и некоторые подробности описаний.
В иллюстрациях сказки на русском языке на девочке обычно изображается собственно девичья шапочка вместо шаперона. Такая же ситуация существует и во многих других странах, где слово «шаперон» было заменено при переводе на «шапочку», «шляпу», «колпачок», и тем самым истинный, исконный смысл сказки был нарушен.
Еще крутые истории!
Новости партнёров
реклама
Новое — хорошо забытое старое
Ранние христианские теоретики отрицали возможность существования адских тварей.
Все мы в детстве слышали историю про девочку и волка. Но вряд ли догадывались, какая тьма, какой ужас стоят за ней.
Новое — хорошо забытое старое
Ранние христианские теоретики отрицали возможность существования адских тварей. Ещё Августин Блаженный, живший во второй половине IV — первой половине V века, в своём трактате «О граде Божьем» отмечал: силой наделять людей сверхъестественными способностями и качествами обладает только Бог. Дьявол же владеет лишь искусством лжи — он может навешать маловерным дуракам лапши на уши, заставив их поверить в свои магические способности.
Проще говоря, такой изначальный лохотронщик, не более.
В 780–х годах Карл Великий издал указ, отменяющий старые пережитки, в число которых попала и вера в ведьм. Государь постановил, что женщины в тёмных рощах не колдуют, и вообще — на дворе уже без пяти минут IX век от Рождества Христова, а живём как будто при Аттиле. Теперь сожжение ведьмы считалось уголовным преступлением, приравненным — о, ужас — к убийству любого другого человека.
Начало нового тысячелетия нанесло по старым пережиткам ещё один удар. Теперь церковь постановила, что вера в ведьм, оборотней и демонов является не просто глупым архаичным заблуждением, а вполне себе ересью, за увлечение которой можно было неиллюзорно огрести от святых отцов. Почему так? Всё просто: менять суть людей в лучшую или худшую сторону властен только Бог, наделение же этой способностью иной сущности уже могло расцениваться как идолопоклонство.
Нет, окончательно изжить сжигание ведьм и ведьмаков всё–таки не удалось. Другое дело, что теперь их дела рассматривались как типичные уголовные преступления простых смертных, которые, не обладая никакими способностями, поддались дьявольскому наущению и принялись творить разные непотребства.
Что касается оборотней, то ушлые византийцы вообще классифицировали ликантропию (мифическая болезнь, вызывающая метаморфозы, от которых больной превращается в оборотня) как психическое расстройство — очевидно, объясняя таким образом явление лунатизма. Павел с Эгины — греческий автор VII века, называл ликантропию острым проявлением меланхолии, а в качестве симптомов отмечал бледный вид, неосознанное блуждание по ночам и обилие ран на ногах — следствие множественных микротравм и падений, полученных в бессознательном состоянии.
Дошло до того, что в пору классического Средневековья оборотень превратился в положительного персонажа в искусстве — так, например, способностью «обращаться» в волка наделяли странствующих рыцарей из различных литературных произведений, чем подчёркивалась трагичность судьбы этих людей.
Горе от ума
Но столетия спустя всё вдруг скатилось в трэш и кровавый угар.
Почему? Как бы это смешно ни звучало, виной всему — относительная возрожденческая либерализация, вольнодумство и технический прогресс. Итальянские художники рисовали обнажённых женщин, образованцы в университетах деконструировали церковных авторов прошлого, и у каждой вшивой собаки теперь было собственное мнение по вопросам мироустройства.
Чем свободнее становились нравы — тем всё бо́льшим сомнениям подвергался авторитет церкви. Множились как грибы после дождя разные религиозные схизмы. Но до поры это было лишь полбеды. А затем Иоганн Гутенберг в середине XV создал печатный станок — и понеслось!
Появление печати стало настоящей медиареволюцией — никогда прежде знание не распространялось так быстро и массово. А вместе со знанием по миру разносилась и ересь. Это стало катализатором для давно назревавшего церковного кризиса, и в октябре 1517 года бабахнуло от души. Университетский профессор богословия Мартин Лютер обнародовал свои 95 тезисов — напечатанных как раз на «гутенберговом» станке — и началась Реформация.
Впрочем, борьба за души европейских христиан началась куда раньше, да и как иначе, ведь церковь — тогда ещё единая — просто не могла не ответить на творящееся вокруг безобразие. Реакцией на вольнодумство и крамолу стал призыв бороться с любым инакомыслием, которое, с точки зрения святых отцов, шло прямиком от рогатого.
