Меня давно интересовали люди их душевный строй духовная устремленность сочинение

Сочинения по текстам

Текст 1 — Л.И. Лиходеева «Чистая детская наивность, инстинктивное желание добра и справедливости…»

Чистая детская наивность, инстинктивное желание добра и справедливости сопровождает нас, когда мы углубляемся в дебри невымышленной жизни, в которой добро и припаздывает, и ошибается адресом, а в некоторых случаях просто не является, будто позабыв о своей обязанности расправляться со злом.

Но детство сопровождает нас не так долго, как хотелось бы. И постепенно наивность превращается в ограниченность, а святое желание справедливости – в обыкновенную нравственную самооборону, когда человек походит уже не на малого ребёнка, а на взрослого страуса. И хочется ему, чтобы всё на свете было хорошо при помощи того, что голова кладётся под крыло и думает о совершенстве, закрыв глаза. И хочется, чтобы ничего не происходило такого, на что нужно тратить душу, нервы, сердце.

Так вот для тех, кто не хочет нравственных затрат, существует и соответствующая литература. Там всё на месте. Там зло маленькое, как муха, а добро большущее, как лист липучки. И с самого начала муха вязнет в этом листе, и с первой строчки ей хана. Там зло глупое, как пень, а добро умное, как лисица. А лисица любой пень обдурит.

Бывают книги, наполненные подобием страстей, подобием борьбы, подобием любви. Подобие борьбы приводит к подобию победы, и кажется, будто всё это – настоящее.

Но мы умеем читать. Мы понимаем, что чтение – это не просто составление слов из букв, это – удивительное дело, которое делает читающего соучастником событий и тайн, действий и чувств.

Есть книги, которые нам известны ещё до того, как мы их прочтём. Мы знаем, чем они начинаются и каков их конец. Но мы проникаем в эти книги всякий раз как первопроходцы. Они ведут нас по своим странным дорогам – знакомым и всё-таки незнакомым, и приводят к своим тайнам, известным нас с детства. Мы проходим их прилежно и послушно. Но каждый раз мы видим подробности этих дорого по-новому.

И чем меньше мы тратим себя на этих дорогах – тем меньше видим.

Добро всегда побеждает зло, и никому ещё это не надоедало. Но добро – не липучка для мухи. Добро – это то чувство, которое вызывает у нас книга. Мы оплакиваем героя, и это – добро. Мы хохочем над глупостью, и это – тоже добро. Мы сочувствуем неудачнику, презирая негодяя, симпатизируя простодушию, — и всё это добро, которое побеждает зло.

Книги – как люди. Их нужно понимать, принимать или остерегаться.

Но мы умеем читать. Мы умеем тратить себя на дорогах книг.

Мне кажется, книги делают за нас то, что не сделали мы потому, что не сумели. Они видят то, что увидели бы мы сами, если бы были внимательнее.

Мы не бережём себя – ни над драмой, ни над весёлой историей потом, что книга – это жизнь, а жить, не тратясь, нельзя. Это и есть – добро, которое, бывает, припаздывает в книгах, как и в жизни, но никогда не опаздывает в нашем сердце…

Л. Лиходеев

Вариант № 7 ЕГЭ

(1)Жизнь человеческая делится на огромные промежутки времени, на соединения многих эпох. (2)Но внезапно среди этого течения земного времени возникает нечто потрясающе новое, рождается то великое событие, с которого люди начинают счёт нового времени на своей старой и всё же доброй Земле.

(3)Двенадцатого апреля 1961 года началась новая эра в жизни человечества. (4)Простой русский человек с прекрасной фамилией Гагарин вернулся из космоса. (5)Двенадцатое апреля 1961 года — день не только нашей чистой и благородной национальной гордости, но и гордости всего мыслящего человечества.

(6)Нам не свойственно хвастовство, но очень свойственна сдержанная вера в своих людей, в гений русского народа и ещё больше — в гений человечества. (7)Эта вера теперь оправдана до конца, какие бы трудности ещё ни ожидали нас на жизненном нашем пути.

(8)Миллиарды сердец бились напряжённо и взволнованно. (9)Все мысли были прикованы к судьбе мужественного человека, о котором до исторического полёта почти никто не знал.

(10)Если простая поэзия мифа об Икаре, взлетевшем к солнцу на восковых крыльях и погибшего в сияющей небесной синеве, прошла через все века и дожила до наших дней во всей своей простодушной прелести и наивности, то полёт Гагарина будет волновать людей, пока будет существовать наша Земля.

(11)Сейчас я невольно вспомнил, как ещё гимназистом бежал ранним утром под прохладными цветущими каштанами на ипподром за городом, где был назначен первый в нашем сухопутном мире полёт авиатора Уточкина. (12)Я помню всё: солнце, яркое, словно омытое росой, доброе и спокойное лицо Уточкина в десяти метрах надо мной, и слёзы, внезапно брызнувшие из глаз стоявшей вблизи меня молоденькой и красивой женщины. (13)Это была очень любимая киевской молодёжью актриса Пасхалова. (14)Военный оркестр играл почему-то под сурдинку вальс «Дунайские волны».

(15)И вот — невиданный скачок от этого идиллического андерсеновского полёта до могучих воздушных кораблей и, наконец, порыв, полёт, уход в космос, в те пространства Вселенной, где человек соприкасается с вечностью. (16)Наше поколение счастливое. (17)Оно перенесло великие муки и победы и дожило до наступления новой, величайшей эры. (18)Оно счастливо этим и счастливо ещё и тем, что к его представлению о великолепии мира прибавилась ещё одна черта — бесстрашный, спокойный, уверенный полёт советского человека в космос. (19)Это величайшая мирная победа в истории Земли!

(По К. Г. Паустовскому)

Сочинение по тексту 1

Чтение – одно из самых полезных и увлекательных занятий. С книгами мы знакомимся в детстве, когда родители открывают нам мир сказок и волшебства. А позже в школе от каждого ученика требуется освоение шедевров отечественной классики. Почему важно читать, по какой причине до сих пор литература преподается детям? Об этом размышляет Л. Лиходеев в тексте, раскрывающем проблему необходимости чтения в жизни человека.

Чтобы доказать полезность чтения, автор приводит несколько аргументов. Писатель обращает особое внимание на способность литературы пробудить в человеке добро. Именно книга формирует положительные качества, показывая пример для подражания и обнажая душевное уродство антигероев. Эмоции, которые мы испытываем в процессе чтения, это и есть добро, таящееся в нашем сердце и обнаруживающее себя под воздействием хорошей литературы: «Мы сочувствуем, презирая негодяя, симпатизируя простодушию – все это добро, которое побеждает зло». Автор уверен, что читатель становится чище, лучше от переживаний, вызванных в нем книгой. Действительно, подумайте, неужели в вас ничего не изменится, не дрогнет после знакомства с историей Белого Бима Черное ухо?

