Классический рассказ запечатленный у николая лескова

1872 год в творческой биографии Николая Семёновича
Лескова (1831 — 1895) был ознаменован созданием повести, явившейся
общепризнанным шедевром, который, по словам писателя, «нравился и царю, и пономарю». Это
был знаменитый «Запечатленный Ангел» (опубликованный в 1-м номере журнала
«Русский вестник» в январе 1873 г.
«Ангел» — с прописной буквы — и в прижизненных, и последующих дореволюционных
изданиях). Повесть имела громадный успех. Её узнали «на самом верху»: императрица Мария Александровна выразила желание
послушать «Запечатленного Ангела» в чтении автора. Повесть стала также книгой
для домашнего чтения в кругу многих русских семей. Знаменательно сообщение А.П.
Чехова редактору Н.А. Лейкину 7 марта 1884 года: «Отец читает вслух матери «Запечатленного
Ангела»».

Своё творение Лесков снабдил подзаголовком
«рождественский рассказ». В его развёрнутом сюжете соблюдены все правила и
условности святочного жанра. Но писательское мастерство столь велико, что
жанровые каноны не ограничивают, а — наоборот — способствуют творческой фантазии и художественной изобретательности
автора. Лесков был доволен тем, что именно после его «Запечатленного Ангела»
святочные рассказы «опять вошли в моду», то есть стала возрождаться и
продолжилась традиция целого пласта отечественной культуры. Русскую святочную
словесность нельзя рассматривать как малозначительную подробность
«беллетристического быта», как расценил её литературовед Л.А Аннинский.

Кроме того, первый опыт лесковского «рождественского
рассказа» «воздействовал» на литературный процесс (пасхальный шедевр Чехова
«Святою ночью» — этюд в лесковской манере); на дальнейшие творческие искания
самого Лескова. Именно «святочная модель» — та жанровая канва, которая
зарождалась в «Запечатленном Ангеле», — была спроецирована затем на многие
святочные рассказы и «рассказы кстати». Прежде всего это своеобразные
«святочные обстоятельства» — не только время: «Дело было о святках, накануне
Васильева вечера», — но и место действия, которое обусловливает атмосферу
«рождественского сплочения», тесного общения (иногда вынужденного, невольного):
«Жесточайшая поземная пурга <…> загнала множество людей в один постоялый
двор, стоящий бобылём среди гладкой и необозримой степи. Тут очутились в одной
куче дворяне, купцы и крестьяне, русские, и мордва, и чуваши». Так, с одной
стороны, достигается эффект «уюта запертой рождественской комнатки», а с другой
— что неизмеримо важнее — писатель получает уникальную возможность собрать
воедино всю Русь, все сословия и нации, соединить людей в не формально-казённом,
но именно человеческом общении: «Соблюдать чины и ранги на таком ночлеге было
невозможно.

Непременное в святочном повествовании «чудо» в «Запечатленном Ангеле»,
пожалуй, — ключевое слово и образ, играющий разными смыслами и красками. Весь комплекс «чудес», «дивес», «преудивительных
штук» повести неуклонно подводит к главному чуду — общечеловеческому
единению, осуществлению на деле желания «воедино одушевиться со всею Русью».
Прорыв раскольничьей замкнутости в большой мир (герои-раскольники приняли Православие;
знаменательно, что артельные рабочие строят мост
— соединяющий не просто разные берега, но в прямом и образно-символическом
смыслах — сближающий людей), отказ от догматизма, соединение людей разных
национальностей, различного
общественного положения (хозяева-англичане тронуты и потрясены внутренним
богатством и высотой духа рабочих мужиков-раскольников) — все эти важнейшие итоги
общечеловеческой солидарности базируются на сокровенной вере Лескова в то, что
все — «уды единого тела Христова! Он всех
соберёт!».

Даже в атмосфере «суетного и суетливого времени»
писатель был воодушевлён верой в духовность человека: «Двойственность в
человеке возможна, — размышлял Лесков, —
но глубочайшая суть его всё-таки там,
где его лучшие симпатии».

В разъединении друг с другом и с Богом люди ощущают
себя не просто осиротевшими, они, по лесковскому слову, становятся «братогрызцами». Для установления
истинно братских отношений необходимо искать общий корень, общую опору — «едиными усты и единым сердцем».