Под это дело сразу вспомнили и о ведьмах, и об оборотнях, которые практически в один миг перестали быть чем–то мифическим и нереальным, и обрели в массовом сознании плоть и силы.
Зимой 1484 года папа издал буллу, в которой призывал всех добрых христиан забыть о различиях и шкурных интересах и объединиться с церковными демонологами и инквизиторами в борьбе против Сатаны и его войска — ведьм, колдунов, оборотней и прочей нечисти.
А спустя два года инквизитор из ордена доминиканцев по имени Генрих Крамер, он же Инститор, выпустил труд под хлёстким заголовком Malleus Maleficarum — «Молот ведьм».
Если церковные теологи предшествующих поколений отрицали реальность сверхъестественного, то Крамер ставил под вопрос реальность самой реальности. Любой элемент окружающей действительности отныне мог быть сатанинским мороком. Силы зла роились где–то поблизости и только ждали момента, чтобы себя проявить. Оборотни вновь жрали человечину, ведьмы летали на мётлах и наводили порчу. Причём Крамер всерьёз утверждал, что женщина по своей природе более предрасположена к колдовству, нежели мужчина. Хорошо, что в те времена не было феминисток — их он бы сжёг первыми.
Добропорядочных бюргеров, знать, да и многих церковников от такого обилия взаимоисключающих параграфов «разрывало» на части. Доходило до того, что некоторые приходы или мирские власти тех или иных областей саботировали охоту на ведьм и оборотней, всячески мешая инквизиции работать. В качестве аргумента они неизменно ссылались на того же Августина и других теологов из времён, когда мир ещё не сошёл с ума.
Впрочем, так было далеко не везде. К тому же Реформация лишь усугубила проблему — радикальные протестанты порой устраивали такую жесть, от которой перекосило бы самого деятельного инквизитора.
Придёт серенький волчок
И в эпоху Возрождения, и в Средние века в Европе не существовало структуры, которую мы могли бы ассоциировать с полицией. Бо́льшая часть преступлений не то что не раскрывалась — даже не фиксировалась. Когда же имел место случай жестокого убийства, особенно если речь шла о младенцах, как правило, всё валили на диких зверей. Происходило такое обычно в глубинке, так что кроме местной общины всем было плевать.
Но в конце XV века всё изменилось — на волне дьяволоборческой истерии церковь стала требовать от региональных судей и приходов подходить к таким делам со всей тщательностью.
Адские твари стали полноценными субъектами права.
А это, в свою очередь, породило соответствующую бюрократию с обилием процедур. Теперь и миряне имели право вершить суд над нечистью от имени церкви. Так впервые в истории начали массово фиксироваться и протоколироваться особо тяжкие преступления, которые в наши дни могут быть интерпретированы как серийные убийства.
Безусловно, сами по себе серийные убийцы существовали и раньше. Однако они, как правило, выпадали из фокуса истории — отчасти из–за скудной базы дошедших до нас источников, отчасти из–за несовершенства тогдашней системы правосудия. Так что при всех своих чудовищных преступлениях эпоха «Великой охоты на ведьм» впервые познакомила человечество с феноменом серийных убийств. Впрочем, отсутствие вменяемой криминалистики и регулярной полицейской службы вскоре вновь «похоронило» этот вид преступлений, который был заново «открыт» лишь в индустриальную эпоху.
В ходе этой охоты начали хватать всех, кто обнаруживал какие–то странности в поведении, которые нельзя было однозначно трактовать с позиций тогдашней медицины. Проще говоря, лунатиков, сумасшедших, подозрительных бродяг и прочих интересных личностей. И вот что интересно. В этом потоке бомжей и сельских дурачков нет–нет да и начали всплывать примеры чистейшего, дистиллированного зла — совершенно реального, а не магического.
Так, например, в 1521 году во Франции были схвачены некие Пьер Бюрго и Мишель Вердан, которых молва окрестила «Оборотнями из Полиньи». Собственно, замели их за такую мерзость, как инфантицид и каннибализм. Подонки орудовали в сельской местности, где без труда прокрались в сад одной из местных семей и похитили оттуда четырёхлетнюю девочку, собиравшую горох. Бюрго и Вердан убили ребёнка, после чего употребили части тела в пищу. Они совершили ещё несколько аналогичных нападений — жертвами стали в общей сложности четыре девочки разного возраста.