Л. Лиходеев также отмечает, что книги увлекают нас в свой мир, мы как бы проживаем прочитанное, становимся участниками, незримыми героями, действующими на страницах романа или рассказа. Это расширяет кругозор человека, заставляет пережить спектр тех эмоций, которые, возможно, в реальной жизни ему недоступны. Кроме того, обращаясь к книге повторно, мы будем открывать все новые и новые знания, детали, смыслы, которые раньше в силу возраста или настроения нами не были опознаны: «… мы проникаем в эти книги всякий раз как первопроходцы». Это так. Попробуйте перечитать свою любимую детскую сказку. Можно не сомневаться, что ваш взгляд на события изменится, вы иначе оцените поступки героев.

Приведенные примеры, представляющие собой анализ воспитательных и образовательных возможностей книг, взаимосвязаны, так как помогают автору показать важную роль литературы в формировании не только умственных способностей, но и качеств личности. Мы осознаем, что рассказы, повести и романы дарят всем желающим знания, увеличивают словарный запас и повышают грамотность, а также учат нас быть людьми, пробуждают в нас лучшие чувства. Книга воспитывает и ум, и сердце.

Рассуждая над проблемой, Л. Лиходеев приходит к следующему выводу: чтение приносит пользу не только в плане развития интеллекта, но и благотворно влияет на формирование личности человека, заставляя его сердце сочувствовать героям произведений, переживать за них. Важно не только черпать знания о древних цивилизациях, флоре и фауне Бразилии, но и попробовать прочувствовать на себе боль, страдания и проблемы персонажей, чтобы лучше понимать окружающих, беречь близких и становиться лучше.

Я согласна с позицией автора, потому что считаю: многое теряют те, кто далек от чтения. Даже небольшой рассказ способен перевернуть представления человека о мире, всколыхнуть в нем бурю эмоций и побудить к самоанализу. Одно из моих любимых произведений – рассказ «Матренин двор» А.И. Солженицына. Да, я больше узнала о прошлом веке, о быте деревни. Но самыми ценными для меня являются мои мысли и чувства после прочтения этой истории. Я много размышляла о сердечности, доброте, искренности, о жестокости и жадности, захотелось работать над собой и становиться чище. Это и есть добро, о котором говорил Л. Лиходеев в своем тексте.

В заключение хочу отметить: не зря с самого детства взрослые нам говорят о пользе чтения и называют книги нашими лучшими товарищами. Это те друзья, которые плохому не научат, покажут путь правды, добра и справедливости, помогут сопротивляться несовершенствам жизни и оставаться порядочными людьми, хорошо образованными и прекрасно воспитанными.

Текст 2 — Л.Н. Толстой «Софья Ивановна, как я ее после узнал, была одна из тех редких немолодых женщин…»

Софья Ивановна, как я ее после узнал, была одна из тех редких немолодых женщин, рожденных для семейной жизни, которым судьба отказала в этом счастии и которые вследствие этого отказа весь тот запас любви, который так долго хранился, рос и креп в их сердце для детей и мужа, решаются вдруг изливать на некоторых избранных. И запас этот у старых девушек такого рода бывает так неистощим, что, несмотря на то, что избранных много, еще остается много любви, которую они изливают на всех окружающих, на всех добрых и злых людей, которые только сталкиваются с ними в жизни.

Есть три рода любви: 1) Любовь красивая, 2) Любовь самоотверженная и 3) Любовь деятельная.

Я говорю не о любви молодого мужчины к молодой девице и наоборот, я боюсь этих нежностей и был так несчастлив в жизни, что никогда не видал в этом роде любви ни одной искры правды, а только ложь, в которой чувственность, супружеские отношения, деньги, желание связать или развязать себе руки до того запутывали самое чувство, что ничего разобрать нельзя было. Я говорю про любовь к человеку, которая, смотря по большей или меньшей силе души, сосредоточивается на одном, на некоторых или изливается на многих, про любовь к матери, к отцу, к брату, к детям, к товарищу, к подруге, к соотечественнику, про любовь к человеку.

Любовь красивая заключается в любви красоты самого чувства и его выражения. Для людей, которые так любят, — любимый предмет любезен только настолько, насколько он возбуждает то приятное чувство, сознанием и выражением которого они наслаждаются. Люди, которые любят красивой любовью, очень мало заботятся о взаимности, как о обстоятельстве, не имеющем никакого влияния на красоту и приятность чувства. Они часто переменяют предметы своей любви, так как их главная цель состоит только в том, чтоб приятное чувство любви было постоянно возбуждаемо. Для того чтобы поддержать в себе это приятное чувство, они постоянно в самых изящных выражениях говорят о своей любви как самому предмету, так и всем тем, кому даже и нет до этой любви никакого дела. В нашем отечестве люди известного класса, любящие красиво, не только всем рассказывают про свою любовь, но рассказывают про нее непременно по-французски. Смешно и странно сказать, но я уверен, что было очень много и теперь есть много людей известного общества, в особенности женщин, которых любовь к друзьям, мужьям, детям сейчас бы уничтожилась, ежели бы им только запретили про нее говорить по-французски.

Второго рода любовь — любовь самоотверженная, заключается в любви к процессу жертвования собой для любимого предмета, не обращая никакого внимания на то, хуже или лучше от этих жертв любимому предмету. «Нет никакой неприятности, которую бы я не решился сделать самому себе, для того чтобы доказать всему свету и ему или ей свою преданность». Вот формула этого рода любви. Люди, любящие так, никогда не верят взаимности (потому что еще достойнее жертвовать собою для того, кто меня не понимает), всегда бывают болезненны, что тоже увеличивает заслугу жертв; большей частью постоянны, потому что им тяжело бы было потерять заслугу тех жертв, которые они сделали любимому предмету; всегда готовы умереть для того, чтоб доказать ему или ей всю свою преданность, но пренебрегают мелкими ежедневными доказательствами любви, в которых не нужно особенных порывов самоотвержения. Им все равно, хорошо ли вы ели, хорошо ли спали, весело ли вам, здоровы ли вы, и они ничего не сделают, чтоб доставить вам эти удобства, ежели они в их власти; но стать под пулю, броситься в воду, в огонь, зачахнуть от любви — на это они всегда готовы, ежели только встретится случай. Кроме того, люди, склонные к любви самоотверженной, бывают всегда горды своею любовью, взыскательны, ревнивы, недоверчивы и, странно сказать, желают своим предметам опасностей, чтоб избавлять от них, несчастий, чтоб утешать, и даже пороков, чтоб исправлять от них.