Знаменательно, что воссоединяющий людей финал-апофеоз
происходит на «Спасово Рождество» — праздник духовного единения. Чётко
обозначив жанр «Запечатленного Ангела», Лесков не случайно приурочил его
кульминацию — переход героев в новое духовное состояние — к святкам. В
новогоднюю ночь при остродраматических обстоятельствах совершает Лука Кирилов,
руководитель раскольничьей артели, свой
героический переход к православному храму по обледенелым цепям над ревущим
Днепром — подвиг, становящийся в общем
контексте рассказа символическим. А в это время в храме совершается всенощная в
честь праздника Василия Великого, литургия под Новый год, содержащая слова об
обретении веры через церковное причастие «едиными усты и единым сердцем». Чудесный
финал идеально соответствует жанровой природе рассказа: героев-раскольников к русской
церкви «перенёс Бог», Ангелы вели, спасая
от гибели над пропастью светоноснотью икон.

Несмотря на замечание Ф.М. Достоевского в статье
«Смятенный вид» о том, что Лесков в финале слишком поспешил разъяснить чудо,
всё же и рассказчика, и героев, и читателей не оставляет впечатление, что они стали
сопричастниками, «дивозрителями» утверждения Высшего Промысла: «а для нас всё
равно, какими путями Господь человека взыщет и из какого сосуда напоит, лишь бы
взыскал и жажду единодушия его с Отечеством утолил».

Таким образом, Лесков выводит традиционную в святочном
рассказе идею сплочения из ограниченных рамок семейно-бытового круга на уровень
вневременной, межнациональный, общечеловеческий. Это тем более важно, что
писатель с болью наблюдал распад человеческих и общенациональных связей: «с
предковскими преданиями связь рассыпана, дабы всё казалось обновлённее, как
будто и весь род русский только вчера наседка под крапивой вывела».

Не дать порваться связи времен и поколений,
восстановить «тип высокого вдохновения», «чистоту разума», который пока «суете
повинуется», поддержать «своё природное художество» — главные цели создателя «Запечатленного
Ангела».

Особая тема рассказа — отношение к русской иконе и иконописанию. «Запечатленный Ангел» —
уникальное литературное творение, в котором икона становится главным
«действующим лицом».

С годами писатель приобрёл репутацию одного из лучших
знатоков русской иконы. В кабинете Лескова имелось иконописное собрание, судьба
которого сейчас неизвестна. Но сохранился рисунок с иконостатической коллекции
Лескова, и мы знаем, как выглядела божничка писателя. Все иконы на рисунке
различимы, узнаваемы. В.В. Протопопов вспоминал огромный образ Мадонны кисти
Боровиковского — «русский лик и отчасти как бы украинский». У Лескова были редкостные
поморские складни, старинные иконы строгановского и заонежского письма. В
лесковском Доме-музее в Орле хранятся три иконы. Одна из них — «Спас во
звездах» — с дарственной надписью
Лескова. Эту икону писатель подарил своему сыну Андрею на Рождество.

Не исключено, что в «Запечатленном Ангеле» Лесков даёт
точное описание подлинника: «Ангел-хранитель, Строганова дела». Хотя лесковский
рассказчик подчёркивает, что красота иконы неописуема, тем не менее именно в
слове он умеет передать тончайшие отблески и игру красок, оттенки эстетического
переживания при созерцании святыни: «глянешь на Ангела… радость! Сей Ангел
воистину был что-то неописуемое. Лик у него, как сейчас вижу, самый
светлобожественный и этакий скоропомощный; взор умилен <…> в правой руке
крест, в левой огнепалящий меч. Дивно! дивно!.. Власы на головке кудреваты и
русы, с ушей повились и проведены волосок к волоску иголочкой. Крылья же
пространны и белы как снег, а испод лазурь светлая, перо к перу, и в каждой
бородке пера усик к усику. Глянешь на эти крылья, и где твой весь страх
денется: молишься «осени», и сейчас весь стишаешь, и в душе станет мир. Вот это
была какая икона!»

В лесковском «иконописном» фрагменте сохранён стиль
русской агиографии во всей его чистоте и красоте, как он представлен у лучших писателей древней Руси — Нестора,
Епифания Премудрого, Пахомия Логофета. Богатство словесной культуры, развитая
риторика, пышно изукрашенное «плетение словес» и — главное — «нравственная
серьёзность перед лицом красоты». На это последнее свойство русской литературы
и искусства указывал С.С. Аверинцев: «праведность Андрея Рублёва <…>
совершенно неотделима от сверхличной святости иконописания как такового. Чтобы
красоте можно было поверить, это должна быть особая красота. Потворство
чувственности <…> и культ самоцельного артистизма исключены». Исследователь
считает, что старинное слово «благообразие» выражает «идею
красоты как святости и святости как красоты».

