Бердская слобода (Берда, Бердинская слобода, Бердская станица, Берды) в XVIII и первой половине XIX века находилась в 7 верстах (прим. 7,5 км.) от Оренбурга.
А.Ф. Преснов, А.С. Пушкин и В.И. Даль на бричке. 1983 год. Бумага, ксилография.
Пешему человеку требовалось почти два часа, чтобы добраться сюда из города. Всадник со срочной депешей преодолевал это расстояние за полчаса. Около часа занимала дорога на бричке. Именно бричку в теплый осенний день выбрали Пушкин и Даль для поездки в бывшую столицу Пугачева.
Всю поездку два великих мужа делились сюжетами, которые в последствии легли в основу их произведений, а также коротали время, рассказывая друг другу разные истории.
Так появились сказки “О Георгии храбром и о Волке” и “О Рыбаке и рыбке”. В.В. Майков в работе “«Сказка о рыбаке и рыбке» Пушкина и ее источники” (СПб., 1892) указал, что в основу этой сказки лег сюжет, рассказанный Далем:
Сказка о рыбаке и рыбке» была написана А.С. Пушкиным болдинской осенью 1833 г. (датирована 14 октября). Основу ее составил сюжет, получивший широкое распространение в фольклоре многих народов, но полностью перенесенный автором на русскую народную почву. Толчком к созданию этого пушкинского произведения послужила встреча с В.И. Далем в Оренбурге, когда на пути в Бердскую слободу Пушкин рассказал спутнику сказку о Георгии Храбром и волке, впоследствии им обработанную и напечатанную, а тот ему сюжет о рыбаке и рыбке. Месяц спустя поэт пришлет Далю в Оренбург рукопись своей сказки с надписью «Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому — сказочник Александр Пушкин».
То, что сюжет “Георгия храброго” был рассказан Пушкиным, подтвердил и сам Даль:
Сказка эта (прим. “Бердской слободы” – Сказка о Георгии храбром и о Волке) рассказана мне А. С. Пушкиным, когда он был в Оренбурге и мы вместе поехали в Бердскую станицу, местопребывание Пугача во время осады Оренбурга.
Доподлинно известно об анекдоте, рассказанном Далем о том, как Пугач “сел на церковный престол“ (В. Вересаев. «Пушкин в жизни»).
Даль подробно описал беседу о творческих планах Пушкина:
По пути в Берды Пушкин рассказывал мне, чем он занят теперь, что еще намерен и надеется сделать. Он усердно убеждал меня написать роман и повторял: — «Я на вашем месте сейчас бы написал роман, сейчас; вы не поверите, как мне хочется написать роман, но нет, не могу: у меня начато их три, — начну прекрасно, а там недостает терпения, не слажу». Слова эти вполне согласуются с пылким духом поэта и думным творческим долготерпением художника; эти два редкие качества соединялись в Пушкине, как две крайности, которые дополняют друг друга и составляют одно целое. Он носился во сне и наяву целые годы с каким-нибудь созданием, и когда оно дозревало в нем, являлось перед духом его уже созданным вполне, то изливалось пламенным потоком в слова и речь: металл мгновенно стынет в воздухе, и создание готово. Пушкин потом воспламенился в полном смысле слова, коснувшись Петра Великого, и говорил, что непременно, кроме дееписания об нем, создаст и художественное в память его произведение…
В конце описания поездки Даль приводит бурный монолог Пушкина о его планах… И сразу после этого он переключается на Берды:
В Бердах мы отыскали старуху, которая знала, видела и помнила Пугача.
Вот так, незаметно пролетел час. Но, оказывается это еще не все. В рассказе “Дом полковника Тимашева” (Г.М. Десятков “Легенды старого Оренбурга”) мы находим еще одну историю, с элементами мистики, якобы рассказанную Далем, которая впоследствии вошла в четырнадцатую главу “Привидения” его работы: “О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа”.