Одно из преступлений, со слов Бюрго, парочка совершила из мести. Они якобы просили милостыню у одной селянки, а когда та отказала — набросились на неё и убили. После чего, как заявил сам убийца, помолились и продолжили просить «подаяние во славу Господа».
Под пытками оба «сознались», что заключили договор с дьяволом, который наделил их нечеловеческими силами.
В настоящее время не представляется возможным восстановить все детали, однако куда более реальной кажется версия, что Вердан и Бюрго были бродячими нищими, которых на подобные зверства толкнул не чёрт, а банальные голод, корысть и жестокость.
Чем дальше в лес — тем толще волки. В 1574 году во Франции поймали ещё одного «оборотня». Некий Жиль Гарнье сознался в совершении множества убийств.
Согласно протоколу допроса, «названный Гарнье в день святого Михаила, приняв обличье оборотня, похитил девушку десяти–двенадцати лет (…) и там он убил её, по большей части при помощи рук, схожих с лапами, а так же зубов, и съел плоть с её бёдер и рук, а некоторые части отнёс своей жене. И пятнадцать дней спустя он задушил маленького ребёнка в возрасте десяти лет на винограднике в Гредизане (…). И с того времени он убил, будучи в облике человека, а не волка, другого мальчика в возрасте двенадцати–тринадцати лет в лесу близ деревни Перуз (…) Он был приговорён к сожжению заживо, и приговор был приведён в исполнение».
Судя по дошедшим до нас сведениям, Гарнье «куражился» как минимум два года — с 1572–го по 1574–й, — наводя ужас на регион Франш–Конте. Точное или хотя бы примерное число его жертв определить невозможно. Но остаётся один вопрос: почему все преступления Гарнье совершал якобы в обличье волка, и лишь последнее, во время которого его и поймали, сотворил в своём естественном облике?
Ответ очевиден: средневековое сознание не могло найти рационального объяснения подобным зверствам, поэтому всё списали на договор с Сатаной.
Вероятнее всего, Гарнье и прочих подобных ему во время допросов принуждали сознаться в том, что они оборотни. А когда, во время ареста с поличным, клыков и хвоста у злодея не обнаружилось, судьи и церковники просто объяснили это тем, что именно в этот раз преступник решил убить, не обращаясь в волка.
Оборотни стали предметом ожесточённых дискуссий в церковных и медицинских кругах по всей тогдашней Европе. Впереди маячил XVII век, и многие постулаты «Молота ведьм» Крамера, и ранее принятые далеко не всеми, больше не казались такими убедительными. Учёные мужи вновь вернулись к тезису о том, что так называемая ликантропия может являться лишь проявлением какого–то психического расстройства.
В этом отношении примечательным было дело Жака Руле, или Ролле, — тридцатичетырёхлетнего француза, в 1598 году пойманного на месте преступления недалеко от Анже. Согласно протоколу, его задержали, когда он стоял над телом убитого им пятнадцатилетнего подростка. Убийца нанёс тому множественные увечья, и руки преступника были буквально по локоть в крови. На допросе Руле сознался, что он оборотень и дьявол даровал ему волшебную мазь, втирая которую в собственную кожу, преступник якобы обрёл способность перекидываться в волка. Он также сознался в убийстве ещё нескольких детей и взрослых.
Однако в данном случае местное следствие опровергло мистическую подоплёку преступления. Более того, судья постановил, что Руле таким образом пытался выставить себя сумасшедшим и сложить с себя ответственность за содеянное. На удивление рациональная мысль!
Судья как в воду глядел: не желая мириться со вполне справедливым смертным приговором, Руле подал апелляцию в парламент Парижа, продолжая настаивать на том, что он оборотень. Начальство, которому, по его мнению, всегда виднее, чем провинциальным дуракам на местах, рассмотрело ходатайство и официально признало убийцу умалишённым. В результате смертная казнь была заменена двумя годами принудительного лечения в психушке при госпитале Сен–Жермен. Куда потом навострит лыжи и что ещё натворит «откинувшийся» далеко ещё не старый «оборотень», никого, видимо, не волновало.
Почему у тебя такие большие зубы?