Известно, что «изограф Севастьян» в «Запечатленном
Ангеле» во многом списан с «художного мужа» Никиты Савостьяновича Рачейскова, с
которым был дружен Лесков. Сыну писателя запомнилась прежде всего духовность в колоритном облике мастера-иконописца. Он настолько был
«растворён» в божественном искусстве, что и внешностью своей напоминал древнее художество:
«был стилен с головы до пят. Весь Строганова письма. Высок, фигурой суховат, в
чёрном армячке почти до полу, застёгнут под-душу, русские сапоги со скрипом.
Картина! За работой <…> весь внимание и благоговейная поглощённость в
созидании Деисусов, Спасов, Ангелов, «воев небесных» и многоразличных «во имя».
<…> лик постный, тихий, нос прямой и тонкий, тёмные волосы серебром
тронуты и на прямой пробор в обе стороны положены; будто и строг, а взглядом
благостен. Речь степенная, негромкая, немногословная, но внятная и в разуме
растворённая. Во всём образе — духовен!».

Герои «Запечатленного Ангела» отправляются в долгий
путь на поиски настоящего «изографа», потому что светские художники «изучены
представлять то, что в теле земного, животолюбивого человека содержится, а в
священной русской иконописи изображается тип лица небожительный, насчёт коего
материальный человек даже истового воображения иметь не может». На глазах «дивозрителей»
«талантствует» «мудрый изограф», творя рождественские иконы, которые он надписал
удивительным словом «Доброчадие», тем
самым как бы призывая всех быть «добрыми чадами» своего Небесного Отца.

Таким образом, лесковский «рождественский рассказ» «Запечатленный
Ангел» — этот, по слову А.А. Измайлова, «Василий
Блаженный в письменности» — явился образцом «редкого отеческого
художества», которое возможно только при условии высочайшей нравственности,
красоты духовной самого художника, творца прекрасного, вдали от суеты и
корысти.

Знаменательна в
повести фигура отшельника Памвы, который
«весь
любовью одушевлён». Образ жизни
в лесном ските смиренного «анахорита», «беззавистного и безгневного» отца
Памвы: «согруби ему — он благословит, прибей его — он в землю поклонится,
неодолим сей человек с таким смирением!»
— напоминает житие аскета-пустынника преподобного Серафима Саровского, с
его тяжёлым и скорбным и в то же время благодатным путём подвигов молитвы и
самоотречения.

Как замечал знаток древнерусской религиозности Г.П.
Федотов: «найдётся иногда лесной скиток или келья затворника, где не угасает
молитва. <…> Преп. Серафим распечатал синодальную печать, положенную на
русскую святость, и один взошёл на икону, среди святителей, из числа новейших
подвижников. <…> Оптина Пустынь и Саров делаются двумя центрами духовной
жизни: два костра, у которых отогревается замёрзшая Россия».

Также и старец Памва в рассказе Лескова толкует о
грядущем «распечатлении» Ангела: «Он в
душе человеческой живёт, суемудрием запечатлен, но любовь сокрушит печать…»

Этими словами святого отшельника — героя своей повести
— Лесков спустя 140 лет после создания
«Запечатленного Ангела» подаёт нам надежду на любовь и милосердие Божие.
Писатель ободряет нас, сегодняшних, загоняемых в электронный концлагерь, с его ужасающей
перспективой нанесения «печати зверя». То, что многие считали жутким кошмаром, на
наших глазах превращается в реальность и совсем уж близко к воплощению: «всем —
малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам — положено будет начертание
на правую руку их и на чело их» (Откровение. 13: 17).

Но святому Иоанну Богослову в его видении предстали
также «победившие зверя и образ его, и начертание его и число имени его»
(Откровение. 15: 2). И один из семи Ангелов,
исполнивши волю Божию, открыл святому Иоанну: «Зверь, которого ты видел, был и
нет его, и выйдет из бездны и пойдёт в погибель» (17: 8); «и Агнец победит их;
ибо Он есть Господь господствующих и Царь царей, и те, которые с Ним, суть
званые, избранные и верные» (Откровение. 17: 14) .