Правда, в этот раз Пушкин и Даль поехали в Берды в карете…
<…>Пушкин приехал в Оренбург вечером 12 июня 1833 года (прим. “Бердской слободы”: Даль и Пушкин посетили Бердскую слободу 19 сентября 1833 года) и остановился в местной гостинице. Узнав об этом, Перовский приехал к поэту не только с визитом, но и пригласил Пушкина переехать к нему. С утра он осматривал вместе с Владимиром Далем город. Будущий автор «Толкового словаря», узнав о цели приезда поэта, предложил посетить Берды, которые старожилы называли «Пугачевской столицей», обещал показать и дом, в котором жил Е. Пугачев. Туда они выехали в карете. По дороге Даль обратился к своему спутнику: «А знаешь, друг Пушкин, сказывали мне старики, что меж ними ходит слух, будто некоторые из них видели привидение, обликом своим сильно на Емельяна схожего! Рассказывали так убедительно, что вспомнилось и мне, как с привидением тоже дело иметь пришлось. Будучи еще студентом, я жил тогда на чердаке, где печь стояла посреди комнаты у проходившей тут из нижнего жилья трубы. Кровать моя была в углу, насупротив двух небольших окон, а у печки стоял полный остов (скелет — Г.Д.) человеческий так, что даже и в темную ночь я мог видеть с постели очерк его, особенно против окна, на котором не было ни ставень, ни даже занавески. Просыпаюсь однажды заполночь во время жестокой осенней бури. Дождь и ветер хлещут в окна. Вся кровля трещит, ветер, попав, видно, где–нибудь в переулок, завывает по–волчьи. Темь такая, что окна едва только отличаются от глухой стены. Я стал прислушиваться… и услышал с чрезвычайным изумлением — бой маятника от стенных часов, коих в моей комнате и у меня никогда не было! Прислушиваюсь… протираю глаза… привстаю — одно и то же: кругом все темно, холодно, сыро, буря хлещет в окно, а где–то в комнате мерно ходит маятник… Я встал и начал подходить на слух, медленно, шаг за шагом, к тому месту, где ходит маятник. Я еще положительнее убедился в том, что слышу не во сне, а наяву, что маятник ходит мерно, звонко, ровно, хотя у меня стенных часов нет. Я дошел до самой печи и стоял еще в большем недоумении, носом к носу со скелетом, коего силуэт смутно обозначался против белой печи. Что тут делать и как быть? Маятник явным образом ходит в скелете!..»
Тут карету резко качнуло. Даль выглянул в окно дверцы:
— Ну, вот. Кажется подъехали. Это Бердская слобода! — и продолжил свой рассказ: — Подхожу ближе, ближе, носом к лицу его, чтобы впотьмах рассмотреть такое диво! Как вдруг скелет мой, с кем я давно жил в такой тесной дружбе, внезапно плюнул мне в лицо!
— Барин! Приехали! — раздался голос возницы. — Ждут вас, во–он люд какой собрался!
Выходя из кареты, Даль продолжил:
— Я невольно отшатнулся, обтерся рукой и удостоверился, что все это было не воображение — брызги, попавшие в лицо, были точно, мокрые…
Но тут приезжих окружила толпа вездесущих ребятишек, рассматривавших приезжих гостей, один из которых чему–то заразительно смеялся. Был он черным, с бакенбардами, кучерявым…
Даль представился старикам бородачам, рассказал о цели их приезда. Старики подвели гостей к дому казачки Бунтовой, которая видела и еще помнила Емельяна Пугачева. Стоя на крыльце, хозяйка дома пригласила, с низким поклоном, гостей войти в дом.
— Ничего, хозяюшка, — сказал Пушкин. — Присядем тут на крылечке…
И началась неторопливая беседа…
А вечером из раскрытых окон губернаторского дома, привлекая внимания прохожих, вылетали взрывы хохота — то Александр Сергеевич рассказывал о плюющих привидениях…
— Вот только не досказал уважаемый гид мой, чем дело–то закончилось?
Все повернули головы в сторону Даля.
— Провел я ладонью по лицу, ощутил, что лоб мой и щеки стали мокрыми. Я стоял и пялил глаза, прислушиваясь к мерным ударам маятника. Но, подумав еще немного и не видя ни зги, я безотчетно протянул руку и погладил череп скелета по лысине — тогда я вздохнул и улыбнулся. Все объяснилось! В кровле, в потолке, возле трубы, сделалась небольшая течь, капля за каплей попадала на лысую, костяную, пустую и звонкую голову моего немого товарища…
Новый взрыв смеха перебил рассказчика.
