На том берегу рассказ

На том берегу… (рассказ)

Рейтинг:   / 0

Подробности

Категория: Проза

Автор: Соколов Владимир Боевич

Просмотров: 2300

Свете

Они приехали вдвоем. Серебристая иномарка медленно обрыскала берег — искали место. Вода этим летом стояла высокая, под самые кусты. А на проплешинах кто-нибудь да расположился. Проверили, взявшись за руки, спуск. При этом она то широко шагала, то приподнималась на цыпочки, как балерина, отставив в сторону свободную руку. После что-то долго, на корточках, выискивали в плавнике. Разъяснением стал белый дымок над откосом. Костер развел он, но слабый, неуверенный. Еще бы дровишек!.. Но мужчина уже стоял возле огонька и курил. В основном она, пока они находились на берегу, собирала и подбрасывала хворост.

Наверное, она и вытащила его, подумал бакенщик, чей пикет был на другой стороне, как раз напротив.

И он когда-то вот так же погуливал…

Был, правда, значительно моложе этого тучнеющего мужчины в темных очках и с усами. Но выглядел в свои девятнадцать уж точно не хуже. В глаженом кителе со стоячим воротничком, выпускник речного училища. Надо ей было тогда, той девушке, поплестись следом — на двух улицах встретил, потом в кино. Вот и пошло у них…

Отвлекло бакенщика необычное, резкое карканье вороны. Поблизости, лоснясь, как резиновый бот, важно вышагивало в траве забавное существо. Вороненку, который размерами не уступал иным взрослым сородичам, все было интересно. А его мамаша прямо истязала себя. Истошно кричала, хлопала крыльями. С тополя падали перья, листья и даже ветки. «Недосмотрела, не уберегла!.. Дура!.. Дура!..»

Бакенщик усмехнулся. Там, где он вырос, тоже все было громким, чрезмерным — голоса, смех, плач, топот…

Однажды, в классе восьмом, не смог написать сочинение, сдал пустые странички. Потерянно стоял на перемене один-одинешенек, чуть не плакал. В этот момент на его голову покровительственно легла мужская ладонь. Перед ним был сам директор детского дома. Для него и других воспитанников — почти небожитель. Главнее они и представить никого не могли. И он вдруг ни с того ни с сего снизошел с заоблачной своей вершины. Да как-то по-простому. Был спокоен, задумчив: «Прогуляемся?». Послушно пошел рядом, не пытаясь высвободиться. Так они побывали вместе в столовой, в мастерских, зашли еще куда-то. Везде директор с кем-то разговаривал, давал распоряжения. Лишь когда вернулись обратно, убрал свою руку, так ничего и не объяснив. Вот ведь как бывает. Только что чувствовал себя самым несчастным, а теперь…

Бакенщик спрятался в будке, и уже из окошка наблюдал то за парочкой, то за маневрами двух катеров, пытавшихся причалить к его берегу здоровенную баржу. Выше по течению на проселке ее поджидало несколько ярко-желтых тракторов. Кто-то басовито отдавал команды по мегафону, урчали моторы, гудели сирены, над водой стелилась черная гарь. Но словно бы не обращая на это внимания, в небольшой заводи, как утюжок, рассекала рябь утка. Утки тут целую неделю шли сплавом большими стаями. Сразу за последними льдинами. Иногда по двое — по трое шумно взлетали. А эта, видно, никому не приглянулась. Оказалась больной, слабой. Впрочем, с уверенностью утверждать это бакенщик не мог. Почему бы не предположить, что где-то поодаль, в осоке, прячется ее выводок. А она, как отчасти и сам он, играет роль соглядатая. Не калека, а коллега. Караулит свой выводок и знать не знает о том, что помогает ему коротать вахту.

Вот и он следит за «речной обстановкой», то есть преимущественно за бакенами. Чинит. Ловит оторвавшиеся. Последнее случается крайне редко. Поэтому в основном читает, рыбачит да общается со всякой живностью. Сколько отдыхающих бывает на том берегу! Наблюдать за ними его страсть. Какой-нибудь жест, наклон головы, особенности походки, выбор одежды ему многое могли сказать о человеке, его привычках и намерениях. Казалось, он различает даже слова.

Женщина, поводя плечами, приблизилась к мужчине. Погладила по волосам. Он обнял ее, податливо переломив. Все так и начинается у них, как в бразильских сериалах, у этих ищущих уединения парочек. Однако тут с самого начала произошел сбой. Уже минуту спустя мужчина отстранился — ему приспичило позвонить. Но спутница забрала трубку. Стала снимать с него куртку, футболку. Обхаживала, как костерок. Он сопротивлялся, всем своим видом показывая, что подобные заботы ему в тягость. Тогда женщина разделась по пояс сама, оказавшись в лифчике с изображением чего-то волнообразного. Морское происхождение, по крайней мере, двух волн даже издалека было очевидным. Должно быть, она веселого, легкого нрава. В следующий миг, наклонившись, женщина со смехом сдернула со своего усача штаны. Да и плавки прихватила. Но только до колен и смогла. Мужчина тотчас судорожно натянул снятое.

Бакенщик не без стыда вспомнил свое первое свидание с той девушкой. Куда податься, городок-то маленький — только на реку. Так же развели костер. Чтобы не молчать, стал, вначале несколько сбивчиво, козырять перед ней своими знаниями о морских и речных судах, их водоизмещении, грузоподъемности, осадке… Когда перешел к истории флота, она не выдержала: «Капитан, а, капитан?.. Поцелуй меня».