Общеевропейская волчья истерия как нельзя лучше способствовала популярности фольклорной истории о девочке, которая по дороге к бабушке встретила в лесу чудовище. Подобная сказка в разных вариациях была распространена чуть ли не по всей Европе ещё с XIV века, и далеко не в каждой версии в качестве антагониста фигурировал волк. Именно страсти по ликантропам вкупе с историями о ребятах вроде Гарнье и Руле сделали своё дело, навсегда определив портрет злодея.
Первая письменная редакция сказки вышла в 1697 году во Франции — она вошла в книгу «Сказки матушки–гусыни» за авторством Шарля Перро. Там же были сказки о Золушке, Синей бороде, Спящей красавице и т. д. Строго говоря, оригинальные сказки Перро отнюдь не были добрыми. Это мрачные и кровавые истории, основой для которых частично стал европейских фольклор, а частично — истории реальных злодеяний. «Красная Шапочка» — не исключение.
Уже в версии Перро девочка раздевается, прежде чем лечь в постель к волку, которого она принимает за бабушку.
Волк её съедает — и никаких вам охотников, никакого хэппи‑энда.
Фольклорной основой для истории Перро стала устная народная сказка «Бабушка» — французская версия легенды про девочку в лесу. В разных версиях этой сказки, характерных для тех или иных регионов Франции, волк называется «лю–бре», «лю–гару» и т. д. — так в этих местах издавна называли оборотней. Ни в одной версии злодей не является обычным волком.
Он первым прибегает в домик бабушки и убивает её. Дальше следует совершенно адская сцена — волк расчленяет тело бабушки и готовит из него ужин, а её кровью наполняет бутылку для вина. Проделав всё это, он надевает одежду жертвы и сам притворяется бабушкой.
Вот скажите: вам в детстве не казалось странным, что волк, каким бы он ни был притворщиком, так легко выдал себя за человека? А вот для оборотня это — раз плюнуть.
Дальше «бабушка» предлагает внучке перекусить, тем самым путём обмана приобщая её к каннибализму, и поит кровью под видом вина — извращённая версия церковного причастия.
Короче говоря, волк глумится как может и совершает тягчайшие преступления, с точки зрения общества и церкви.
В конце, как уже отмечалось, волк заставляет девушку раздеться и лечь с ним в постель, чем ещё раз подчёркивает социальный статус своей жертвы. Впрочем, существовали версии истории, в которых девушка успевала понять, что перед ней волк. Тогда она тянула время, раздеваясь нарочито медленно и заставляя волка томиться в нетерпении. Когда его бдительность ослабевала, она сбегала от него.
Фольклор всегда был гиперболизированным отражением действительности, в которой жили его носители. История Серого Волка и Красной Шапочки не стала исключением. В эпоху первых серийных убийц, отождествлявшихся с оборотнями, именно один из них стал главным антагонистом истории.
Серый Волк в оригинальной версии — убийца и каннибал, как Жиль Гарнье. Не случайным был и образ героини — именно девушки со дна общества и дети были наиболее лёгкими и излюбленными жертвами маньяков.
Подробности на warhead.su:
https://warhead.su/2019/11/16/srednevekovye–ubiytsy–ili–o–chyom–na–samom–dele–skazka–pro–krasnuyu–shapochkuы
Сказке о Красной Шапочке уже семь веков. Страшную историю о девочке и волке рассказывали в Италии и Франции. Говорили, что она возникла не на пустом месте: тогда жителей деревушек вблизи Альп боялись огромного монстра, который был похож на оборотня. Расскажем, чем отличаются версии сказки и какие символы в ней зашифрованы.
Курс по когнитивной психологии
Ты узнаешь, откуда берется тревога и когда это перестает быть нормой. Найдешь у себя мысли, из-за которых тебе плохо на душе. Научишься понимать свои эмоции и чувства. Поймешь, как побороть лишнюю тревогу, стать уверенней в себе и не зависеть от чужого мнения.
Жестокая народная версия
«Красная Шапочка». Картина художника Альберта Анкера / Википедия
«Красная Шапочка» изначально была народной европейской сказкой. Историю о маленькой девочке, которую обманул и съел огромный волк, с охотой передавали из уст в уста в Италии и Франции еще с XIV века. Только в разных странах у девочки лежали разные продукты в корзинке. Например, на севере Италии рассказывали, что главная героиня несла свежую рыбу. В Швейцарии — молодой сыр, на юге Франции — горшок масла и небольшой пирог.