— Нет, это ты обязательно должен описать, — предложил поэт. — Обязательно! Прочтем, сообща посмеемся…
Много позднее, когда Пушкина не стало, Владимир Даль выполнил его наказ и все описал в статье «О привидениях»<…>
Как много можно рассказать всего-лишь за один час…
© 2018, Лукьянов Сергей
Источники:
- В.В. Майков “«Сказка о рыбаке и рыбке» Пушкина и ее источники” (СПб., 1892)
- В. Вересаев. «Пушкин в жизни». (Систематический свод подлинных свидетельств современников). Часть III, Издание четвертое, дополненное. Издательское товарищество «НЕДРА», Москва — 1929, стр. 76-77.
- Г.М. Десятков “Легенды старого Оренбурга”, Оренбург, Изд-во “Оренбургская книга”, 2017 стр. 140-143
Всем известно, что Пушкин подарил Гоголю сюжет комедии «Ревизор», но не все знают, что Пушкину сюжет «Сказки о рыбаке и рыбке» был тоже подарен… Владимиром Далем, автором четырехтомного
Всем известно, что Пушкин подарил Гоголю сюжет комедии «Ревизор», но не все знают, что Пушкину сюжет «Сказки о рыбаке и рыбке» был тоже подарен… Владимиром Далем, автором четырехтомного толкового словаря. Точнее сказать, что Пушкин и Даль обменялись необычными подарками.
Даль и Пушкин встретились в 1833 г. в Оренбурге, куда поэт приезжал за материалами о Пугачеве. Литераторы познакомились за год до этого, и поводом для их знакомства тоже стали сказки – Даль принес свой сборник Пушкину. По дороге в Бердскую слободу Пушкин рассказал Далю «Сказку о Георгии Храбром и волке» (позже Даль ее обработал и напечатал в журнале «Библиотека для чтения»). Тогда в ответ Даль и рассказал Пушкину сюжет «Сказки о рыбаке и рыбке». Через месяц Пушкин прислал Далю рукопись этой сказки с надписью «Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому (именно таков был литературный псевдоним В.И.Даля — КМ) – сказочник Александр Пушкин».
В контексте биографии Даля особенно значимо то, что главной героиней сказки оказалась золотая рыбка. Ведь Даль был не только энтузиастом-филологом, и не только врачом (как врач он неотлучно сидел у постели умирающего Пушкина). Еще одной творческой страстью Даля были интерес к природе, ее флоре и фауне, и это часто становилось элементом его литературных произведений.
В Оренбургском крае, где он провел около семи лет, Даль занимается не только службой и литературой. Он организует В Оренбурге зоологический музей, собирает коллекции местной флоры и фауны, публикует статьи. В 1838 году Академия Наук избирает его членом-корреспондентом по отделению естественных наук. По возвращении в Петербург Даль сотрудничает в «Литературной газете», где в 1844 г. ведет раздел «Зверинец». В нем он помещает статьи о животных, содержащие интересные наблюдения: «Медведь», «Волк», «Лиса», «Верблюд», «О домашних животных» и др. Кстати, именно на верблюде во время русско-турецкой в конце двадцатых годов XIX века, участником которой он был, Даль возил материалы своей филологической коллекции – записи слов и произведений народного творчества: настолько объемным было это собрание уже в то время.
В 1847 г. В.И.Даль создает (в соавторстве с А.Постельс) учебник «Зоология», к которому был приложен атлас, содержащий изображения семисот животных, выполненные художником А.Сапожниковым.
Но, безусловно, главной заслугой Владимира Даля стало составление четырехтомного «Толкового словаря живого великорусского языка», содержавшего около 200 тыс. слов, из которых 80 тыс. были собраны самим Далем. Он отдал этому труду свыше 50 лет своей жизни За свой титанический, подвижнический труд он был удостоен Ломоносовской премии и звания почетного академика Петербургской Академии Наук; Географическое общество наградило его золотой Константиновской медалью, а Дерптский университет прислал диплом и премию.
Известный литературовед А.Н.Пыпин писал: «Богатством материала труд Даля превышает все, что когда-нибудь у нас было сделано силами одного лица».
Одно непонятно, как мог Даль при такой увлеченности и загруженности успеть написать учебник зоологии и стать членом-корреспондентом АН по отделению естественных наук?