«Кто она ему? — размышлял. — Приехали вдвоем… Он какой-нибудь воротила из новых, богатенький. Скорее всего любовница. Жена бы так себя не вела, хотя кто знает… Он всегда занят. Она сидит дома одна или с капризным потомством. И вот выбрались в кои-то веки. Что необычного в ее поступке?» Бакенщик встряхнулся. Ему не привыкать. Он уже давно ни от чего стыдливо не отворачивался. Тут каждый погожий день подбрасывал что-нибудь неожиданное. И все же он чаще стал посматривать в ту сторону.

Они на том берегу, в кустах, одни. И для него-то в бинокль — маленькие фигурки. Не могли же смутить мужчину речники и механизаторы, которые предельно осторожничая, со скоростью минутной стрелки заводили задним ходом на баржу уже второй трактор. Но там тоже не все ладилось. Баржу, приткнутую носом к берегу, стало сносить. В этот момент из-за нее и большого толкача резво выскочил катерок. Обошел их сцепку и уперся в борт баржи, дав полный газ. Так он ее и поддавливал против течения, взбивая пену, пока погрузка не закончилась.

Итак, женщина попыталась растормошить своего кавалера, отвлечь от повседневности. Это ему не понравилось: что за неудачная шутка! Когда бакенщик снова навел бинокль, женщина, скинув кроссовки, танцевала под магнитолу. Летали ее освобожденные от заколок черные волосы. Спортивные штаны развевались, как шелковые шаровары. Видимо, это и был танец живота, очередное модное поветрие. Как держала она голову, спину! Вот, не прерываясь, зачем-то схватила и водрузила на плечо бутылку «Пепси». Мужчина не сводил с нее глаз и сдержанно улыбался.

Видел ли он вихрь, явленный издалека?..

Буксиры с баржей, на которой во всю длину теперь лежало что-то вроде гигантской кукурузины, отчалили, своим тарахтеньем заглушив музыку и беснование вороны. Назад понеслись легко и как-то боком, подгоняемые напором воды. У бакенщика, который невольно вновь представил себя за штурвалом, екнуло сердце: не вонзились бы в берег. Но все обошлось. Тяжеловес по-прежнему, как бы нехотя, поднимал из глубины бурун. А пристыкованный к борту посудины катерок старался изо всех сил, будто не хотел ударить в грязь лицом. Он-то и гнал основную волну на мелководье. И все равно очень напоминал малыша, которого родители вывели на прогулку.

…Похоже, у них все пошло наперекосяк, не по сценарию. Женщина в раздумье постояла возле воды, покопалась зачем-то под камнем, затем вынула из багажника автомобиля раскладную удочку и стала рыбачить. Наверное, ее с детства к этому пристрастили, подумал бакенщик. Возможно, и ей тоже понятен то удивленный, то радостный, то растерянный, то возмущенный, но в какие-то моменты совсем уж, по его мнению, наигранный крик птиц, той же вороны.

И чего орет? Не пропадет ее недоросль: бакенщик бросил в траву кусок рыбы из ухи.

Вот он не пропал, когда сразу после детдома, еще юнцом, подался в эти такие далекие края, в неизвестность. И потом не пропал, хотя чего не было — и не ворошить лучше. Но вспомнилось: целых полмесяца она молчала. А потом весточка от приятеля: намекал, что кое-кто из друзей стал похаживать к его жене «на предмет, не помочь ли чем, пока муж отдает долг родине». Вскоре пришло и от нее письмо: прости, некогда было, устроилась еще на полставки, концертмейстером, в садик. Дочку определили в группу. А в конце обычное: «Люблю, милый мой капитан, твоя».

Как жить с балластом на сердце? Сгладилось. Насовсем забылось.

Вернулся из армии. Взял еще не проснувшуюся дочь на колени. Ее волосы потемнели, стали густыми. Девочка его не узнавала. Положил ей ладонь на голову — и больно кольнуло: у ребенка были вши. Она что, совсем не брала ее на руки? Тут же повел дочь в парикмахерскую, где, поругивая детский сад, шепотком умолял мастера сделать соответствующую обстоятельству «прическу». Парикмахерша неохотно согласилась, за дополнительную плату.

И еще он заметил — появилась у его супруги такая же, как у большинства женщин, неприятная ему резкость, голосистость. На дочку покрикивала. В начале навигации, случалось, подолгу отсутствовал. Ходил он тогда на «Путейском», рулевым-мотористом. Однажды его прямо с порога завернула в душевую: прибралась, все чистое постелила, а от него несет сценической псиной! Откуда она это взяла?.. Рассмеялся. Но заело. Да уж, благоухал он, конечно, не как капитан круизного лайнера — дорогим одеколоном и коньяком. Был за ее словами скрыт намек. И он знал его цену. Несло от него все заметнее потом и соляркой, рыбой… Так же, как и от большинства ребят из их портового общежития, когда они возвращаются с работы. Ну иногда спиртным. Что ж такого? Как два магнита, долго, с трудом, поворачивались они друг к другу несовместимыми сторонами. И ничего нельзя было с этим поделать.

Буксиры с баржей скрылись за поворотом. Солнце еще лучилось, хотя напротив в небе появился блеклый круг. Набросок луны. Женщина все рыбачила. Зачем она так поднимает локти?!. Тут не нужны мягкие движения. Нужна хищная угловатость!.. Вроде бы все так, даже на червя плюнет, а получается фарс. «Физиология!..» — другого объяснения бакенщик не находил. Иногда, положив удилище концом на воду, словно засовестившись, она поднималась к мужчине. Тщательно натерла ему торс каким-то кремом. Так и разрывалась между поплавком и потребностью приласкать близкого человека.

И его жизнь походила на движение галсами. Лавировал между скользкими валунами и отмелями. Часто в темноте. В ненастье. И всегда между двумя берегами. То и дело приходилось расталкивать бревна, льдины. Чалиться, где нельзя. Глушить натужно и бесполезно завывавший движок. Ремонтировать муфту, менять винт. Его ценили. И он старался. Немногие в их конторе так знали фарватер, течения.