Канва оставалась неизменной: мама отправляет свою маленькую дочь навестить бабушку и отнести ей гостинцы. Поскольку путь идет через лес, родительница запрещает ребенку разговаривать с незнакомцами. Но Красная Шапочка все равно знакомится с волком, который в итоге обгоняет ее, пробирается в дом бабушки и съедает ее, переодевается в ее одежду и ложится в кровать. Притворяясь бабушкой, он приглашает «внучку» в теплую кровать, а потом тоже съедает ее.
«Красная Шапочка» в обработке Шарля Перро и братьев Гримм
Позднее рассказ о Красной Шапочке переработал Шарль Перро, а потом его записали и братья Гримм. В варианте Шарля Перро главная героиня несет бабушке пирог и горшочек масла.
Гравюра Уолтера Крейна / Википедия
Когда она приходит в к ней в дом, то в кровати ее уже поджидает волк. Девочка снимает одежду и ложится к нему в постель, а потом он набрасывается на нее и съедает. Очевидно, что у этой версии взрослый подтекст.
В варианте братьев Гримм Красная Шапочка несет пирожные и бутылку вина, в сцене диалога с волком она указывает на его «большие уши, зубы». Но девочку от гибели спасает лесник. Куда более добрый финал, чем у предыдущего писателя.
Красная Шапочка на иллюстрации Отто Кубеля (1930) / Википедия
В России же сказка о Красной Шапочке впервые появилась еще 1768 году. Тогда Лев Воинов перевел версию Шарля Перро и посвятил свою работу дочери Льва Нарышкина. Но эта версия по своему содержанию была для взрослых. Детское издание вышло почти на 30 лет позднее — в 1795 году.
Интересно, что в первых изданиях сказки на русском языке бабушка и внучка погибали. И лишь в следующих редакциях, которые печатались ближе к 1900 году, финал был счастливым.
Какие символы зашифрованы в сказке
Лес
Часто в авторских и народных сказках герои идут через лес. И чем он гуще и темнее, тем больше страха наводит. То есть лес в этом случае можно считать символом опасности и угрозы для жизни.
Психоаналитик Карл Густав Юнг считал лес символом бессознательного и его опасностей. А Леонард Лютвак, изучавший образы в литературе, полагал, что лес в сказках означает неукрощенное женское желание.
Продукты в корзинке
Как мы помним, в версии сказки братьев Гримм Красная Шапочка несла бабушке пирожные и бутылку вина. По мнению немецкого философа и психоаналитика Эриха Фромма, бутылка в корзине символизировала невинность главной героини.
Красная шапочка
Красная Шапочка встречает волка. Иллюстрация Уолтера Крейна / Википедия
Фольклористы и культурные антропологи рассматривали сам головной убор героини, вернее, его красный цвет, с точки зрения природных циклов. Они считали, что красный капюшон (шапочка) может символизировать яркое солнце, которое в конечном итоге поглощает ужасная ночь (волк), а вариации, в которых она вырезается из живота волка, представляют рассвет.
А еще в разных, в том числе и европейских, культурах молодые девушки надевали головные уборы, чтобы закрыть свои волосы. И раньше, и сейчас женские длинные волосы считаются мощным женским «оружием» для привлечения мужчин.
Перерождение Красной Шапочки
Австрийский психолог и писатель Бруно Беттельхейм тоже внимательно изучал образы в этой народной сказке. В своей книге сцену, когда охотник вспарывает живот волку, он интерпретировал как духовное возрождение девочки. Сначала она по наивности или легкомыслию послушалась волка, но лишь пройдя через испытание (его желудок) и получив спасение, стала новым человеком.
У сказки про Красную Шапочку множество версий. И важно помнить, что это результат народного творчества — историю передавали от человека к человеку. И каждый рассказчик мог добавлять свои детали, чтобы придать больший смысл сюжету.
Но чем больше интерпретаций появляется, тем интереснее перечитывать это произведение и с каждым разом открывать для себя нечто новое.
Александр Феденко о тайне «Красной Шапочки» и недетской изнанке детской сказки
Написать о «Красной Шапочке» я собирался давно –лишь на первый взгляд сюжет этого произведения прост, а мораль понятна. На самом же деле история жутко темная и совсем не детская.