Исследованиями документальных, эпистолярных и фольклорных источников произведений А.С. Пушкина «пугачевского цикла» («История Пугачева», «Капитанская дочка») занимались многие историки и литературоведы. Безусловно, ведущая роль в этих исследованиях принадлежит Р.В. Овчинникову, доктору исторических наук, литературоведу, автору многих книг и научных публикаций на эту тему.
Одной из загадок, долго занимающих умы исследователей «пугачевского цикла», была личность старой казачки из Бердской слободы, с которой Пушкин, по свидетельству В.И. Даля, сопровождавшего его, беседовал все утро, во время поездки в Оренбуржье осенью 1833 года. Александр Сергеевич набирался впечатлений, разыскивал новые, неизвестные документы и свидетельства о Пугачевском бунте.
Многое ему довелось услышать и увидеть, а рассказанное старой казачкой из Бердской станицы (слободы) было особенно важным и ценным. В записях услышанное от нее помечено ремарками:
«Старуха в Берде», «От старухи в Берде». О своей встрече с нею он писал жене: «В деревне Берды, где Пугачев простоял 6 месяцев, имел я (далее фраза на французском языке — большой успех. — Прим. авт.) — нашел 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобой помним 1830 год. Я от нее не отставал…»
Помимо воспоминаний о пугачевских временах старая казачка рассказала и о том, что в девичестве жила в крепости Нижне-Озерной, была дочерью казака, воевавшего в отрядах Пугачева.
Сложилось так, что ни сам поэт, ни другие лица, посетившие станицу позднее и беседовавшие со старой казачкой, не назвали в своих записях, письмах и мемуарных воспоминаниях имя и фамилию собеседницы. Прошло более шестидесяти лет, прежде чем нашлась нить для поиска и установления фактов ее биографии.
В 1899 году оренбургский краевед С.Н. Севастьянов нашел в Бердской станице преклонного возраста казачку Блинову. 12-летней девочкой она была свидетельницей встречи Пушкина со старой казачкой, рассказывавшей ему о Пугачеве и спевшей несколько песен. Блинова так и не смогла вспомнить ни имени ее, ни отчества, но назвала ее фамилию — Бунтова.
В 1965 году оренбургский историк и краевед С.А. Попов разыскал в фондах Оренбургского архива книгу ревизских сказок (переписи) населения Бердской станицы за 1816 год, в которой среди жителей станицы значилась «вдова Ирина Афанасьева дочь, по мужу Бунтова, 55 лет» с сыном Иваном 14 лет и дочерью Натальей 18 лет. С какого-то времени эта информация стала известной Овчинникову и послужила основой для его дальнейших поисков по выявлению фактов биографии Бунтовой. В 1981 году в сборнике «Рифей» (Южно-Уральское книжное издательство, г. Челябинск), посвященном пушкинской теме, в материале «Дороги сентября», а также в том же году вышедшей книге «Над «пугачевскими» страницами Пушкина» (М., 1981) Овчинников сообщил о поисках, находках и результатах исследований:
«Ревизские сказки впервые указали и полное имя Бунтовой, и ее возраст. По всему выходило, что родилась она около 1760 года и при Пугачеве была 13-летней девочкой — отроческий возраст, впечатления которого сохраняются на всю жизнь. В 1833 году, при встрече с Пушкиным, Бунтовой исполнилось 73 года…»
Овчинников на основании удачно совпадающих свидетельств о возрасте казачки (из этой записи и отмеченного Пушкиным) делает вывод о том, что вдова Бунтова и есть «старуха из Берды». Далее он предпринял попытку установить, кто из казаков крепости Нижне-Озерной мог являться ее отцом. Для этого Овчинников задействовал выявленный в фондах Государственного архива древних актов «Список именной казакам и разного звания людям» (РГАДА, Ф. 6, д. 467, ч. 10, л. 349-350 об.), составленный в крепости Нижне-Озерной в апреле 1774 года походной канцелярией отряда генерал-майора А.П. Мансурова. В этом списке перечислено мужское взрослое население крепости всех сословий русской и татарской национальности. В список были включены и четыре «малолетка». Сведения содержат только имена и фамилии, в списке также отмечены и те, кто отсутствовал на момент составления его и находился в «злодейской толпе», т. е. в отрядах Пугачева.