А для себя — и это его вторая, скрытая, жизнь — штудировал почти все, что находил в библиотеках о парусниках, яхтах…

И этот его загиб тоже был своего рода галсом. Непонятным для большинства. Непонятным жене. Уводившим куда-то в сторону.

Он так и не смог выбраться на нормальную глубину. Стыдно признаться: ни разу не видел море. В конце концов плюнул на все и ушел на берег. Бывали всплески радости и откровенности в дружеском кругу, в общении с понимающими людьми. Но почти всегда они заканчивались привкусом перегара и неразрешимым вопросом: зачем все это? Да есть ли хоть какой-то смысл в его жизни?

Ребенка вырастил. Ну не до конца… Зато помогал, как и положено, алиментами.

Дом построил. Оставил его жене и дочери.

Дерево посадил. Да не одно. Правда, продал, спустя какое-то время, мичуринский: надо ж было и ему заново обустраиваться.

О своем несостоявшемся капитанстве тоже, пожалуй, не жалеет. Следовало учиться дальше, а его мотало туда-сюда. Что вырос в детдоме? Так ведь не он один такой. Это судьба уготовила кому-то быть принцем, а кому-то нищим, одним родиться под пальмами, а другим в чуме…

Вот встанет река, и начнется кое для кого муторный, как затяжное похмелье, межнавигационный период. А он будет при деле — переведут в котельную. Скоро на пенсию, но он еще посмотрит, стоит ли бросать работенку.

Нет, жить везде можно… И у него не все такое уж серое, как мешковина. И счастлив бывал… Бакенщик расчувствовался. Почему-то неизменно одна и та же картина всплывала: он идет на виду у всех вместе с директором, ладонь директора на его голове… Сколько раз эта ладонь согревала!

А тогда, мальцом, он впервые вдруг ощутил в себе уверенность, силу. Понял, что не стоит так убиваться из-за мелочей. В дальнейшем, правда, без конца спотыкался. И по большому счету оказался недостоин высокого доверия… Бакенщик часто представлял, как бы они встретились сейчас, что сказали бы друг другу. Директор, конечно, уже не тот. Шелестит где-то, в своей осени, тростью… Если вообще еще жив. Многие ему лета!

Бакенщик будто отключился. Как большой волной — всего накрыли мысли о любви, нежности…

Память вновь стали тревожить облики женщин. Тут уж он или ненасытный какой, или явно что-то упустил? Не рано ли он себя списал? Как на экране с бестолковой хроникой, увидел он ту палатку, где ждал после костра одну отчаянную девчонку. Заранее сговорились, что придет. И она пришла, поздно, разлепив полог. Легла в темноте, как на подушку, прямо на его голову. И тут же стала похрапывать. «Нет, не нужен он ей: все-таки велика разница в возрасте», — промелькнуло тогда, обдав и воспоминания сладковатым винным духом, который она принесла с собой.

…Рыбалка у нее все равно не клеилась, а его стихией и вовсе не была. Он все чаще чиркал зажигалкой. Затем спустился к ней, уже облаченный в куртку. Обнял, подойдя со спины, и она кокетливо выгнулась, покручивая бедрами.

Завидую, что ли, подумал бакенщик.

Да, пожалуй, его время уже прошло. А что в осадке? Боли в спине и суставах? Или это глупое подсматривание, простительное разве что подростку? Да нет же… Наблюдая за происходящим вокруг, он как бы сам в себя вглядывался. И радостно было ему узнавать во всем проявления одного и того же порядка. Всюду он видел солнечный, беспрестанный труд любви и ту красоту, которую в полной мере не дано было ему познать: «Вот какими на самом деле могут и должны быть отношения между мужчиной и женщиной».

Как жалко, что это все у него происходило не так, без такой силы взаимности, более обыденно, примитивнее. Отсюда и ощущение: и жил вроде бы, а как бы и не жил. В вороньих криках ему слышалось и то больше настоящей, исконной правды. Сейчас от нехватки ее он просто задыхался.

А ведь был, был и у него тот берег, не раз посещала мысль. Но какая-то неуверенная. Как дальняя зарница или солнце в тумане.

Просто он никогда не понимал женщин. Да и другие мальчики в их детдоме в будущих своих женах преимущественно видели и любили мать, а приходила мачеха. Девочки в женихах искали отца, а приходил отчим. За что же можно было его любить? Не за то же только, что он сам испытывал это чувство? Что с того? Он совсем не умел быть нежным, ласковым. Но всегда ждал этого от своих партнерш. Сколько себя помнит, ему мешали замкнутость, стыдливость, робость. Это определило характер, поведение. В итоге ни одна до конца перед ним не раскрылась, не откликнулась на то, что таилось в душе. Да нужна ли она, душа, здесь кому-то? Что она такое? Как же прав поэт: «…плечи теплые хороши, земляника моя лесная, я не знаю ее души». А он своей серьезностью уподоблялся этому зажатому в себе, обидчивому господину, с его темными очками, иномаркой и совсем чуждой ему спутницей. Что их связывает, за что она любит его? Может, там, куда их увез автомобиль, в уютной зашторенной комнате, им будет лучше?..

Бакенщик вздохнул. Он уже давно ни в чем не винил ни бывшую свою жену, ни других женщин. Просто он и женщины изначально были на разных берегах. Большинство из них, уверен он, и сейчас пребывает в состоянии некой летаргии, так и не поняв, что их и мужчин разделила река. Вот она, тщета его жизни!..