Вы одни живете в деревне с своей женой, которая любит вас с самоотвержением. Вы здоровы, спокойны, у вас есть занятия, которые вы любите; любящая жена ваша так слаба, что не может заниматься ни домашним хозяйством, которое передано на руки слуг, ни детьми, которые на руках нянек, ни даже каким-нибудь делом, которое бы она любила, потому что она ничего не любит, кроме вас. Она видимо больна, но, не желая вас огорчить, не хочет говорить вам этого; она видимо скучает, но для вас она готова скучать всю свою жизнь; ее видимо убивает то, что вы так пристально занимаетесь своим делом (какое бы оно ни было: охота, книги, хозяйство, служба); она видит, что эти занятия погубят вас, — но она молчит и терпит. Но вот вы сделались больны, — любящая жена ваша забывает свою болезнь и неотлучно, несмотря на ваши просьбы не мучить себя напрасно, сидит у вашей постели, и вы всякую секунду чувствуете на себе ее соболезнующий взгляд, говорящий: «Что же, я говорила, но мне все равно, и я все-таки не оставлю тебя». Утром вам немного получше, вы выходите в другую комнату. Комната не протоплена, не убрана; суп, который один вам можно есть, не заказан повару, за лекарством не послано; но, изнуренная от ночного бдения, любящая жена ваша все с таким же выражением соболезнования смотрит на вас, ходит на цыпочках и шепотом отдает слугам непривычные и неясные приказания. Вы хотите читать — любящая жена с вздохом говорит вам, что она знает, что вы ее не послушаетесь, будете сердиться на нее, но она уж привыкла к этому, — вам лучше не читать; вы хотите пройтись по комнате — вам этого тоже лучше не делать; вы хотите поговорить с приехавшим приятелем — вам лучше не говорить. Ночью у вас снова жар, вы хотите забыться, но любящая жена ваша, худая, бледная, изредка вздыхая, в полусвете ночника сидит против вас на кресле и малейшим движением, малейшим звуком возбуждает в вас чувства досады и нетерпения. У вас есть слуга, с которым вы живете уж двадцать лет, к которому вы привыкли, который с удовольствием и отлично служит вам, потому что днем выспался и получает за свою службу жалованье, но она не позволяет ему служить вам. Она все делает сама своими слабыми, непривычными пальцами, за которыми вы не можете не следить с сдержанной злобой, когда эти белые пальцы тщетно стараются откупорить стклянку, тушат свечку, проливают лекарство или брюзгливо дотрагиваются до вас. Ежели вы нетерпеливый, горячий человек и попросите ее уйти, вы услышите своим раздраженным, болезненным слухом, как она за дверью будет покорно вздыхать и плакать и шептать какой-нибудь вздор вашему человеку. Наконец, ежели вы не умерли, любящая жена ваша, которая не спала двадцать ночей во время вашей болезни (что она беспрестанно вам повторяет), делается больна, чахнет, страдает и становится еще меньше способна к какому-нибудь занятию и, в то время как вы находитесь в нормальном состоянии, выражает свою любовь самоотвержения только кроткой скукой, которая невольно сообщается вам и всем окружающим.

Третий род — любовь деятельная, заключается в стремлении удовлетворять все нужды, все желания, прихоти, даже пороки любимого существа. Люди, которые любят так, любят всегда на всю жизнь, потому что чем больше они любят, тем больше узнают любимый предмет и тем легче им любить, то есть удовлетворять его желания. Любовь их редко выражается словами, и если выражается, то не только не самодовольно, красиво, но стыдливо, неловко, потому что они всегда боятся, что любят недостаточно. Люди эти любят даже пороки любимого существа, потому что пороки эти дают им возможность удовлетворять еще новые желания. Они ищут взаимности, охотно даже обманывая себя, верят в нее и счастливы, если имеют ее; но любят всё так же даже и в противном случае и не только желают счастия для любимого предмета, но всеми теми моральными и материальными, большими и мелкими средствами, которые находятся в их власти, постоянно стараются доставить его.

И вот эта-то деятельная любовь к своему племяннику, племяннице, к сестре, к Любовь Сергеевне, ко мне даже, за то, что меня любил Дмитрий, светилась в глазах, в каждом слове и движении Софьи Ивановны.

Только гораздо после я оценил вполне Софью Ивановну, но и тогда мне пришел в голову вопрос: почему Дмитрий, старавшийся понимать любовь совершенно иначе, чем обыкновенно молодые люди, и имевший всегда перед глазами милую, любящую Софью Ивановну, вдруг страстно полюбил непонятную Любовь Сергеевну и только допускал, что в его тетке есть тоже хорошие качества. Видно, справедливо изречение: «Нет пророка в отечестве своем». Одно из двух: или действительно в каждом человеке больше дурного, чем хорошего, или человек больше восприимчив к дурному, чем к хорошему. Любовь Сергеевну он знал недавно, а любовь тетки он испытывал с тех пор, как родился.

Л.Н. Толстой

(1)Меня давно интересовали люди — их душевный строй, духовная устремлённость, — люди, занятые какой-то однообразной работой. (2)Однообразная работа бывает интересной, то есть такой, которая становится неинтересной только потому, что она повторяется изо дня в день. (3)А бывает и изначально неинтересная, однообразная работа, в которой органично заложена какая-то большая монотонность. (4)Начну с людей «интересной однообразной» работы. (5)Помню медсестру в больнице, которая рассказывала мне, что поначалу её увлекало желание активно помогать людям, облегчать их страдания, а потом изо дня в день одно и то же, одни и те же жалобы, нездоровые лица, разговоры. (6)И стало её охватывать уныние, и она уже думала уйти из больницы. (7)Ей помог «Дон Кихот» Сервантеса.

(8)Вообще надо отметить, что помощь человеку в повседневности со стороны искусства обычно бывает очень неожиданной. (9)Вот что мне рассказала медсестра (10)То, что Дон Кихот вмешивался часто в какие-то фантастические ситуации, старался облегчить наряду с существующими страданиями и несуществующие, его огромная тоска по справедливости и желание поразить любое зло, желание настолько обострённое, что он был готов кидаться на ветряные мельницы, показало ей: она была, мягко выражаясь, не права, когда, находясь один на один с совершенно реальными, невымышленными страданиями, постепенно стала утрачивать острое восприятие их, разучилась видеть людей, которые ждут от неё помощи. (11)Я застал её однажды ночью в больничном коридоре сидящей над романом Сервантеса. (12)Она его перечитывала. (13)И я понял: если через минуту кто-то её позовёт, она без раздражения, без мысли, что ей помешали, будет делать всё для человека, которому нужна. (14)Думаю, что влияние искусства заключается в том, что оно учит нас быть человечными.

(15)Однажды я беседовал с девушкой, которая управляла на стройке башенным краном.

(16) Это, вообще, работа интересная, сопряжённая даже с известным риском, всё-таки высота…

(17) Но постепенно однообразие стало девушку угнетать. (18)Каждое утро подниматься по этой лестнице, выполнять одни и те же манёвры… (19)Ей помогло тоже нечто совершенно неожиданное, не имеющее никакого отношения ни к крану, ни к её работе и даже не имеющее отношения к нашей жизни. (20)Ей помогла новелла Флобера «Простая душа» — о малограмотной простой женщине, которая работает на ферме, изо дня в день видит и делает одно и то же и тем не менее глубоко радуется жизни и умеет найти в однообразии дней какое-то удовлетворение, потому что служит любимым людям. (21)И вот девушка-крановщица подумала: «Если та женщина, которая в жизни не видела ничего, кроме хлева, коров, одной и той же дороги, умеет так радоваться жизни, то как же смею не радоваться жизни я, если каждый день открывает мне что-то новое! (22)Вот достроили дом, въехали новосёлы, изменился ландшафт, открылись какие-то новые дали…» (23)Она стала воспринимать жизнь разнообразно и остро.