Явно недостаточная для объективных построений и выводов документальная основа этого списка не смутила Овчинникова, и он уверенно определил в отцы Ирине Афанасьевне Бунтовой казака Афанасия Бородулина, который значился в списке, как находившийся в «злодейской толпе».
В списке значатся только два казака по имени Афанасий: Афанасий Фролов — «малолеток» (до 18 лет), конечно же, не мог быть отцом 13-летней Ирины, но и Афанасий Бородулин, чей возраст не указан, должен был для Овчинникова стать лишь «кандидатом на отцовство», пока не установлен его возраст.
Наш краеведческий поиск, связанный с историей с. Агаповка Челябинской области привел нас и к ознакомлению с историей станицы Нижне-Озерной, которая была «малой родиной» казаков-переселенцев, основавших в 1902 году п. Агаповский. Корни родословной многих семейств агаповских казаков уходят в глубины веков, и потому изучалась нами и «Духовная роспись прихожанам церкви в крепости Нижне-Озерной», составленная в апреле 1773 года.
В росписи указана семья казака Афанасия Михайловича Бородулина, 26 лет. Жене его Варваре Антоновне было 29 лет, дочери Ирине — 6 лет, дочери Марии — 4 года.
Из этого со всей очевидностью следует, что Овчинников в самом начале своего поиска допустил ошибку, поспешно делая вывод о том, что именно Афанасий Бородулин является отцом Ирины Афанасьевны Бунтовой. Это его утверждение, как установленный факт, осталось неизменным и много позднее, когда и сам Овчинников обнаружил несостоятельность сделанного им вывода, так как и А. Бородулин не мог быть отцом 13-летней дочери. Подтверждением этому является статья о Бунтовой Ирине Афанасьевне в Оренбургской Пушкинской энциклопедии, вышедшей в свет в 1997 году (автором большинства статей этого фундаментального научно-справочного издания является Р.В. Овчинников).
В сноске статьи о Бунтовой в качестве послуживших для нее источников указана и «Духовная роспись прихожан церкви крепости Нижне-Озерной» за 1773 год. Ошибка Овчинникова, им не устраненная, попадает и в работы других историков, литературоведов, вполне доверяющих и выводам своего коллеги — видного специалиста, пользующегося заслуженным авторитетом и уважением. Вот и И.Ф. Смольников в своей прекрасной по содержанию и оформлению книге «Путешествие в Оренбург» (М., 1991), рассказывая о поездке Пушкина, приводит в книге сведения о Бунтовой, почерпнутые им в работах Овчинникова. Этим же грешат и некоторые другие исследователи и журналисты. Истины ради надо внести поправки и биографические сведения о Бунтовой (Бородулиной) Ирине Афанасьевне.
Что же касается того, что порушился лирический образ 13-летней девочки-подростка, видевшей штурм крепости и самого Пугачева, вышедший из-под пера Овчинникова, то это никоим образом не принижает личность и образ старой казачки — собеседницы Пушкина. И если это была именно Ирина Бородулина, то ей и так многое было известно и от отца, воевавшего в отрядах Пугачева, и от матери. Полагая, что это она впоследствии вышла замуж за казака Бердской слободы Бунтова и жила в слободе, то она знала о давних событиях от мужа и его родителей, слободских жителей.
Во все времена были люди, которые становились хранителями народной памяти. Одаренные от природы, они были прекрасными рассказчиками, владеющими живой и образной речью. Успех А. С. Пушкина и был в том, что таковою и являлась встреченная им старая казачка. И не случайно, прощаясь с нею, великий поэт подарил ей золотой червонец.
Завершая, должны сказать, что имеющиеся различия в возрасте вдовы Ирины Бунтовой и Ирины Бородулиной должны побудить исследователей продолжить поиск новых документальных свидетельств, которые могут прояснить это несоответствие, позволят окончательно выяснить, является ли Ирина Бунтова той, что в девичестве носила фамилию Бородулина. И если это так, то в переписи 1816 года возраст ее был завышен на 6 лет, соответственно при встрече с поэтом ей исполнилось 66 лет.
К сожалению, мы не занимались подробно исследованиями пушкинского «пугачевского цикла» и нам неведомо, чем было обусловлено то, что Пушкин в том же письме к своей жене указал 75-летний возраст своей собеседницы. Говорила ли она о своем возрасте поэту, называя эту конкретную цифру? Это важно. Потому что, если это был истинный возраст «старухи из Берды», то Ирина Афанасьевна Бородулина ею быть не могла, так как на тот момент ей исполнилось только 66 лет.