Бакенщик включил прожектор. Как-то машинально протянул руку к ружью и нащупал прохладную ложбинку зарядной планки. Его указательный палец отжал ее, мягко провалившись, потом снова и снова. Когда он не на дежурстве и рядом спит его теперешняя, наверное, уже последняя женщина, он иногда нежно, с тоской, как бы невзначай, трогает ее приоткрытые губы. И палец его погружается в них. Так же вот, как в ружье. Достает до зубов и тихо по ним проводит. А она… продолжает спать.

Катера, очередная парочка… все ушло. В Лету кануло или в лето?.. Да нет, не ушло, не кануло — спряталось где-то в нем, в самой глубине. Стало частью его бытия. Еще одной каплей, определявшей своим падением новую точку отсчета.

Ворона не кричала. Даже утки он утром не увидел. Там, где были вдвоем мужчина и женщина, скомканно лежала тень.

Из-за невысоких гор на том берегу уже высунулось солнце.

Бакенщик в упор смотрел на него, не смежая глаз. Говорят, смотреть на восходящее солнце очень полезно. Вот он и смотрел, словно хотел понять его, слиться с ним. С этим главным, ни мужского, ни женского рода, режиссером всех событий, которые происходят на земле. Только на чудо и оставалось надеяться.

Он подставил солнцу ладони. Потом провел ими по лицу, ощутив легкое тепло.

Скоро солнце стало темнеть, чернеть, расплываться. Но он упорно, уже не в состоянии что-либо изменить, не отводил глаз. Противоположный берег с его растительностью исчез. Теперь он видел только воздух, который весь сиял и сверкал пудрой испарений. Она столбами поднималась от речной поверхности. Но происходило это уже как бы в глубине мозга. В этой искрящейся, безжалостно растворявшей его изнутри стихии, которую про себя бакенщик назвал плазмой, крутили карусель, чиркая по воде крыльями, несколько белых чаек. Их игра, вероятно, и была той самой, недоступной ему, правдой…

Кемерово, 2006 г .

НА ТОМ БЕРЕГУ

Мы спустились к Днепру по крутому откосу, почти по обрыву. С распухшей негнущейся ногой без помощи Саши мне бы ни за что не преодолеть этого спуска. И не только спуска… Я просто остался бы лежать на том огороде, где-то между Уманью и Днепром, где пуля из немецкого автомата навылет прошла через мое бедро над самым коленом.
Вечерело. Сквозь густую вуаль мелкого, уже осеннего дождя едва угадывался левый берег. Тишина. Насколько охватывал глаз, ни одного населенного пункта, ни одной живой души.
Мы стояли у кромки воды, черной, угрожающей. Что делать с оружием? Не плыть же с таким грузом? К тому же на том берегу оно уже не понадобится. На том берегу не может быть немцев. До моего сознания не доходило даже то, что они почему-то оказались на этом берегу.
Еще в детском садике мне было известно, что на свете нет силы, способной победить Красную армию. И вдруг на третьем месяце войны Саша и я, последние из нашего взвода, стоим у широченного Днепра в раздумье – сохранить ли оружие.