А.А. Новикова-Строганова, доктор
филологических наук, профессор

город Орёл

Небольшая повесть Лескова «Запечатленный ангел» написанная в 1872 году подарила мне наслаждение слогом, восхищение русской душой, атмосферу утраченного, тихую радость, задумчивость и размышления. 

С первых строк повествования внешний мир стал тускнеть и гаснуть, и я уж сидела на постоялом дворе среди множества людей разных сословий, за окнами злилась пурга, а все мы слушали внимательнейшем образом рассказчика, рассказывавшего историю об ангеле. 

Чем дальше вёл своё повествование рассказчик — Марк Александров, тем больше душа моя трепетала и жаждала продолжения.

И вот, смолкли уста рассказчика, и наступило время размышлений и осмысления прочитанного.

Все произведения Николая Семеновича, безусловно, являются для нас сокровищем и кладезем огромного пласта информации о жизни, людях, быте и т.п. ушедшего безвозвратно времени. 

Даже эта небольшая повесть открывает перед нами дверь в мир так несвойственный нашей современной жизни. 

Старообрядцы

Когда-то одно целое, но отколовшееся, гонимое за старую веру. Много вопросов витает в воздухе, но влечёт душу то старое, тот вдумчивый русский взгляд, тот быт, разительный контраст на понимание женской красоты. 

Иконы и иконопись

Ах, до чего живо и благолепно описывает Лесков иконы старого письма — так и хочется взглянуть на них хоть одним глазком! Даже дух захватывает это описание, икона перед глазами стоит! И, как всегда в повествованиях Николая Семёновича перед нами предстанет изограф с большими руками, но до чего дивных дел мастер — «все фигурки ростом в булавочку, а вся их одушевленность видна и движение». Тут вспоминается, конечно, и «лесковский» Левша. А Лесков радел за иконопись, за возрождение русского иконописного искусства. О чём он и писал в статье «О русской иконописи» в «Русском мире» 1873 года. 

«Лесковские» праведники

В произведениях Лескова перед нами предстают «лесковские» праведники. Повесть «Запечатленный ангел» также являет нам праведника Памву безгневного. Это один из ярких, необыкновенных персонажей повести. Кого же напоминает нам Памва? Ещё в 1916 году предположение, что прототипом Памвы является Серафим Саровский, высказывает Сергей Дурылин. Водолазкин также в статье «Образ Серафима Саровского в «Запечатленном ангеле» Лескова» подробно разбирает и сопоставляет факты в пользу этого сравнения (Русская литература, 1997 № 3. Кстати, интересная статья, рекомендую ознакомиться. Не менее интересна публикация и Дурылина о Лескове и религии 1913 года). 

Праведники Лескова весьма оригинальные личности. Чтобы лучше понять, зачем писатель создавал их, нужно обратиться к теме Лесков и православие. 

Лесков и православие

Николай Семёнович был человек неспокойной души и, наверно, искал веру самую истинную. В детстве он бегал и к старообрядцам, а во взрослой жизни привечал в свой дом и хлыстов, монахов, богомольцев.  Про него пишут, что каждая секта, ересь была им до тонкостей изучена. 

Так, особо привлекал его штундизм. Очень интересно разбирает Дунаев «лесковское» отношение к Церкви в книге «Вера в горниле сомнений. Православие и русская литература». Дунаев открывает нам  произведения Лескова и самого автора с точки зрения православия. У Лескова (на мой взгляд, это влияние штундизма) можно спастись вне Церкви, но в православной христианской религии спасение невозможно вне Церкви. Дунаев по кирпичикам раскладывает перед нами можно сказать душу Лескова, а душа то писателя металась. Как Лесков когда-то видел и высмеивал в церковных служителях Церкви пороки и черноту, так и сейчас это можно лицезреть. Но ведь можно и согласиться с точкой зрения Дунаева, что, несомненно, есть и хорошее, чистое, что один выискивает только плохое, а другой видит светлое. 

«Лесковский» язык

Это наслаждение, это внимательное и неторопливое чтение. Погружение в пословицы, прибаутки, живую речь простого народа того времени, отсылки к Священному Писанию, употребление слов, коих значение современный человек уж и не знает. Лескову не нравилось, что в русскую речь стали входить иностранные слова. Он был приверженцем сохранения чистого русского языка, ибо был русским, влюблённым в такую сложную, но родную страну. А любовь к родине, сохранение самобытности сейчас часто бывает утрачено в современной России. 