Я не первый, кто берется за анализ этой сказки. Но в известных интерпретациях я не обнаружил ответов на все принципиальные вопросы, а на некоторые из вопросов нашел ответы неверные, поэтому решил рассказать о своих размышлениях, поисках и находках.
Не претендуя на абсолютную истину, но с целью приблизиться к ней.
Груз стереотипов
Во всех толкованиях «Красной Шапочки» вы найдете одну устойчивую идею – сказка представляет собой предостерегающую аллегорию на историю сексуального соблазнения.
Красная шапочка – девочка. Волк – мужчина.
И это не обсуждается.
А напрасно…
Есть традиционный взгляд, представляющий волка коварным соблазнителем, а девочку – жертвой. Эрик Берн предложил альтернативный подход , поменяв их роли местами и заметив, что соблазнительницей является сама девочка, посылающая сигналы своей «красной шапочкой» и откровенно инструктирующая волка о месте проживания бабушки. Этот вариант сейчас не менее популярен, чем традиционный.
Но, смена ролей не имеет принципиального значения. Потому что само толкование пары Шапочки и волка, как девочки и мужчины, для привычного нам, устоявшегося варианта текста является некорректным. И я объясню почему. Более того, такое толкование крайне наивно и нелепо в своей наивности.
В этой истории все намного интереснее.
Чтобы понять это, давайте рассмотрим всех персонажей, структуру сюжета и значение символов. А начнем – с самого начала – с мамы героини.
Роль мамы
Роль мамы в этой сказке отнюдь не эпизодическая, а очень даже ключевая. Именно мама является спусковым крючком всей истории.
Что делает мама? Она выдворяет девочку из своего дома и отправляет к бабушке, живущей в лесной глуши. С какой целью? Формально – отнести пирожки и горшочек масла. Хотя опасности леса матушке хорошо известны.
Это первый ключ, никак не учитываемый в концепции «история соблазнения».
Где отец?
В сказке вообще не фигурирует отец. Есть мама, есть девочка, есть бабушка. Но нет отца. Если бы эта пустота была случайной, за века существования сказки она заполнилась бы. Но отец за более, чем шесть столетий, так и не объявился. Значит его отсутствие – еще один ключ.
Т.е. мама и дочка живут вдвоем. Личная жизнь мамы или не устроена вовсе, или же, скажем так, неофициальна и скрываема. При этом бабушка вытеснена за пределы дома и уже не мешает. А вот присутствие девочки или даже ее ревность вполне могут быть серьезной помехой.
К тому же девочка растет, взрослеет и близится момент, когда она перестанет быть просто дочерью, а сама станет женщиной, более молодой и привлекательной. Т.е. возможна и зарождающаяся неосознаваемая ревность со стороны матери.
Не будем отметать и пуританские опасения мамы, что созревающая дочка наделает глупостей, «залетит», повторит ее судьбу, разрушит свое и без того зыбкое будущее. Но такие охранительные переживания могут быть скорее предлогом, нежели истинным мотивом выдворения дочери.
Эта вариативность не принципиальна. Вы можете выбрать ту версию, которая вам ближе. Главное, что объединяет все эти мотивы, – между матерью и дочерью существует скрытый, не вполне осознаваемый, конфликт, который и приводит к выдворению дочери.
И возникает главный вопрос истории–почему мама отправляет дочь прямиком в лапы к волку?
Казус волка
Волк… С волком беда полная. Фигура волка оказывается вспоротой, выпотрошенной, но так и не понятой.
Ведь, если волк олицетворяет собой опасного мужчину, зачем мама толкает девочку в его лапы?
Ответ на эту загадку есть. И чтобы увидеть его, нужно разобраться в сущности самого волка.
Главная ошибка понимания волка во всех популярных интерпретациях –безусловное восприятие его как мужской фигуры. Никто не ставит это под сомнение.
Но если разобраться,выясняется, что персонаж волка обладает ключевыми свойствами женского архетипа, и не обладает свойствами мужского. Т.е. волк –вовсе не мужской образ, он не имеет признаков фалличности и не совершает действий, которые можно отнести к сугубо мужскому проявлению.
Что он делает с жертвами? Он их проглатывает целиком. Не разрывает на части зубами, не вспарывает когтями, а просто глотает, поглощает собой. В образе волка подчеркнуто проявляется вагинное свойство– поглощение.