С тяжелым чувством мы бросили в воду немецкие автоматы и пистолеты. Мы уже сроднились с ними. Не раз они спасали нашу жизнь. Мы отстегнули подсумки с гранатами и побросали их в воду, даже не вынув запалов. Саша стащил с меня правый сапог. Левый не без труда я снял сам. Босые, но в обмундировании, мы вошли в холодную воду.
Спустя короткое время, впервые за девятнадцать дней, утихла боль в раненой ноге. Мы плыли молча, медленно, стараясь экономно расходовать силы.
Сколько до левого берега? Где он? Ориентироваться можно было только по черной полосе правого берега на фоне быстро темнеющего неба.
Течение увлекало нас все дальше и дальше от места, где мы вошли в воду. Судорога стянула левую икру. Я был готов к этому. Я лег на спину, отстегнул английскую булавку от клапана кармана гимнастерки и стал покалывать ногу. Не знаю, сколько времени длилась эта операция, но судорога отпустила меня. Я пристегнул булавку и оглянулся. Саши не было. Паника охватила меня. Мне показалось, что кто-то за ноги тянет меня ко дну. Девятнадцать дней, пробираясь к Днепру по немецким тылам, мы говорили только шепотом. Но сейчас, забыв об осторожности, я отчаянно закричал:
– Саша!
Днепр молчал. Вселенная должна была услышать мой крик. Я испугался его и стал звать уже тише. Саша не отзывался. Утонул, подумал я. Саша… Как же я не заметил?
Тридцать один мальчик из двух девятых классов. Взвод добровольцев в истребительном батальоне. «Детский садик» – смеялись над нами. Но это прозвище продержалось несколько часов. Только до первого боя. Потом о нас с уважением говорила вся дивизия. От границы мы отступали до Буга. Я не понимал, что происходит. Я не понимал, как немцы могли преодолеть быстрый широкий Днестр. Я не понимал, почему после каждого, даже удачного боя мы почему-то должны выбираться из окружения.
Взвод редел. В тот день на проклятом огороде только Саша и я, последние из тридцати одного, остались в скудно пополнявшемся взводе. Я хотел подползти к умолкшему «максиму» и заменить убитого пулеметчика. В этот момент что-то тупо ударило меня по ноге. Я почти не почувствовал боли. Я успел расстрелять две ленты. Мы отбили немецкую атаку. Только тогда я заметил в брюках над коленом два отверстия, из которых медленно струилась кровь. Саша достал индивидуальный пакет, наложил тампоны на оба отверстия и перебинтовал ногу.
Было уже темно. Кроме нас двоих, на огороде не осталось ни одного красноармейца. Возле пулемета валялись пустые ленты.
Патронов не было. Мы вытащили затвор и выбросили его в выгребную яму.
Я шел, опираясь на Сашу. С каждым шагом все сильнее и сильнее болела нога. Первую ночь мы провели в большом яблоневом саду. Утром позавтракали недозревшим ранетом. И пообедали недозревшим ранетом, потому что засветло нельзя было выбраться из этого сада. Весь день по грунтовой дороге, пересекавшей бесконечное открытое поле, сновали немцы – автомобили, подводы, танки. Только ночью мы двинулись в путь.
Девятнадцать ночей мы пробирались на восток, надеясь добраться до фронта. Но фронта не было. Были только немцы. Даже сегодня утром на берегу Днепра, где-то южнее Чигирина, мы увидели немцев и должны были пробраться к крутому откосу, по которому уже под вечер спустились к воде. Девятнадцать дней мы питались тем, что находили на заброшенных огородах, или ягодами в лесу, или зернами пшеницы. Мы подбирали колосья на убранных полях, мы срывали колосья на неубранных, мы растирали колосья в ладонях, сдували полову и ели зерно. Я сделал себе палку. Но основной опорой был Саша.
На второй или на третий день раны начали гноиться. Тампоны пришлось выбросить. Саша срезал мох, посыпал его пеплом и прикладывал к ранам. Только трижды за девятнадцать дней мне удалось постирать бинт.
И вот сейчас, когда после всего пережитого нас ждала радостная встреча со своими на левом берегу, Саши не стало.
Двадцать девять мальчиков из двух девятых классов были убиты или ранены. Двадцать девять раз я ощущал боль потери. Но никогда еще эта боль не была такой пронизывающей, как сейчас, в тридцатый раз.
Сколько времени я был в воде? Не знаю. Я плыл очень медленно. Я не боролся с течением. Если бы не холод, я не вылезал бы из воды, потому что в воде нога отдыхала от боли. Дождь, моросивший весь день, не прекращался и сейчас. Я плыл на спине.
Вдруг спина коснулась тверди. Я сел и оглянулся. В нескольких метрах от меня в темноте угадывался берег. Сидя, опираясь руками о дно, я выбрался из воды и, обессиленный, растянулся на мокром песке.
Тишина была абсолютной, словно на Земле исчезла жизнь. Если бы не дождь, не холод, не мокрое обмундирование, я лежал бы так вечность. Я не был в состоянии сделать ни шагу. Да и незачем. Отдохнуть до утра, а там будет видно.
За мелким кустарником или за камышом в нескольких метрах от берега кто-то шел. Сперва я услышал только шаги. Я уже собрался окликнуть идущих, как вдруг до меня донеслась немецкая речь. А еще через мгновение на фоне ночного неба я увидел два черных силуэта в касках, и в какой-то миг блеснула бляха на подбородке одного из немцев. Я притаился. Вдавил себя в песок.
Немцы пошли на север, вверх против течения, не подозревая о моем существовании.
И тут я заплакал.
Не плакал, когда мама била меня, восьмилетнего, смертным боем за то, что вопреки ее запретам я слушал пение кантора в синагоге. Я подавлял слезы над могилами убитых одноклассников. Я только сжимал зубы, когда отдирал тампоны от ран на ноге. Я даже не заплакал в Днепре, когда не стало Саши. А сейчас я плакал, и слезы текли по мокрому от дождя лицу.
Не боль, не потери, не страх были причиной тех слез. Не это.
Как могло случиться, что немцы оказались на левом берегу Днепра? Где фронт? Есть ли он вообще? Идет ли еще война? Зачем я существую, если рухнула моя страна? Почему я не оставил себе хоть одну гранату? Я бы взорвал ее, потащив с собой на тот свет хотя бы одного немца.
Не знаю, какая сила подняла меня на ноги. Я добрался до тропы, по которой только что прошли немцы, и, почти теряя сознание от боли, пошел туда, на юг, откуда они пришли. Тропа в нескольких метрах отвернула от берега и выбралась из камыша. И тут я увидел окраину села.
Ближайшая хата стояла за невысоким плетнем. Я дохромал до перелаза, но преодолеть его не смог, хотя обеими руками держался за жерди. Я лег животом на планку и на руках перелез во двор.
Здесь меня уже ждал огромный лохматый пес. Кольцо цепи, на которую он был посажен, скользило по толстой проволоке, протянутой через двор по диагонали. Я погладил пса и, почти опираясь на него, добрался до прысьбы (завалинка).
Я сел на нее под вторым окном от двери, у самой собачьей будки. Пес внимательно обнюхивал мою раненую ногу, потом зашел с другой стороны и положил голову на мое левое колено. Я почесывал собачье темя, лихорадочно оценивая обстановку.