(24)«Зерно искусства» упало в чернозём повседневности. (25)Такие зёрна могут давать всходы только тогда, когда они падают в более или менее вспаханную почву. (26)А вспахивает её вся наша жизнь, её этические законы. (27)И надо помнить о том, что бывают «залежные земли» в человеческой душе, но целинных земель не бывает, потому что тысячелетия культуры, тысячелетия работы человеческой мысли и человеческой души отразились на каждом из нас.

(28)Я говорил сейчас о людях «интересной однообразной» работы, но бывают, повторяю, работы и неинтересные, как бы отупляюще-однообразные. (29)Помню рассказ одной стенографистки, которая жаловалась на то, что она уже стала как автомат. (30)«Я совершенно не вникаю в то, что стенографирую, я словно машина». (31)Интересно, что и к ней освобождение пришло от искусства, и пришло оно тоже совершенно неожиданно. (32)От Шекспира. (33)Она стенографировала речи на одной конференции, посвящённой очередному шекспировскому юбилею, и, в отличие от обычного состояния, когда работала совершенно автоматически, вдруг в какую-то минуту вникла в то, о чём говорили люди на трибуне. (34)А говорили они про то, что женщин волнует особенно. (35)Про любовь в трагедиях и комедиях великого писателя. (36)Дома она открыла Шекспира, и после этого в её работе многое изменилось. (37)Она ощутила одну великую особенность Шекспира: что бы люди ни делали в его произведениях, о чём бы ни говорили, чем бы ни занимались, — это имеет отношение к каким-то большим событиям, к жизни мира, к судьбе человечества. (38)И ей открылось, что её скромный труд тоже имеет отношение к жизни мира, к судьбе человечества, потому что на совещаниях, когда она стенографирует, говорят, в сущности, о больших вещах: о спасении морей и океанов, о сохранении лесов, о воспитании детей… (39)Работа её приобрела какой-то высший смысл.

(40)Вот что я думаю по поводу вопроса о взаимоотношении искусства и повседневности… (По Е.М. Богату *)

*Евгений Михайлович Богат (1923-1985 гг.) — советский журналист, писатель.

Сочинение по тексту 2

Сочинение Любовь… Именно этому чувству посвящены книги, выпускаемые миллионными тиражами, именно об этом чувстве снимают не одну тысячу фильмов в год. Каждый человек, будь то юная девушка или солидный господин в строгом костюме, мечтает встретить свою вторую половинку и осуществить в реальной жизни когда-то увиденную или прочитанную историю об идеальном и гармоничном браке. А как мы понимаем, что такое «любовь», как мы любим? Всякое ли романтическое чувство является настоящим и искренним? На эти вопросы отвечает Л.Н. Толстой в предложенном для анализа тексте.

В поисках ответов писатель обращается к анализу трех видов любви и сначала рассматривает те варианты этого чувства, которые нельзя считать настоящими. Так называемая «любовь красивая» заключается в стремлении человека испытывать только позитивные эмоции и переживания: «Для людей, которые так любят, — любимый предмет любезен только настолько, насколько он возбуждает то приятное чувство…». Не думаю, что вас бы устроил следующий вариант: ваш молодой человек упражняется в громких и красивых фразах, рассказывая о своем невероятном чувстве всем подряд. Это поверхностное, неглубокое и непостоянное чувство. Человек в этом случае любит сам себя, он ждет восхищения и одобрения от окружающих, нет заинтересованности в якобы любимом человеке. А когда произносим словосочетание «любовь самоотверженная», ждем чего-то высокого, героического и невероятно возвышенного, но на самом деле это эгоистичное чувство, полное гордыни. Такая любовь «… заключается в любви к процессу жертвования собой для любимого предмета…». Казалось бы, что плохого в этом? Не всем понравится, когда их чувствами и переживаниями пренебрегают ради внешних опасных эффектов. Такой человек любит прежде всего себя и жаждет восхищения от публики.

Особенное внимание обращает Л.Н. Толстой на «любовь деятельную», которая «… заключается в стремлении удовлетворить все нужды, все желания, прихоти, даже пороки любимого существа». Формулировка в какой-то степени пугающая, ведь описывается этот вид любви как растворение в любимом человеке, как некое подчинение. Но, как правило, это самое искреннее, сильное чувство, которое доказывается каждодневно, лишено пафоса и эгоизма. Настоящая любовь является в какой-то мере самопожертвованием, когда ты не о себе думаешь, а оберегаешь дорогого тебе человека.

Анализ эгоистических видов любви и рассмотрение альтруистического варианта этого чувства взаимосвязаны, так как помогают автору вывести формулу настоящей любви. Мы понимаем, что искренность проявляется не в громких и красивых фразах, не в зрелищных концертах и опасных трюках. Подлинное чувство скромно, тихо и глубоко.

Позиция Л.Н. Толстого такова: только та любовь может называться настоящей, которая свободна от эгоизма и стремится к тому, чтобы любимый человек был счастлив. Любить – это, прежде всего, желать лучшего не себе, а второй половинке, а также делать все возможное для ее благополучия.

Я согласна с позицией автора. Действительно, настоящей любовью можно назвать такое чувство, которое стремится доставить радость любимому человеку, согреть его теплом своего сердца. Когда парень на всю улицу кричит о своей любви к девушке, он в этот момент любит не ее, а себя: «Посмотрите, какой я!». Когда молодой человек постоянно отпускает фразы «Да я ради тебя…», он в этот момент тоже не о девушке думает, а о том, что им все должны восхищаться: «Посмотрите, я ничего не боюсь!» Настоящее чувство любит тишину и проявляется в мелочах.

Обобщая сказанное, можно сделать следующий вывод: там, где царит искренность в любви, нет места открытому эгоизму и любому скрытому его проявлению. В мире настоящих чувств есть только мысли о дорогом человеке и забота о его благополучии.

Текст 3 — К. Паустовский «Струна»

Осколок снаряда порвал струны на скрипке. Осталась только одна, последняя. Запасных струн у музыканта Егорова не было, достать их было негде, потому что дело происходило осенью 1941 года на осажденном острове Эзеле в Балтийском море. Даже не на самом острове, а на небольшом его клочке – на косе Цераль, где советские моряки отбивали непрерывные атаки немцев.

Оборона этого полуострова войдет в историю войны как одна из ее величавых страниц. Он прославлен бесстрашием советских людей. Эти люди дрались до последней пули.

Налетали ветры, и неспокойно шумело море. Оно было блестящим и серым, как свежий разрез на свинце. Окончились северные летние ночи, но закаты, как всегда на Эзеле, медленно горели над водой, и сонно шумел сосновый лес, разросшийся на дюнах. Шум сосен не проникал в окопы. Его заглушали взрывы, свист бомб, визг мин и хватающий за сердце рев бомбардировщиков.