Концовка повести

Концовка меня ошеломила. Или, как написал Достоевский «повесть г‑на Лескова оставила во мне впечатление болезненное и некоторое недоверие к правде описанного». Действительно, концовка повести выглядит крайне нелепо, так скажем. Пишут, что якобы под воздействием Каткова, Николай Семёнович её такой сделал. Но, не знаю. Повесть 1872 года, а как в те годы относились власти к старообрядцам? Читаем: «В 1864 г. был учрежден Комитет по «раскольническим делам». Выработанные им и утвержденные в 1875 г. «Правила» легализовали значительную часть старообрядческих толков, которым предоставлялось право свободно отправлять свое богослужение, а также выезжать за границу. Были признаны имеющими юридическую силу старообрядческие метрические записи рождений (крещений), брака (венчаний), смерти (отпеваний). Старообрядцам дозволялось заниматься иконописанием (для своих нужд), учреждать свои школы грамотности, занимать некоторые общественные (но не государственные) должности. Но эти права не распространялись на признанные «вредными» старообрядческие толки (например, на хлыстов, скопцов, «бегунов» или «странников»), а также на секты: духоборов, молокан, субботников, филипповцев, поморцев и др., не признававших не только церковную, но и светскую власть с её установлениями. Но в 1875 г. был издан циркуляр против дальнейших «послаблений» старообрядцам». 

Эта повесть нравилась и царю, и царице. И, как говорил Лесков не только царю, но и пономарю. С одной стороны получается, что концовка повести вполне устраивает власти и Церковь, и не написана ли она им в угоду? Но здесь душа моя испытывает диссонанс. Может быть, Лесков, который скептически относился к обрядовой стороне религии, насмешливо делает такую концовку, ибо вера то одна! Не знаю, может мне просто мешает понять моя симпатия к старообрядцам. 

Экранизация повести

Ещё в 1982 году в первом издании книги «Лесковское ожерелье» Лев Аннинский сетует, что экранизации повести как не было так и не предвидится. И вот, и сейчас дело обстоит также. Может, придёт время, и мы увидим воочию любимую повесть на экране, кто знает…

А пока остаётся наслаждаться «литургией» (так называют произведение, но в прямом смысле произведение литургией не является) Родиона Щедрина, на создание которой его как раз и вдохновила повесть «Запечатленный ангел». Родион Щедрин подарил нам душевное наслаждение, проникающее в душу и сердце: душа не может остаться равнодушной, она странствует вслед за музыкой.  

Электронная книга

Запечатленный ангел

• Описание
• Обсуждения
• Цитаты
• Рецензии
• Коллекции

Произведение Запечатленный ангел полностью

• Похожее

• Рекомендации

• Ваши комменты

• Еще от автора

Закончил? Сделай дело!

«Запечатленный ангел» настоящая жемчужина Великой Русской прозы девятнадцатого века. В момент своего опубликования, в 1873 году, вещь вызвала неоднозначную реакцию. Про-демократическая русская пресса Лескова откровенно игнорировала, его почвеннические идеи не укладывались в тогдашний мейнстрим. Многие ругали его за язык изложения, считая что Лесков придумывает какие-то небывалые слова и выражения, не понимая что писатель был реально погружен в толщу жизни, много путешествуя и общаясь с самыми разными людьми. Он знал о чем писал, жизнь в Российской Империи кипела, это был огромный котел, охватить жизнь всех сословий, групп и регионов было не реально ни одному «продвинутому знатоку», каждый думал что он знал общее, на самом деле выхватывая только часть.

Многие не поняли посыл произведения, а это был традиционный «святочный рассказ», со светлым смыслом и моралью. Относился он ко времени увлечения Лесковым иконописью, и в «Запечатленном ангеле» постарался передать не только свое отношение к современной российской действительности, но и к предмету, который он очень подробно и глубоко изучил и считал очень важным в российской культуре. «Запечатленный ангел», это молодость Лескова, его жизнь и работа в Киеве. Там он и увлекся всерьез иконописью, старообрядчеством и религиозно-философской тематикой в общем. 