В мире исчезли звуки. Даже не кричали петухи, хотя сереющий рассвет обозначил их время. Немецкий патруль вышел из этого села. Несомненно, он вернется сюда. Фронт, если он еще существует, в недосягаемой дали. В хате могут быть немцы. Я безоружен и не могу передвигаться. Единственный выход – если на мой стук выйдет немец, успеть по-волчьи впиться зубами в его горло и погибнуть сразу, без мучений. Я не находил другого решения.
Нерешительно я постучал в окно, под которым сидел. Тишина. Я постучал чуть громче. За стеклом появилось женское лицо. А может быть, мне только показалось? Но уже через минуту приоткрылась дверь, и я увидел старую женщину в длинной льняной рубахе, а за ней – такого же старого мужчину в кальсонах.
– Лышенько! Божа дытына! – тихо сказала женщина. – Подывысь, Сирко не чипае його.
Я еще не догадывался, что огромный лохматый пес, которого звали Сирко, оказал мне неслыханную протекцию. Только потом выяснилось, что это не пес, а чудовище, что даже хозяйка, кормящая его, не смеет к нему прикоснуться, что никого, кроме хозяина, этот бес не подпускает к себе. И вдруг, как ласковый щенок, он сидел, положив морду на колено незнакомого человека, и этот человек безнаказанно почесывал голову чудовища. Но когда Григоруки выглянули из двери своей хаты, я еще не знал этого.
Тетка Параска растопила печь. Ни лампы, ни свечи не зажгли. Вскоре в этом уже не было необходимости. Серело. Григоруки поставили посреди хаты деревянную бадью и наполнили ее теплой водой. Дядько Фэдор велел мне раздеться. Я мялся, не представляя себе, как я могу раздеться в присутствии женщины. Но тетка Параска деликатно отвернулась, и я залез в бадью. Еще до этого Фэдор разрезал бинт, превратившийся в веревку. Он только свистнул, увидев раны. А еще он увидел, что я еврей. Если только до этого у него были сомнения. Параска вытащила из печи глечик с мясом и картошкой. В жизни своей я не ел ничего более вкусного! И краюха хлеба, отрезанная Фэдором, была лучше самых изысканных деликатесов.
В селе стоял небольшой немецкий гарнизон. Немцы всюду искали коммунистов и евреев. Никто точно не знал, где фронт. Ходили слухи, что немцы уже взяли Полтаву. А может, не взяли. Кто знает?
Дядько Фэдор был еще призывного возраста. Ему едва перевалило за сорок. Но из-за какого-то легочного заболевания призывная комиссия забраковала его.
Из мужчин в селе остались только дети и старики. Правда, несколько дезертиров на днях вернулись в село. Говорили, что ушли из плена. Кто его знает?
Параска испекла в печи большую луковицу, разрезала ее пополам и приложила к ранам, укрепив половинки чистой белой тряпкой. С помощью Фэдора по приставной лестнице я взобрался на горище (чердак).
На душистое свежее сено постелили рядно. Я лег на негo и тут же провалился в сон.
Когда я проснулся, сквозь щели в стрехе пробивались солнечные лучи.
– Дытынку мое, ты проспав бильше добы, – с удивлением сказала Параска. – Я вже думала, що, може, що трапылось. Алэ Фэдько нэ дозволыв мени тэбэ чипаты.
Странно было слышать, что я проспал более суток. Мне показалось, что только что уснул. Я был голоден. Но меня уже ждала крынка молока и огромная краюха хлеба.
Григоруки снова перевязали меня. По-моему, раны выглядели не так угрожающе.
Григоруки успокоили меня, сказав, что ни одна живая душа в селе не знает о моем существовании. Завтра под вечер, сказал Фэдор, он отвезет меня к своему куму. Это километров двадцать-двадцать пять к востоку от их села, от Грушевки.
За двое суток я привязался к Григорукам. Мне нравилось у них все, даже то, как они говорили. Их украинский язык отличался от того, какой я привык слышать с детства. У них было мягкое «Л». Правда, еще во втором или в третьем классе мы тоже читали «плян, лямпа, клясс». Но потом «я» заменили на «а». Нам объяснили, что националисты, враги народа, стараются вбить клин между русскими и украинцами. Я не знал, что значит националисты, но ненавидеть врагов народа меня уже научили.
Вечером Григоруки помогли мне спуститься по наружной лестнице к сараю. Я настороженно ловил каждый звук. В селе было тихо. Корова жевала жвачку. Лошадь, переступая, шлепала копытами по луже, единственной среди двора, уже подсохшего после дождей. Мне очень хотелось попрощаться с Сирком, но Фэдор опасался, что меня могут увидеть возле его дома. На мне уже была гражданская одежда. И возраст мой был еще не армейский. Но вдруг во мне разглядят еврея.
Я не помню кума. Не помню еще четырех или пяти славных украинцев, которые, рискуя жизнью, передавали меня, как эстафету, с подводы на подводу, простых селян, которые давали приют в своих хатах, кормили и перевязывали меня. Виноват. Я не помню никого, кроме Параски и Фэдора Григорука из села Грушевки Полтавской области. И Сирка.
Я не помню, где и когда мы пересекли линию фронта. Из густого тумана едва проступают первые дни в полевом госпитале и эвакуация в тыл.
Но в госпитале на Урале, и потом на фронте, и снова в госпитале, уже в Азербайджане, и снова на фронте, и в госпиталях после последнего ранения, и в институте доброе тепло наполняло мое сердце, когда я вспоминал Григоруков.
Мне очень хотелось увидеть их и выразить им свою неиссякаемую благодарность. Но я был студентом, бедным, как церковная крыса. Мне было стыдно явиться к ним с пустыми руками.
В 1947 году мне вдруг открылось, что я вовсе не гражданин великого и могучего Советского Союза, а безродный космополит. Нет, никто мне прямо не указал на это. У меня даже не было псевдонима, скрывавшего еврейскую фамилию. Я еще не успел причинить вреда своей стране на идеологическом фронте. Но тем не менее я ощущал себя очень неуютно только потому, что моими родителями были евреи.
Как-то ночью, когда боль в рубцах не давала мне уснуть, я закрыл глаза и построил мой первый взвод, мальчиков из двух девятых классов. Со мной тридцать один человек. Удивительная получилась перекличка. Двадцать восемь евреев и три украинца. В живых остались четверо. Из украинцев – только один. Из двадцати восьми евреев – трое. То ли усилилась боль в рубцах, то ли новая боль наслоилась, но уснуть мне не удалось.
Что-то оборвалось во мне после этой ночи. Стал выветриваться из меня пролетарский интернационализм, на котором я был вскормлен. С подозрением я относился к неевреям, на каждом шагу ожидая от них неприязни. Я стеснялся самого себя. Стыдно, что во мне могла произойти такая метаморфоза. Я понимал, что необходимо вытравить из себя эту патологическую подозрительность. Для этого надо встречаться с людьми, порядочность которых вне сомнений.
Я почувствовал непреодолимую потребность встретиться с Григоруками. Летом 1949 года, во время каникул, я поехал в Грушевку Полтавской области. Я смотрел в окно вагона, когда по мосту из Крюкова в Кременчуг поезд пересекал Днепр, и с недоверием вопрошал: неужели шестнадцатилетний мальчик, раненый, девятнадцать дней без медицинской помощи и почти без пищи, ночью, в дождь, смог преодолеть эту водную ширь? Сейчас, днем, летом, достаточно сильный, я бы не решился на это.
Из Кременчуга я направился на север вдоль Днепра. На месте бывшей Грушевки я нашел развалины, поросшие бурьяном. Кто разрушил Грушевку? Немцы? Красная армия? Какая разница. Я не нашел Григоруков.