Война застала на Эзеле нескольких советских актеров – мужчин и женщин. Днем мужчины вместе с бойцами рыли окопы и отбивали немецкие атаки, а женщины перевязывали раненых и стирали бойцам белье. А ночью, если не было боя, актеры устраивали концерты и спектакли на маленьких полянах в лесу. «Хорошо, – скажете вы, – конечно, в темноте можно слушать пение или музыку (если актеры поют вполголоса, а музыканты играют под сурдинку, чтобы звуки не долетали до неприятеля), но непонятно, как актеры ухитрялись разыгрывать спектакли в ночном лесу, где мрак плотнее, чем в поле или над открытой водой. Что в этом мраке могли увидеть зрители? Музыканты привыкли играть в темноте, но как же другие актеры?»

А они показывали морякам сцены из Шекспира, Чехова и «Профессора Мамлока» Фридриха Вольфа.

Но война и отсутствие света по ночам создали свои традиции и выдумки. Как только начинался спектакль, зрители наводили на актеров узкие лучи карманных электрических фонариков. Лучи эти все время перелетали, как маленькие огненные птицы, с одного лица на другое, в зависимости от того, кто из актеров в это время говорил. Но чаще всего лучи останавливались на лице молоденькой актрисы Елагиной и подолгу замирали на нем, хотя Елагина и молчала. В ее улыбке, в глазах каждый из моряков находил любимые черты, которые он давно, с первых дней войны, берег в самом надежном уголке сердца.

На Егорова зрители никогда не наводили лучи фонариков. Всегда он играл в темноте, и единственной точкой света, которую он часто видел перед собой, была большая звезда. Она лежала на краю моря, как забытый маяк. Ее не могли погасить залпы тяжелых батарей, не мог задушить желтый дым разрывов. Она сверкала, как напоминание о победе, неизменности мира, будущем покое, и, может быть, за это моряки и актеры полюбили эту звезду и прозвали ее «подругой».

Струны на скрипке были порваны, и Егоров больше не мог играть. На первом же ночном концерте он сказал об этом невидимым зрителям. Неожиданно из лесной темноты чей-то молодой голос неуверенно ответил:

– А Паганини играл и на одной струне…

Паганини! Разве Егоров мог равняться с ним, с великим музыкантом!

Егоров медленно прижал скрипку к плечу. Большая звезда спокойно горела на краю залива. Свет ее не мерцал, не переливался, как всегда. Звезда как будто притихла и приготовилась слушать музыканта. Егоров поднял смычок. И неожиданно одна струна запела с такой же силой и нежностью, как могли бы петь все струны

Тотчас вспыхнули электрические фонарики. Впервые их лучи ударили в лицо Егорова, и он закрыл глаза. Играть было легко, будто сухие, легкие пальцы Паганини водили смычком по изуродованной скрипке. Слеза сползла из-под закрытых век музыканта, и в коротком антракте войны, в глухом лесу, где пахло вереском и гарью, звенела и росла мелодия Чайковского, и от ее томительного напева, казалось, разорвется, не выдержит сердце.

Последняя струна действительно не выдержала силы звуков и порвалась. Она зажужжала, как шмель, и затихла. Сразу же свет фонариков перелетел с лица Егорова на скрипку. Скрипка замолчала надолго. И свет фонариков погас. Толпа слушателей только вздохнула. Аплодировать в лесу было нельзя – могли услышать немцы. Я рассказываю подлинный случай. Поэтому напрасно читатель будет ждать ловко придуманной развязки. Она оказалась очень простой: Егоров умер. Он был убит через два дня во время ночного боя. Ему не на чем было играть, и он стал обыкновенным бойцом обыкновенной пехотной части.

Его похоронили в грубой песчаной земле, когда накрапывал дождь, море затянулось туманом. На ветвях сидели мокрые синицы. Они уже привыкли к свисту пуль и только удивленно попискивали, когда пуля ударяла в ствол дерева и с листьев сыпались брызги.

Скрипку Егорова бойцы положили в футляр, зашили в старое байковое одеяло и передали летчику, улетавшему в Ленинград. Летчик сразу же набрал высоту, чтобы уйти от немецких зениток. Десятки огней вспыхивали за хвостом самолета.

В Ленинграде летчик отнес скрипку главному дирижеру Консерватории. Тот взял ее двумя пальцами, взвесил в воздухе и улыбнулся, – это была итальянская скрипка, потерявшая вес от старости и многолетнего пения.

– Я передам ее лучшему скрипачу нашего симфонического оркестра, – сказал летчику дирижер Консерватории.

Летчик – простой белобрысый парень – кивнул головой и улыбнулся.

Где теперь эта скрипка – я не знаю. Говорят, что она в Москве. Но где бы она ни была, она играет прекрасные симфонии, знакомые нам и любимые нами, как старое небо Европы, как слово Пушкина, Шекспира или Гейне. Она играет мелодии Чайковского, Шостаковича и Шапорина.

Звуки симфонии так могучи, что рождают ветер. Вы, должно быть, заметили, как он порывами налетает на вас со сцены, шевелит волосы, заставляет сердца слушателей дрожать от гордости за человека.

Поют сотни струн, поют гобои и трубы, – победа придет! Потому что не может не победить наша страна, где люди идут в бой, унося в душе звуки скрипичных песен, где так просто умирают за будущее скромные музыканты и где созданы могучие симфонии, потрясающие мир.

К. Паустовский «Струна»

Текст книги «Сегодня я увидела…»

… ребенка (I)

Сегодня я увидела ребенка. Детей редко можно встретить одних, обычно рядом с ними всегда родители или другие члены семьи, и потому в ребенке, которого я увидела, я рассмотрела и его самого, и черты окружавших его взрослых.
Это был обычный ребенок, во всем похожий на таких же, как он, малышей. Однако мне бросилась в глаза его одежда: она была нелепой уменьшенной копией одежды взрослых. Я подумала, что это, должно быть, случайность, и принялась внимательнее изучать героя моего сегодняшнего рассказа.

То, что я увидела, поразило меня еще больше. Меня испугали глаза ребенка: в них не было ничего детского, он смотрел слишком по-взрослому, искушенно, даже зло, что никак не соответствовало его облику. Это были глаза старика, заключенные в тело, которое только-только начинает жить. Но я увидела, что родителей, с которыми он шел, это восхищало: общество становится все более развитым, а соответственно, быстрее развиваются и раньше взрослеют и дети – так считали они.

Ребенок держался настолько раскованно, что порой его раскованность больше походила на развязность, даже наглость. Не то чтобы он никого и ничего не боялся, скорее, он презирал всех на свете – в том числе и собственных родителей; он презирал всех вокруг, кроме самого себя. А родители восхищались таким поведением своего замечательного чада, считая это признаком развитого ума.