Собственно сюжет рассказа и связан с Киевом. На левом берегу Днепра, в виду древней духовно-религиозной его части, как раз и расположилась артель каменщиков-староверов, для строительства моста. Артель ходила с подрядами по всей России, водил ее человек со стержнем, по имени Лука Кирилов и везде им улыбалась удача. Люди склонны были полагать, что удаче способствовало строгое соблюдение древнего раскольничьего устава и полторы сотни древних икон – главное богатство артели. Самую ценную, «Ангел-хранитель» Строганова письма, Лука Кирилов нес на своей груди, впереди всей артели, а придя на место, первым делом устраивали молельню и расставляли все иконы.

Важное место в рассказе занимает руководитель строительства моста – англичанин Яков Яковлевич, а так же его взаимоотношения с русскими раскольниками. Началось все со стальных шпилек, для крепления цепей. Шпильки были толщиной с руку, изготовлены в Англии, из стали высшего качества, но вот длину имели избыточную. Инструмент их не брал, а нагревать было нельзя. Артельный кузнец Марой, взялся исправить ситуацию. Для этого он 

«облепит это место, где надо отсечь, густою колоникой из тележного колеса с песковым жвиром, да и сунет всю эту штуку в снег, и еще вокруг солью осыпет, и вертит и крутит; а потом оттуда ее сразу выхватит, да на горячее ковало, и как треснет балдой, так, как восковую свечу, будто ножницами и отстрижет». 

Глазевшие на все это немцы да англичане, были просто в шоке, а потом долго обсуждали на своем, увиденное и вынесли вердикт: 

– Так, русс! Твой молодец; твой карош физик понимай!

Однако думать что Марой понимает физику, было очень смело, поэтому все староверы были уверены что помощь оказывает исключительно Господь, да чудотворные иконы. 

Староверы, стало быть жили очень замкнуто и чуждались городской суеты, однако для связи с миром держали специального человека – Пимена Иванова. Пимен закупал провизию, отправлял письма и переводы, выправлял паспорта и вообще поддерживал отношения с чиновниками. Через общение Пимена с женой местного чиновника, увлекавшейся эзотерикой, и произошли следующие события. Дама решила за небольшую плату, воспользоваться чудодейственной силой артельных икон, про которую ей разболтал Пимен. 

Сначала по мелочи, а потом и в крупную, Пимен за десятку-другую, брался выправить дела чиновницы. И все ведь удавалось, пока не коснулось жидов. Дело было в ревизии небольшого местечка с еврейскими лавками, куда направили чиновника. А поддержкой чиновница заручилась по традиции у Пимена, который пообещал заставить староверов молиться за успех предприятия, и отправился пропивать гонорар. С чиновником же произошло следующее.

Сначала жиды предложили чиновнику 5 т. р., но тот с негодованием отверг предложение. Затем, жиды предложили 10 т. р., но чиновник сказал, что дескать, «за державу обидно». Тогда жиды предложили чиновнику вообще не парится, взять 25 т.р. и дать им печать, и больше ничего не делать. Потом они вынесли излишки, запечатали лавки повторно, а печать вернуть не торопились. Чиновник уже готов был возвратить эти злосчастные деньги, но жиды осмелев, затребовали 25 т.р. сверху. Взбешенная чиновница отправилась к староверам, которые ни сном, ни духом. Тут идет небольшое отступление, которое мне лично очень доставляет. Отрывок – монолог о женской красоте, которая, как известно, вещь очень относительная. В данном случае, в представлении русских староверов, которым чиновница сразу не понравилась. 

У нас в русском настоящем понятии насчет женского сложения соблюдается свой тип, который, по нашему, гораздо нынешнего легкомыслия соответственнее, а совсем не то, что кочка. Мы длинных цыбов, точно, не уважаем, а любим, чтобы женщина стояла не на долгих ножках, да на крепоньких, чтоб она не путалась, а как шарок всюду каталась и поспевала, а цыбастенькая побежит да спотыкнется. Змиевидная тонина у нас тоже не уважается, а требуется, чтобы женщина была из себя понедристее и с пазушкой, потому оно хотя это и не так фигурно, да зато материнство в ней обозначается, лобочки в нашей настоящей чисто русской женской породе хоть потельнее, помясистее, а зато в этом мягком лобочке веселости и привета больше. То же и насчет носика: у наших носики не горбылем, а все будто пипочкой, но этакая пипочка, она, как вам угодно, в семейном быту гораздо благоуветливее, чем сухой, гордый нос. А особливо бровь, бровь в лице вид открывает, и потому надо, чтобы бровочки у женщины не супились, а были пооткрытнее, дужкою, ибо к таковой женщине и заговорить человеку повадливее, и совсем она иное на всякого, к дому располагающее впечатление имеет. Но нынешний вкус, разумеется, от этого доброго типа отстал и одобряет в женском поле воздушную эфемерность, но только это совершенно напрасно.