1988 г.

На том берегуСтрашные рассказы, мистические истории, страшилки

  155
  6 мин 21 сек

Доброго времени суток, когда бы вы ни сели за прочтение этой истории. Сразу оговорюсь, что я не очевидец мистических событий, о которых пойдёт речь, а только скромный рассказчик. Коротко представим нашего героя. Его зовут Анатолий. Отставной военный в возрасте ближе к шестидесяти, по убеждениям атеист, а по характеру добрый и располагающий к себе человек. Не из той он модной сейчас породы воинствующих атеистов. Это скорее можно назвать философией, а не отношением к церкви. Дядя Толя, как он себя обычно представляет в первом знакомстве, считает, что каждый сам выбирает, во что верить и чего бояться. И хотя абстрактного Бога не боится, со вполне конкретным злом встречу имел, да и чертовщинку он не отрицает. Вот такой вот парадоксальный тупик. И из него мой знакомый выходит незатейливо: «Не верю я в того Бога, о котором говорят, но верю в то, что видел и не смог понять». Логично вроде бы… А что же такое он видел? Мне стоило усилий, чтобы этот упрямый и лишённый склонности к фантазии человек разговорился на неприятную для него тему. И вот что из этого вышло. (Повествовать буду от первого лица). Было это в 70-х, в одном из местечек к северу от Киева. Лето выдалось жаркое и на редкость приятное, потому ли, что молодость била ключом и всё по голове, или от осознания, что убываешь в курсантский отпуск — не знаю. Главное, что возвращался я домой. Но надолго в родном городе не задержался и решил махнуть к двоюродной тётке в деревню. Места у нас там самые обычные. Поля, леса, деревеньки, речушки. Большего мне и не надо. Я хотел спокойного времени и, назовём это так, сельской романтики. Приняли меня хорошо. Я бы даже сказал – радушно. Я бывал у тётки только в глубоком детстве и смутно помнил о местных достопримечательностях. Можно сказать, что округу я знал весьма условно. И в первое же утро отправился устранять этот пробел. Обошёл село и по тропинке вышел к реке. Со стороны белёных хат, за кустами бузины был пологий песчаный пляжик, а вот другой берег выглядел неприветливо. Поросший крапивой и лопухами, обрывистый и явно заброшенный, он наводил на мысли, что там дальше глухомань дремучая. От реки тянуло свежестью и немного пахло подсохшей на солнце тиной в тех местах, где вода отступила из-за жары. Стоит ли говорить, как же захотелось окунуться и поплавать? Никого рядом не было, это показалось странным, но не смутило меня. Плавание я люблю. И в тот день с удовольствием ставил рекорды, переплывая реку по нескольку раз. Уже собрался уходить, как уловил на себе тяжёлый взгляд. Такое неприятное животное чувство непонимания и ужаса. Я просто физически ощутил чьё-то присутствие. Не могу сказать, что часто испытывал подобное и, тем более, посреди бела дня. Подавив приступ страха, я медленно обернулся к реке. На том безлюдном берегу стоял человек. Было необычно видеть обряжённую во всё чёрное фигуру. Высокую и худую. Я приветливо помахал рукой и крикнул пожелания доброго дня. Но в ответ молчание. Между нами было от силы метров двадцать, но разглядеть лица не получалось. Так мы и стояли в полной тишине минут пять. Такой давящей и глухой тишине. Можно списать это на залитые водой после купания уши. Но что-то недоброе почудилось мне. А я страсть как не люблю, когда мне чудится. Недолго размышляя о последствиях, прыгнул в речку и поплыл к незнакомцу. Каково было удивление моё, когда в следующую минуту человек в чёрном словно взлетел вверх по склону. Хотя продраться через заросли было бы непросто. Я не уловил движения, не видел, как он шёл. Но смог отметить его изначальное положение – у самой кромки воды – и конечное – в сторону метров тридцать под крутым углом. Азарт меня подстегнул, и, не страшась ожогов крапивы, я последовал за ним. Однако, стоило отвести взгляд, как видение исчезло. Человека словно и не было. Столько усилий непонятно ради чего. Желая успокоить себя, всё-таки поднялся по берегу и огляделся. Картина открылась зловещая. С этой стороны был небольшой пятачок неухоженного поля, зажатого редкими полосами тополёвых посадок. Само поле было сплошь в бугорках и рытвинах, словно кладбище без крестов. И такая тоска напала на меня смертная, что хоть вой, хоть плачь. И двинуться не могу, словно врос в землю. А с чего это вдруг – понять не могу. Через силу ушёл. Вернувшись домой, я расспросил осторожно о месте, которое нашёл. И вот что узнал. До войны там был хутор. Жило много людей. В оккупацию всех жителей хутора показательно казнили. Сожгли в домах. Вот и забыли туда дорогу. Местные люди суеверные, говорят, что там теперь место дурное, нечистое. Кто зайдёт по незнанию, потом на дурные сны жалуется и головную боль. Говорили, что чёрта там встречали и что в речке русалки. Обычные россказни. О том, что увидел и испытал там, никому не рассказал. Мало ли, может голову мне напекло. Не верю я особенно во всё это. Всё.