Жертвы, оказавшись в чреве волка, наделяют его еще одним женским качеством — способностью вынашивания в чреве.
Кроме того, волк несет смерть. Смерть, могила, как земное лоно,– это тоже проявление женского архетипа. Волк в нашей истории– это еще и мать сыра земля.
Если волк –женское начало, а не мужское, то какова его рольв сюжете, что он символизирует? Ответ есть в самой сказке…
У меня тоже была бабушка
Ключевой эпизод для понимания структуры персонажей наступает, когда Красная Шапочка приходит к бабушке и видит в ее постели вовсе не волка, который лежит там, а… бабушку. Почему? Да потому что волк – это и есть сама бабушка. Точнее, ее архетипическое проявление.
Бабушка символизирует умершее женское либидо. И бабушка в образе волка символизирует саму смерть. Не только климакс, но и физическое умирание.
Мимикрия волка под бабушку – это не маскировка, а ровно наоборот – проявление того, зачем мать отправила Шапочку именно к бабушке – спрятать подальше ее пробуждающееся либидо — те самые пирожки.
Пирожки и горшочек масла
Вообще, символизм всех предметов прямолинеен и прост. Пирожки – образ женского начала. Не только в визуальном сходстве, но и в способности нести в себе бремя.
Головной убор красного цвета – начало детородного цикла. Эрих Фромм говорил об этом артефакте, как о менструальном символе. По сюжету шапочка появилась у девочки за несколько лет до описываемых событий. Встречается и толкование красной шапочки, как символа уже начавшейся половой жизни, потерянной девственности. На мой взгляд оно радикально и плохо соотносится с другими ключевыми моментами истории.
Горшочек масла – стремление закрыть женское начало от внешнего мира. Буквально закупорить его, изолировать.
Возвращаясь к главному вопросу
Теперь окончательно понятна мотивация матери, отправившей дочь в глухой лес. Там, вдали от мужских глаз, в домике бабушки, девочке предстоит спрятать, похоронить свое пробуждающееся либидо, свое женское начало. И одновременно дать матери свободу для построения собственной жизни.
И цель достигается – волк съедает Шапочку – бабушка забирает, поглощает девочку.
Точнее – цель почти достигается. Ведь на сцене появляются…
Дровосеки или Охотники
Исторически в качестве спасателей сначала появились дровосеки с топорами. В более поздних вариантах они оказались уже охотниками. Каков их образ и в чем его смысл и символизм?
Дровосеки и охотники- олицетворение мужского архетипа. Именно они, а не волк. Почувствуйте разницу.
Во-первых, у них есть топоры или ружья! Этой откровенной фалличности уже достаточно, чтобы закрыть все вопросы об их ключевой мужской роли в этой истории. Ведь топоры и ружья становятся главным инструментом спасения девочки.
Во-вторых, они вспарывают волка, что так же является особенностью мужского архетипа – проникать внутрь, «вспарывать».
И наши охотнички-дровосеки не упускают возможность вернуть к жизни нашу взрослеющую девочку – Красную Шапочку…
Что это значит?
Картина непоправимого спасения
Суть «спасательной операции» теперь настолько интуитивно понятна, что почти требует разъяснений… Но все же.
Если есть сомнения в «непоправимости произошедшего», в сказке есть еще один ключ – сам волк. Точнее – его живот. В структуре мифа пребывание героя в чьем-то чреве всегда отражает трансформацию героя, обретение нового состояния, необратимые изменения, перерождение.
Вот и Шапочка, попав в чрево волка, как в могилу, была обречена на изоляцию, на поглощение мертвым женским началом. Но была спасена путем… вспарывания. И вышла на белый свет преобразившись, в новом качестве. Т.е. вышла женщиной.
И кто же теперь в этой сказке истинный соблазнитель девочек? Правильно – рассекающий топоромдровосек и стреляющий из ружья охотник.
Сняв очки наивности, взглянем теперь на всю историю целиком.
Что произошло на самом деле
Перед нами семья, состоящая из трех поколений женщин, в которой нет явного присутствия ни одного мужчины. Мать, живущая без мужа и в одиночестве воспитывающая дочь. Бабушка, выселенная в глушь, дабы не мешала и не отвлекала своим умиранием. Дочь, у которой начались первые менструации. Разрастающийся конфликт матери и дочери, приводящий к решению матери выдворить девочку к бабушке под предлогом заботы о старом и больном человеке. Там, в глуши, девушка оказывается обреченной жить, взрослеть, превращаться в старую деву.