Этот ребенок не говорил ни о своих детских грезах, ни об игрушках, не просил любви и ласки. Его слова были похожи на его одежду: в них я услышала исковерканный пересказ «взрослых» разговоров, повторение того, что он услышал в недетских телепередачах, осведомленность в вопросах, которые не должны волновать столь юное существо. Но снова мне пришлось промолчать – раздались очередные восторги, «какие развитые и смышленые нынче дети»…

Я подумала, что заложенное в этом ребенке зерно духовной силы в будущем превратится в резкость и гневливость, а потребность в любви и ласке – в настойчивое требование внимания к себе. Отсутствие воспитания было очевидно: старшие восхищались ребенком вместо того, чтобы попытаться хотя бы немного изменить его, направить и помочь ему стать тем, кем он и должен быть, – ребенком.

Такова одна из многих печальных «болезней» нашего материалистичного мира: взрослые стремятся сохранить молодость тела, но с самого начала теряют юность и чистоту души, столь необходимые ей; а дети нелепо, комично подражают взрослым, утрачивая трогательную и естественную невинность детства. Так что же происходит? Удовлетворимся ли мы примитивным объяснением, что мы родились случайно, что живем благодаря механическому делению клеток – без души, без Бога и не испытываем потребности расти внутренне так же, как растем внешне? Получается, нужно стремиться «брать от жизни все» и пробиваться вперед, оттесняя других?

Наслаждаться сегодняшним днем, не осознавая Долга перед будущим?

Я смотрела на ребенка, который заставил меня задуматься об очень многом, и вспоминала древние учения Тех, Кто оставил в наследство человечеству Мудрость и Долг – то, чем сегодня в своей жизни никто не хочет руководствоваться. А Они говорили, что человек – существо бесконечно древнее, что он живет, жил и будет жить на Земле много раз – так же как в его нынешнем существовании много раз чередуются состояния сна и бодрствования. Но если периоды «сна», которые в больших циклах жизни и смерти соответствуют «небесным» периодам, будут очень короткими, если их будут прерывать непрекращающиеся желания, вырастающие из опыта материальной жизни, то последующие периоды бодрствования будут неэффективными – из-за того, что душа человека недостаточно отдохнула, и из-за того, что он постоянно будет одержим жаждой чувственных наслаждений. С каждым разом все меньше будет оставаться времени на «сон» – все меньше будет «неба». И как без необходимого физического отдыха взрослые становятся угрюмыми и агрессивными, так и дети растут «развитыми и смышлеными» из-за того, что им не хватает «небесного» отдыха.

И приходят на Землю дети, неся с собой воспоминания и неутоленные желания из своих прошлых жизней, и так же сильно, как взрослые, они жаждут насилия и удовлетворения таких же, как у взрослых, потребностей плохо воспитанного тела. Им больше не снятся ангелы, и они больше не улыбаются нежно во сне… Они плачут и страдают, требуют и приказывают, презирают и унижают… И постепенно стирается запечатленный в глубине их души древний образ Чудесного Младенца, рожденного в яслях, – явившегося однажды, чтобы осветить мир и стать воплощением архетипа невинной души.

Если бы нам вновь открылось чудо закона циклов, если бы мы вспомнили, что мудрость и ее сестра – воспитание могут вращать колесо истории, в нашем мире снова родился бы Младенец, и вновь появились бы на Земле дети. Но не такие, как ребенок, которого я увидела сегодня. Хотя, наверное, такие же, только их лица вновь обрели бы свои ангельские черты.

… ребенка (II)

Сегодня я увидела ребенка…

Многие говорят, что дети сегодня стали другими, и с большой радостью объясняют: они ведут себя совсем как взрослые. И еще говорят, что теперь дети более «смышленые» и усваивают все гораздо быстрее. Взрослые восхищаются их бестактными и неуместными вопросами, а потерю – если не сказать отсутствие – наивности расценивают как шаг вперед в развитии нового поколения.

Именно поэтому ребенок, которого я сегодня увидела, привлек мое внимание… Он на самом деле был ребенком – доверчивым и бесхитростным, как и должно быть в его возрасте, с сияющими, любопытными глазами, с живыми и легкими движениями, естественными для человечка, не так давно появившегося на свет. Я видела, как он пытливо глядит на все вокруг, стараясь раскрыть тайну, скрывающуюся за внешней стороной предметов и событий. С его губ беспрестанно слетали вопросы – так велика была в нем жажда познания.

Вопросы, которые он задавал, были простыми и в то же время глубокими – именно благодаря своей простоте. Он спрашивал о небе, о звездах, о границах Вселенной. Его интересовало, почему насекомые летают и почему у людей нет крыльев; ему хотелось знать, отче го люди плачут и отчего ему иногда хочется смеяться и кричать…

И вот пришел черед очень важного вопроса – вопроса о других детях. Этот наивный малыш чувствовал, что они его не понимают, что они совсем на него не похожи. Им не нравилось играть в его игры, их совсем не беспокоило то, что не давало покоя ему. Им нравилось изображать из себя взрослых, а он хотел оставаться маленьким. «Нормальные» дети болтали только о телепередачах, о выходных, о проблемах в своих семьях и о том, как невыносимы их родители, братья и сестры.

Ребенок, которого я сегодня увидела, чувствовал себя беззащитным перед своими сверстниками. И в поисках понимания он обратился ко взрослым… Но ему ответили только улыбкой и шутками. «И в кого только пошел этот малыш? Он совершенно не похож на нас… Мне даже стыдно за его вопросы, такое впечатление, что он совсем ничего не понимает… Почему ты не такой, как все? Почему ты не играешь со своими товарищами? Сынок, что еще рассказать тебе про луну, если я больше ничего не знаю?»

Прежде сияющий и счастливый взгляд моего ребенка сделался хмурым, на личико легла тень, которая лучше тысячи словарей могла бы рассказать, что такое грусть. И мне кажется, что именно в этот миг он утратил свою доверчивость и непосредственность и, сам того не желая и не понимая, раньше времени повзрослел.

Он усвоил жестокий жизненный урок: надо молчать, сталкиваясь с непониманием, прятать в глубине души свои сокровенные мечты, не говорить о прекрасном, а высказывать лишь то, что хотят услышать другие.

И если сначала я увидела ребенка, то теперь передо мной был взрослый человек, на чьих плечах лежал груз пережитого, груз боли и грусти.

Почему мы обрекаем на гибель красоту и невинность? Где тот ребенок, который когда-то жил в нас и чей голос до сих пор должен бы звучать в нашем сердце своим неисчерпаемым любопытством и потребностью в любви? Неужели мы больше не способны воспринимать доброе и чистое? Неужели наше взросление обязательно связано с потерей детского умения удивляться?

Печальным оказался день, когда я увидела этого ребенка. Теперь я неустанно буду всматриваться в лица окружающих в поисках другого такого же взгляда, который поведает мне о чистоте первых идеалов, еще не запачканных и не опошленных жестокой реальностью современной жизни.

Я буду искать юные, пытливые и нежные глаза, глаза, обреченные на одиночество, глаза, в которых отражается тоска по небу и вечным вопросам, что находят ответ лишь в глубине человеческой души, спящей сегодня в ожидании лучших времен.