Читайте истории в нашем сообществе ВК

Источник: jutkoe.ru

В жизни каждого человека происходили необъяснимые, страшные, жуткие события или мистические истории. Расскажите нашим читателям свои истории!
Поделиться своей историей

#34123

Доброго времени суток, когда бы вы ни сели за прочтение этой истории. Сразу оговорюсь, что я не очевидец мистических событий, о которых пойдёт речь, а только скромный рассказчик.

Коротко представим нашего героя. Его зовут Анатолий. Отставной военный в возрасте ближе к шестидесяти, по убеждениям атеист, а по характеру добрый и располагающий к себе человек. Не из той он модной сейчас породы воинствующих атеистов. Это скорее можно назвать философией, а не отношением к церкви. Дядя Толя, как он себя обычно представляет в первом знакомстве, считает, что каждый сам выбирает, во что верить и чего бояться. И хотя абстрактного Бога не боится, со вполне конкретным злом встречу имел, да и чертовщинку он не отрицает. Вот такой вот парадоксальный тупик. И из него мой знакомый выходит незатейливо: «Не верю я в того Бога, о котором говорят, но верю в то, что видел и не смог понять». Логично вроде бы… А что же такое он видел? Мне стоило усилий, чтобы этот упрямый и лишённый склонности к фантазии человек разговорился на неприятную для него тему. И вот что из этого вышло. (Повествовать буду от первого лица).

Было это в 70-х, в одном из местечек к северу от Киева. Лето выдалось жаркое и на редкость приятное, потому ли, что молодость била ключом и всё по голове, или от осознания, что убываешь в курсантский отпуск — не знаю. Главное, что возвращался я домой. Но надолго в родном городе не задержался и решил махнуть к двоюродной тётке в деревню. Места у нас там самые обычные. Поля, леса, деревеньки, речушки. Большего мне и не надо. Я хотел спокойного времени и, назовём это так, сельской романтики.

Приняли меня хорошо. Я бы даже сказал – радушно. Я бывал у тётки только в глубоком детстве и смутно помнил о местных достопримечательностях. Можно сказать, что округу я знал весьма условно. И в первое же утро отправился устранять этот пробел.

Обошёл село и по тропинке вышел к реке. Со стороны белёных хат, за кустами бузины был пологий песчаный пляжик, а вот другой берег выглядел неприветливо. Поросший крапивой и лопухами, обрывистый и явно заброшенный, он наводил на мысли, что там дальше глухомань дремучая. От реки тянуло свежестью и немного пахло подсохшей на солнце тиной в тех местах, где вода отступила из-за жары. Стоит ли говорить, как же захотелось окунуться и поплавать? Никого рядом не было, это показалось странным, но не смутило меня.

Плавание я люблю. И в тот день с удовольствием ставил рекорды, переплывая реку по нескольку раз. Уже собрался уходить, как уловил на себе тяжёлый взгляд. Такое неприятное животное чувство непонимания и ужаса. Я просто физически ощутил чьё-то присутствие. Не могу сказать, что часто испытывал подобное и, тем более, посреди бела дня.

Подавив приступ страха, я медленно обернулся к реке. На том безлюдном берегу стоял человек. Было необычно видеть обряжённую во всё чёрное фигуру. Высокую и худую. Я приветливо помахал рукой и крикнул пожелания доброго дня. Но в ответ молчание. Между нами было от силы метров двадцать, но разглядеть лица не получалось. Так мы и стояли в полной тишине минут пять. Такой давящей и глухой тишине. Можно списать это на залитые водой после купания уши. Но что-то недоброе почудилось мне. А я страсть как не люблю, когда мне чудится.

Недолго размышляя о последствиях, прыгнул в речку и поплыл к незнакомцу. Каково было удивление моё, когда в следующую минуту человек в чёрном словно взлетел вверх по склону. Хотя продраться через заросли было бы непросто. Я не уловил движения, не видел, как он шёл. Но смог отметить его изначальное положение – у самой кромки воды – и конечное – в сторону метров тридцать под крутым углом. Азарт меня подстегнул, и, не страшась ожогов крапивы, я последовал за ним. Однако, стоило отвести взгляд, как видение исчезло. Человека словно и не было. Столько усилий непонятно ради чего. Желая успокоить себя, всё-таки поднялся по берегу и огляделся. Картина открылась зловещая. С этой стороны был небольшой пятачок неухоженного поля, зажатого редкими полосами тополёвых посадок. Само поле было сплошь в бугорках и рытвинах, словно кладбище без крестов. И такая тоска напала на меня смертная, что хоть вой, хоть плачь. И двинуться не могу, словно врос в землю. А с чего это вдруг – понять не могу. Через силу ушёл.

Вернувшись домой, я расспросил осторожно о месте, которое нашёл. И вот что узнал. До войны там был хутор. Жило много людей. В оккупацию всех жителей хутора показательно казнили. Сожгли в домах. Вот и забыли туда дорогу. Местные люди суеверные, говорят, что там теперь место дурное, нечистое. Кто зайдёт по незнанию, потом на дурные сны жалуется и головную боль. Говорили, что чёрта там встречали и что в речке русалки. Обычные россказни.

О том, что увидел и испытал там, никому не рассказал. Мало ли, может голову мне напекло. Не верю я особенно во всё это.

Всё.