Мать убеждает себя, что так будет лучше для самой дочери, хотя ее мотивы обусловлены стремлением наладить собственную жизнь.
Но случается непредвиденное, появляется мужчина – охотник до женских прелестей – который успешно «вскрывает» Красную Шапочку из бабушкиного заточения. И Красная Шапочка сразу же возвращается к жизни, радостная и счастливая. Ну еще бы…
Кстати, а что случилось с бабушкой?
Судьба бабушки
Как известно, дровосеки спасают не только девочку, но и саму бабушку. Более того, спасение происходит не иначе, как через физическое проникновение внутрь волка. А волк… — это и есть бабушка. Может быть, она не так уж и стара… И раньше времени сама себя похоронила, пока не встретила охотника, который разглядел в ней живое женское.
Волка, как темное проявление бабушки, не просто убивают, его живот набивают камнями. Не что иное, как образ могилы, которую нужно засыпать, закрыть. Победа живого над мертвым.
Бабушка тоже возвращается к жизни. Дровосеков ведь обычно двое. Вот такие пирожки.
Почему же тогда возникло доминирование идеи, что именно волк является мужчиной и соблазнителем? Тут важно понять, как сказка менялась во времени.
История «Красной Шапочки»
Сказка известна как минимум шесть столетий. И в сохранившихся старых письменных записях никаких дровосеков не было. Волк никого не глотал целиком, он разрывал бабушку на запчасти, дожидался Красную Шапочку, угощал ее кусочками бабушки, убивал кошку, как свидетеля, просил девочку снять одежду и лечь рядом с ним, после чего съедал. И на этом сказка завершалась совершенно трагически. Поскольку устный пересказ был тогда основной формой существования историй, то нередки были случаи, когда рассказчик позволял девочке удрать в последний момент и избежать страшной участи. Так возник альтернативный, более счастливый конец. Независимо от того, заканчивалась ли сказка плохо или относительно хорошо, мораль ее была проста и предостерегала маленьких девочек именно от неосторожных разговоров с незнакомыми мужчинами.
Сказка менялась и в устных пересказах, и в письменных редакциях. Литературную обработку сделал Шарль Перро, позже – братья Гримм. Именно после их обработки появились дровосеки и счастливое спасение девочки вопреки ее поеданию волком. С этого момента и возникает вариант, известный нам.
Нопри кажущемся сохранении основной идеи, эти изменения трансформировали и смысл сказки, и символизм ее персонажей. Возникла совсем иная структура символов и образов. Из нравоучительной истории трагического соблазнения получилась другая история, в которой сексуальная активность является спасением героини он заточения и умирания. Пытаясь сделать сказку более гуманной и более приличной, братья Гримм перевернули ее моральные установки на противоположные, сами этого не заметив. Прекрасная иллюстрация к тому, как искусственное морализаторство разоблачает само себя, отражая потаенный внутренний мир прежде всего морализатора.
Справедливости ради нужно заметить, что неожиданно проявившиеся смыслы на самом деле изначально были заложены в старом варианте сказки. Ведь, даже если убрать дровосеков и нарисовать волка откровенным маньяком, не исчезнут главные вопросы: почему мать выдворяет девочку и в чем заключается их конфликт, неприметный на первый взгляд?
Postscriptum
Уже закончив работу над материалом, я продолжал выискивать незамеченные мной, упущенные трактовки этой сказки. И нашел вот что.
В текстах Марии-Луизы фон Франц, работавшей с Карлом Юнгом и занимавшейся в т.ч. психологической интерпретацией сказок и мифов, нашлось упоминание «Красной Шапочки». К сожалению там нет полного анализа всей сказки. Но в своей работе «Феномены тени и зла в волшебных сказках», рассматривая образ волка в разных сказках, она пишет:
«…в сказке «Красная Шапочка» бабушка, Великая Мать, хочет целиком проглотить маленькую Красную Шапочку, но приходит охотник…»
«… волк становится частью темной фемининной богини и ее темной натуры».
Т.е. даже не погружаясь в полный анализ сказки, фон Франц приходит к заключению о женской природе образа волка в «Красной Шапочке», т.е. к тому же выводу, который побудил меня описать свои поиски смыслов.