Дети рождаются каждый день… Хочешь вместе со мной искать того, в чьих глазах все еще отражается небо? Сделай так, чтобы он не потерял это сокровище, и тогда всем нам: и тебе, и мне – удастся найти и сохранить эту красоту и чистоту.

… Ребенка (III)

Сегодня я увидела Ребенка…

Необыкновенного ребенка – он только что родился и озарил все вокруг сиянием и благодатью.

Как и над всеми младенцами, над ним заботливо склонилась Мать, чистейшее воплощение молодости и невинности, любви и преданности, читающихся во взоре и в каждом ее жесте, бесхитростное существо, принимающее божественные веления без вопросов и рассуждений. Из матери она стала Богоматерью, потому что предчувствовала свою судьбу, потому что обратила свою веру к будущему человечества.

На ребенка, как и на всех детей, с нежностью и радостью взирает Отец. Плотник, большой мастер своего дела, доволен, ибо обрел Сына, о котором не мог и мечтать, словно его заботам поручен дар Небес.

Новорожденный нуждается в тепле и пище, и сама При рода приходит в движение, чтобы дать ему все необходимое. Его соломенная колыбель скромна, но в ее лоне дремлет душа Огня, согревающая и придающая мягкость линиям и формам…

К ребенку подошли животные, они щедро одаривают его горячим дыханием, давая возможность дышать теплым воздухом: вол и мулица не умеют рассуждать, но умеют любить.

Вся округа взволнована тем, что происходит… Пришли пастухи со своими овцами; они хотят увидеть прекрасное светлое Дитя, которое дремлет, улыбаясь, в соломенной колыбели. И пастухи спешат принести весть об этом маленьком чуде к каждому порогу.

И весть летит. Она разнеслась по четырем сторонам света. О прекрасном Ребенке, достойном восседать на троне и править людьми, узнали Цари-Волхвы. И вот Цари пускаются в путь, желая увидеть чудо и прикоснуться к таинству, ибо без этого им самим трудно оставаться Царями. Трое из них уже достигли соломенных яслей; все они принадлежат разным расам, у них разный цвет кожи, они говорят на разных языках и по-разному одеваются. Но все они следуют за одной Звездой. Потому что весть долетела и до Небес…

Бог-Отец дарует благословение. Во Славу Его на земле родился Ребенок, который призван вернуть былую славу роду людскому. И благословение Бога-Отца – это лучезарная комета, что сияет во мраке ночи, чтобы ни один смертный не сбился с пути и чтобы каждый смог добраться до соломенной колыбели.

Небесный Ребенок, Божественное Дитя… Он привел в движение весь земной шар.

… Волхвов

Сегодня я увидела Волхвов. Верные многовековой традиции, они появились в свой день на горизонте надежд и детей, и взрослых, потому что их волшебство – для всех.

Конечно же, детская невинность помогает быстрее распознавать все чудесное, и детям легче принять чудеса как естественную часть жизни. Вот почему дети умеют радоваться и радуются самым ничтожным мелочам: золотистому осеннему листу, обыкновенному кусочку веревки, щепке или стеклышку, которое переливается всеми цветами радуги в лучах солнца. С помощью магии Волхвов ребенок догадывается о существовании скрытых сокровищ – достояния простодушных.

Но однажды появились взрослые. Накопив в своем теле годы жизни, они без зазрения совести выплеснули их на свою душу, и душа постарела и почти перестала верить в лучшее. Взрослые доходчиво объяснили, что Волхвы – лишь игра воображения, нечто нереальное и невозможное, ведь ни один из современных приборов ни разу еще не зарегистрировал ни их самих, ни их следов. В тот день взрослые убили множество детей, мало того, они убили и то милое дитя, что жило в тайнике их собственного сердца.

И все же умерли не все дети; каждый, кто выжил, стал новым зернышком надежды и мечты, и он все так же трепетно ждал в подарок игрушки, ждал новых радостей и тихих, неторопливых шагов Волхвов, которые приходят из Таинства звезд и, свершив свое дело, возвращаются обратно.

Но и не все взрослые состарились. Некоторые из них бережно хранят в глубине своей души потаенное убежище для «ребенка» – первозданного доброго существа, которое способно мечтать о Волхвах, хотя и выглядит взрослым. Эти большие, взрослые люди – лишь бы никто не выведал их секрета! – продолжают верить в Волхвов, всезнающих, всемогущих и способных все устроить силой одного лишь взгляда своих небесно-голубых глаз. Потихоньку, шепотом эти взрослые все так же просят у Волхвов любимые игрушки больших людей: капельку любви, чуть-чуть славы, благородную Идею, ради которой стоит жить, немного сердечного покоя и света для ума, терзаемого множеством загадок.

Именно поэтому многие взрослые, в душе которых еще живет ребенок, научились жить в особых замках: они сооружены руками детей из кирпичиков грезы, ведь дети ничего не знают об обыкновенных кирпичах из глины. В эти замки мечты каждый год приходят Волхвы с мешками, полными подарков. Они дарят идеалы и большим, и маленьким, но прежде всего они дарят надежду – самую настоящую панацею, которая помогает сносить все жизненные невзгоды и ожидать нового прихода Волхвов, тех, чье волшебство никогда не умрет.

… толпу

Сегодня я увидела толпу… В нашем языке много слов, обозначающих – как с обычной, так и с метафизической точки зрения – большую совокупность людей. Говорят: «группа», «народ», «общество», «поколение», «человечество»… Но я хочу рассказать именно о толпе, об этом скопище, в ко то ром совершенно невозможно различить отдельных людей.

О присущей человеку потребности жить в обществе сказано немало. Отказываясь от личного одиночества, он строит взаимоотношения с другими людьми, разделяет с ними нужды, успехи и надежды, ведет тот же, что и они, образ жизни. Все это верно: стадное чувство, как кажется, – одна из главных отличительных черт человеческого рода. И все мы понимаем, какую огромную выгоду приносит нам жизнь в обществе.

Человеку очень трудно существовать одному, поскольку, чтобы выжить, ему надо и удовлетворять свои физические потребности, и успокаивать свою метафизическую, душевную тревогу. Общество других людей является неоценимой опорой в поиске смысла Жизни.

Но в ходе этого поиска, к сожалению, путаются дороги и иногда даже забываются цели… А потому вернемся к толпе, которую я увидела сегодня.

Это была беспорядочная, аморфная людская масса, в которой почти невозможно было отличить взрослых от детей, а мужчин от женщин… Заметно было лишь нагромождение тел и беспрестанное движение, которое говорит о вечном беспокойстве массы и о том, что эта масса живая… Да, живая, хотя форма ее жизни с трудом поддается определению. Это было, скорее, огромное бессознательное животное, чем совокупность многих разумных человеческих существ.