Чиновница наивно полагала что староверы все богатые и легко могут выделить 25 тонн для выкупа печати, но строительная артель это не московская купеческая, и таких денег не видела отроду. Поэтому дело закончилось жесткой конфискацией всех артельных икон. Причем иконы безжалостно просверливались, насаживались на металлический прут и затягивались гайкой. А главную икону ангела-хранителя, чиновник со злости приложил раскаленным сургучом, прямо поверху лика.

После таких репрессий, староверы впали в глубокий фейспалм, и стали думать как вызволить реликвии. Между тем, дела шли хуже и хуже, среди зимы наступила оттепель, тронувшийся лед снес одну из опор моста и поселок строителей. Англичанин Яков Яковлевич, проявил великодушие и пообещал помочь в возвращении реликвий. Ну, или хотя бы той одной самой ценной. Англичанин пообещал икону, установленную в алтаре самого киевского архиерея, подменить на писанный специально для этого список. Дело это было однако, довольно сложным, потому что мастера, способного сделать копию, найти было практически невозможно. Не осталось во всей России таких мастеров, кроме одного… 

мастер Севастьян с понизовья, но он страстный странствователь: по всей России ходит, староверам починку работает, и где его искать – неизвестно.

Тут жена Якова Яковлича расчувствовалась, достала сотню, скопленную на платье и отдала раскольникам, и начальник благословил староверов идти искать мастера Севастьяна. На поиски отрядили собственно рассказчика Марка и молодого парня по имени Левонтий. 

Направились раскольники, для начала в Москву, но там они столкнулись с полным «чадом кутежа» и подсунуть им хотели иконы «адописные». 

колупнул ногтем, а с уголка слой письма так и отскочил, и под ним на грунту чертик с хвостом нарисован! Он в другом месте сковырнул письмо, а там под низом опять чертик.

Бросили тогда раскольники Москву и направились к Нижнему. Шли они по следам Севастьяна и забрели в самую чащу. Левонтий на ту пору, был уже не на шутку болен и идти сам не мог, но тут странники встретили необычного человека. 

«Ну, шабаш! – думаю, – это анахорит Памва! Никто это другой, как он, и беззавистный и безгневный. Вот когда беда! обрящел он нас и теперь истлит нас, как гагрена жир; одно только оставалось, чтобы завтра рано на заре восхитить отсюда Левонтия и бежать отсюда так, чтоб он не знал, где мы были».

Но убежать они не успели, Левонтий ночью умер, перед тем, приняв церковный обряд. Тут анахорет Павма открыл Марку одну очевидную вещь, которая в рассказе имеет важный смысл.

– Ангел тих, ангел кроток, во что ему повелит господь, он в то и одеется; что ему укажет, то он сотворит. Вот ангел! Он в душе человечьей живет, суемудрием запечатлен, но любовь сокрушит печать…

Получив это напутствие Марк дошел до ближайшего села и нашел там Севастьяна мастера. Вместе они без промедления отправились в Киев. Прибыли они и сразу к англичанину. Англичанин спрашивает, как же ты дескать, такими ручищами, тонкий рисунок изобразишь, а изограф берет и пишет икону для жены англичанина. Икона величиной с ладонь, включала в себя четыре сюжета, каждый с несколькими фигурами. Все это было написано исключительно искусно, и привело англичан в ступор. 

глянули, стали разбирать, да и руки врозь: никогда, говорят, такой фантазии не ожидали и такой тонкости мелкоскопического письма не слыхивали, даже в мелкоскоп смотрят, и то никакой ошибки не находят, и дали они Севастьяну за икону двести рублей и говорят: —  Можешь ли ты еще мельче выразить? Севастьян отвечает:– Могу.

А финал был не менее удивителен, в этом может убедится любой прочитавший рассказ. Многие, в том числе и Федор Михалыч Достоевский, критиковали Лескова за «смазанный» финал, но если призадуматься, то концовка глубоко метафорична не просто в «сказочном» смысле, а в сугубо житейском. Отсюда и простое объяснение чудесным событиям этого «рождественского рассказа».