И далее вновь ряд вопросов. Могла ли старая казачка ошибаться в исчислении своего возраста на 10 лет? Какая была корысть прибавлять себе года и объявлять, что 12-13-летней девочкой была очевидицей давних событий «пугачевщины»? Думаем, что загадка «старухи из Берды» ждет еще своего разрешения.
4
…Задыхаясь свежим степным воздухом, от которого, как от ключевой воды, ломит зубы, Пушкин тормошит Даля:
— Я на вашем месте сейчас бы написал роман; вы не поверите, как мне хочется написать роман; у меня начато их три!..
Далю передается волнение Пушкина: глаза у Пушкина потемнели, блестят. Он рассказывает Далю о своих занятиях, о Петре Великом — его мучит Петр:
— Я еще не мог постичь и обнять умом этого исполина, но я сделаю из этого золота что-нибудь!..
У Пушкина совсем темные глаза; в них врывается бескрайняя, по-осеннему серая степь.
— О, вы увидите: я еще много сделаю!..
Пушкин пробудет в Болдине шесть недель, завершит «Историю Пугачева», напишет «Медного всадника», «Пиковую даму», новые сказки — вторая болдинская осень. Даль хорошо запомнил, он повторяет, подчеркивает это пушкинское: «Я еще много сделаю!..»
19 сентября 1833 года. Впереди у Пушкина 3 года 4 месяца и 10 дней.
— Хотите, я расскажу вам сказку? — вдруг спрашивает Пушкин. — Расскажу так, как услышал.
Пушкин, весело щеголяя, пересыпает речь татарскими словами. Видно, в самом деле сказку узнал недавно: проезжая по местам пугачевского восстания, он слушал песни татарские, калмыцкие, башкирские, казацкие.
(Через три года Даль прочитает в «Капитанской дочке»: Пугачев с Гриневым едут из Бердской слободы в Белогорскую крепость; по дороге Пугачев рассказывает сказку об орле и вороне, которую слышал от старой калмычки.)
Пушкин рассказывал Далю сказку о Георгии Храбром и волке: про то, как сделался волк вором и разбойником, как раздобыл свою серую шкуру. Даль записал сказку и напечатал ее еще при жизни Пушкина; после смерти поэта появилось Далево примечание: «Сказка эта рассказана мне А. С. Пушкиным, когда он был в Оренбурге и мы вместе поехали в Бердскую станицу, местопребывание Пугача во время осады Оренбурга».
Через шестьдесят лет тою же дорогою, какою добирался Петр Андреевич Гринев к Пугачеву, Даль и Пушкин едут из Оренбурга в Бердскую слободу.
Бердская слобода стоит на реке Сакмаре, она окружена рвом и обнесена деревянным забором — оплотом; по углам оплота при Пугачеве размещались батареи. Река Сакмара быстра и многоводна. Она подступает к самой слободе. В диких лесах за рекою водятся хищные звери. Долина перед слободою сшита из зеленых, серых, рыжих, бурых лоскутьев — огороды. Над колодцами задумчиво покачиваются деревянные журавли.
5
…У старухи казачки фамилия многозначительная — Бунтова. В доме сотника казачьего войска собрали несколько стариков и старух, помнивших Пугачева, но эта сразу Пушкину понравилась живостью речи, образной, точной памятью. Сама Бунтова считала, что ей семьдесят пять, иные уверяли, что больше, — она удивляла проворными движениями, моложавым лицом, крепкими зубами.
Пушкин бросил на лавку измятую поярковую шляпу, скинул суконную, с бархатным воротником шинель и остался в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Он вынул записную книжку и карандаш, подсел к широкому, гладко выструганному столу, принялся рассматривать старуху.
Бунтова говорит охотно, много:
— Знала, батюшка, знала, нечего греха таить, моя вина. Как теперь на него гляжу: мужик был плотный, здоровенный, плечистый, борода русая, окладистая, ростом не больно высок и не мал. Как же! Хорошо знала его и присягала ему. Бывало, он сидит, на колени положит платок, на платок руку. По сторонам сидят его енаралы…
Как многие уральские казачки, Бунтова слегка шепелявит.