В толпе стираются все различия и особенности людей. Человек не может идти куда хочет, а идет туда, куда движется все «животное». Он не может посмотреть вверх, потому что ему приходится постоянно искать глазами свободное место для следующего шага. Руки из средства, которое помогает выражать чувства, превращаются в средство выживания – с их помощью можно освободить себе хоть немного жизненного пространства. Голоса не передают ничего важного, доносятся лишь бормотание, вздохи, нечленораздельные звуки, чуть ли не рычание огромного животного – если вернуться к нашему сравнению. Толпа не задумывается, а толкается; не живет, а существует; ничего не ждет и только сдерживает нетерпение…

Время от времени какой-то слишком громкий крик или необычно резкое движение свидетельствуют о том, что толпа начинает возбуждаться. Беспокойное животное превращается в жестокого хищника, и тогда каждый член группы становится частью этого зверя и ведет себя, как зверь…

Такова толпа, которую я увидела сегодня… Она появляется во всех городах, в каждом сгустке жизни общества. Что это – свидетельство страха? Способ защиты? Агрессивность, подхваченная и умноженная? Недостаток индивидуальности? Кто знает… Может быть, что-то одно, а может быть, всё вместе…

Глядя на толпу, я поняла главные причины, заставляющие людей объединяться таким образом. Это недостаточное знание самих себя и, соответственно, недостаточное понимание других. Сила целого не определяется ни уникальной природой самого целого, ни подобием его частей – она определяется индивидуальными достоинствами каждой составляющей его части. И в клетке, и в Солнечной системе важна каждая частица, существенны и необходимы все функции, которые она выполняет. И ни клетку, ни Солнечную систему нельзя назвать «толпой»…

Сегодня я увидела толпу… Может быть, завтра я увижу человека… И, возможно, спустя какое-то время всем нам вместе удастся увидеть человечество.

… старого человека

Сегодня я увидела старого человека.

Его состарили не годы – нет, это был человек среднего, даже неопределенного возраста, однако все в нем выдавало ветхость его представлений.

Старый человек – это тот, кто уверен: чтобы идти в ногу с модой, он должен носить одежду пастухов с Дикого Запада, пусть даже она совершенно ему не идет и совсем не соответствует его работе. Он также убежден, что легко сохранит молодость, если будет одеваться как подросток, и не замечает, сколь смешно и нелепо при этом выглядит. Он решил, что длинная борода придает ему вид романтика или интеллектуала, а может даже, по старой традиции, вид свободомыслящего человека, и не понимает, что она скорее пугает и отталкивает от него людей.

В словах он тоже добился полной «свободы»: забыв все красивейшие образные выражения родного языка, он заменил их набором пошлых и непристойных слов, пригодных лишь для оскорблений и брани.

Работает он с крайней неохотой, поскольку является сторонником оригинальной идеи, что работа – это рабство. Таким образом, даже то немногое, что он делает, получается у него плохо, и всю вину за собственные ошибки он привык сваливать на общество.

Чувства он заменил инстинктами. Его ужасает одна мысль о том, что кто-то может навязать ему нечто похожее на преданность, сострадание, нежность, сочувствие или любовь. Видя в любых взаимоотношениях между людьми не более чем простое взаимодействие клеточных систем, он предпочитает влечениям души влечения тела.

Он считает себя сильным, потому что умеет громко кричать и потому что открыто потакает своим инстинктам. Бесстыдство он называет храбростью, непонимание других – уверенностью в себе, отсутствие любви – умением владеть собой.

Его крайне редко увидишь одного; он панически боится одиночества, ибо оно может отворить наглухо запертые двери его внутреннего мира. Чтобы этого не произошло, он ищет общества точно таких же «стариков», которые гордятся теми же самыми представлениями, – и вместе они стремятся доказать, что так, как существуют они, должны существовать все.

Он занимается искусством (если это можно назвать искусством), которое не требует от него никаких усилий: не надо оттачивать технику, не надо упражняться долгими часами, не надо вкладывать в произведение никакого духовного послания, обращенного к другим людям. За неясными, причудливыми образами и формами он скрывает полное отсутствие творческого вдохновения и обвиняет других в том, что они «не понимают» этого искусства. Он предпочитает пронзительные звуки, случайным образом смешанные краски, бессмысленные формы, здания без фундамента, в которых нельзя ни жить, ни работать.

Он считает, что лучшая форма сосуществования людей – это «умеренная» свобода, или демократия, как он ее обычно называет, когда все имеют право говорить, что думают, – если, конечно, эти идеи не противоречат тому, что думает он сам. В общем, весь мир «имеет право» соглашаться с его концепцией свободы, которая ни к чему не обязывает его самого, зато налагает массу обязательств на «всех остальных» – это неопределенное выражение он относит к тем, кто будет работать, будет что-то делать, чтобы потом наш «старик» мог оценивать и критиковать все ими созданное.

Он предпочитает мнение подлинному знанию, ведь «знать» подразумевает «учиться», тогда как «иметь мнение» значит всего лишь «изрекать мысли». Итак, у него на все есть свое мнение, но едва ли он занимает активную жизненную позицию, поскольку уверен, что самое достойное занятие – искать недостатки в том, что создано другими. Принимаемые им решения всегда разрушительны по своей сути, он не способен предложить ни одной идеи, ведущей к созиданию и порядку. Одним словом, он находится на «детской» стадии развития мышления, как тот ребенок, который умеет только ломать игрушки, а потом плачет и просит родителей починить их.

«Старик» полагает, что Вселенная образовалась случайно и что с помощью математических формул и благодаря техническому прогрессу человек должен добиться полной власти над природой. Но мир как продукт случайности не вызывает у него ни малейшего восхищения, а тем более уважения, зато о себе самом он думает как о существе исключительном, которое невозможно ограничить рамками какого-либо определения, поскольку неопределимым является и сам Космос. И наш «старик» превращается в самодовольного спесивца. Он все играет и играет с машинами, как ему заблагорассудится, а они – хоть «старик» этого и не замечает – тоже творят что хотят. Он разбирается в самых сложных физических формулах, но давно разучился плакать от умиления при виде чудесных картин, которые рисует Природа.

Весьма неопределенны и переменчивы и его представления о религии. То он абсолютно ни во что не верит, и, когда в порыве религиозных чувств кто-то говорит, что у него ком подступает к горлу, «старик» считает, что у того воспалились миндалины. То он верит в великую пустоту, называет ее Божественной, стремится достичь ее с помощью таких же пустых медитаций, и тогда все остальное теряет для него всякое значение. Так он и идет по жизни – ничего не делая, не испытывая никаких чувств, ведь все равно «ничто не имеет смысла». Этим безволием он оправдывает свои недостатки и считает их вовсе не недостатками, а способом «подняться над всем», при котором очередной наркотик заменяет ему волю. Одним словом, он создает культ материи во всем многообразии ее проявлений и смеется над рассказами о душе, называя их старой сказкой для малышей.

Таким я увидела «старого человека». Он все бродит в своем мертвом мире, не замечая, что время его ушло и, чтобы вновь родиться, он должен вновь открыть глаза – но на этот раз глаза своей спящей души, своего внутреннего мира, который ждет Нового Человека.