«В деревне Берде, где Пугачев простоял 6 месяцев, имел я une bonne fortune[45] — нашел 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобой помним 1830 год. Я от нее не отставал, виноват: и про тебя не подумал», — шутливо докладывал Пушкин жене. Даль вместе с Пушкиным слушает рассказы старой казачки о взятии Нижне-Озерной крепости, о присяге Пугачеву, о том, как после поражения проплывали по Яику мимо родных станиц тела восставших. Потом Даль прочтет об этом в «Истории Пугачева» и «Капитанской дочке». Ему посчастливилось заглянуть в мастерскую Пушкина, увидеть начало и конец дела.
Пушкин остается в Берде целое утро. Уезжая, всех стариков дарит деньгами. Бунтовой дает червонец. Старуха степенно кланяется, улыбается, довольная. Только что она пела грустную разбойничью песню, ее маленькие розовые веки и неглубокие редкие морщины лоснятся от слез, но уже улыбается, показывая зубы, белые и широкие, как очищенные лесные орешки.
…На обратном пути Пушкин молчалив. Он кажется Далю утомленным и рассеянным. Дорога дает крюк: приходится объезжать овраги. В пугачевские времена она тоже защищали слободу от внезапного нападения. Пушкин кивает в сторону удаляющейся слободы:
— Вот о них вам надо написать роман…
Даль ездил недавно по делам службы в землю уральских казаков — это называлось «отбыть на линию». Оренбургская укрепленная линия была цепью пограничных опорных пунктов — крепостей, редутов, форпостов. Новые люди, непохожие на других, непривычный быт, странные нравы, непонятные слова, свой говор. Даль, как всегда, быстро впитывал все это, впечатления толклись в его голове, не хотели укладываться — тревожили. И вдруг Пушкин: «Напишите о них роман…»
6
Сами того не сознавая, начинаем понемногу «додумывать» — что поделаешь, коли Даль «круту гору» не вспомнил: про обратную дорогу из Бердской слободы в записках своих не рассказал, а она, обратная дорога, под пером жизнеописателей и ученых («пушкиноведов», «далеведов») обросла легендой, которую они сами же потом и опровергли.
…Даль и Пушкин возвращаются из слободы в город. Коляска резво катится: семь верст — путь недолгий. Пушкин сидит неподвижно, скрестил руки на груди; прищурясь, смотрит вперед, как бы в одну точку; дорога несется навстречу. Даль хочет отдать долг: он тоже знает много сказок. Поэт рассказал Далю сказку о волке — Даль тоже рассказывает свою; выходит, Пушкин и Даль обменялись сказками. Какую сказку рассказывал Даль по дороге из Бердской слободы, рассказывал ли вообще — теперь не установишь, но легенда красива: Даль напечатает подаренную Пушкиным сказку о Георгии Храбром и о волке, Пушкин меньше чем через месяц — 14 октября 1833 года — напишет в Болдине «Сказку о рыбаке и рыбке», пришлет Далю рукопись: «Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому — сказочник Александр Пушкин».
С этой рукописи, с надписи дарственной этой (а по свидетельству Мельникова-Печерского, и рукопись была, и надпись) — со всего этого легенда и началась: не потому ли Пушкин такую рукопись с такой надписью Далю подарил, что сказку услышал от Даля? Все вроде сходится: вон и в сборнике Афанасьева есть точно такая сказка, Афанасьев же большую часть сказок получил от Даля. Но еще легче (хотя для этого «легче» десятилетия понадобились), но еще легче — опровергается. Доказано, что у Афанасьева не народная сказка напечатана, а народный прозаический пересказ пушкинской сказки; доказано, что у Пушкина в черновом тексте старуха, после того как сделалась царицею, захотела стать «римскою папою», а этого в русской народной сказке быть не могло; доказано, что такая сказка есть в сборнике братьев Гримм — пересказать ее Пушкину мог Жуковский, «превосходно знавший этот сборник и неоднократно переводивший из него стихами и прозой». Со всем согласны — «Дело знай, а правду помни», — от одной лишь мысли отказаться не в силах: почему сказку из гриммовского сборника не мог Пушкину Даль рассказать? Пересказать — будем предельно точны. Почему не Даль, который творчеством разных народов тоже интересовался, свободно владел немецким и даже первую свою статью о русском языке и русском народном творчестве в эти же годы написал по-немецки и напечатал в дерптском ученом журнале? Почему не Даль? Ездили в Бердскую слободу — в Болдине написана «История Пугачева»; говорили о Петре — в Болдине написан «Медный всадник»; но в Болдине написана и «Сказка о рыбаке и рыбке»… Почему не Даль?..
нам в своих воспоминаниях историю посещения Пушкиным Оренбурга: байка о том, как бердские старики приняли поэта за антихриста («волос черный, кудрявый, лицом смуглый и подбивал под «пугачевщину», и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти»); байка о том, как Пушкин мылся в бане у инженер-капитана Артюхова, «чрезвычайно забавного собеседника», и тот потешал поэта рассказом об охоте на вальдшнепов. Многого, многого Даль не вспомнил, не записал, чего хотелось бы, чего надо бы узнать, зато не столь обстоятельно, сколь весомо, вспомнил и написал о поездке в Бердскую слободу — не о том, как Пушкин старух расспрашивал, а о дороге самой. Семь верст — недолгий путь, а уложилось многое.
4
…Задыхаясь свежим степным воздухом, от которого, как от ключевой воды, ломит зубы, Пушкин тормошит Даля:
— Я на вашем месте сейчас бы написал роман; вы не поверите, как мне хочется написать роман; у меня начато их три!..
Далю передается волнение Пушкина: глаза у Пушкина потемнели, блестят. Он рассказывает Далю о своих занятиях, о Петре Великом — его мучит Петр:
— Я еще не мог постичь и обнять умом этого исполина, но я сделаю из этого золота что-нибудь!..
У Пушкина совсем темные глаза; в них врывается бескрайняя, по-осеннему серая степь.
— О, вы увидите: я еще много сделаю!..
Пушкин пробудет в Болдине шесть недель, завершит «Историю Пугачева», напишет «Медного всадника», «Пиковую даму», новые сказки — вторая болдинская осень. Даль хорошо запомнил, он повторяет, подчеркивает это пушкинское: «Я еще много сделаю!..»
19 сентября 1833 года. Впереди у Пушкина 3 года 4 месяца и 10 дней.
— Хотите, я расскажу вам сказку? — вдруг спрашивает Пушкин. — Расскажу так, как услышал.
Пушкин, весело щеголяя, пересыпает речь татарскими словами. Видно, в самом деле сказку узнал недавно: проезжая по местам пугачевского восстания, он слушал песни татарские, калмыцкие, башкирские, казацкие.
(Через три года Даль прочитает в «Капитанской дочке»: Пугачев с Гриневым едут из Бердской слободы в Белогорскую крепость; по дороге Пугачев рассказывает сказку об орле и вороне, которую слышал от старой калмычки.)
Пушкин рассказывал Далю сказку о Георгии Храбром и волке: про то, как сделался волк вором и разбойником, как раздобыл свою серую шкуру. Даль записал сказку и напечатал ее еще при жизни Пушкина; после смерти поэта появилось Далево примечание: «Сказка эта рассказана мне А. С. Пушкиным, когда он был в Оренбурге и мы вместе поехали в Бердскую станицу, местопребывание Пугача во время осады Оренбурга».
Через шестьдесят лет тою же дорогою, какою добирался Петр Андреевич Гринев к Пугачеву, Даль и Пушкин едут из Оренбурга в Бердскую слободу.
Бердская слобода стоит на реке Сакмаре, она окружена рвом и обнесена деревянным забором — оплотом; по углам оплота при Пугачеве размещались батареи. Река Сакмара быстра и многоводна. Она подступает к самой слободе. В диких лесах за рекою водятся хищные звери. Долина перед слободою сшита из зеленых, серых, рыжих, бурых лоскутьев — огороды. Над колодцами задумчиво покачиваются деревянные журавли.
5
…У старухи казачки фамилия многозначительная — Бунтова. В доме сотника казачьего войска собрали несколько стариков и старух, помнивших Пугачева, но эта сразу Пушкину понравилась живостью речи, образной, точной памятью. Сама Бунтова считала, что ей семьдесят пять, иные уверяли, что больше, — она удивляла проворными движениями, моложавым лицом, крепкими зубами.
Пушкин бросил на лавку измятую поярковую шляпу, скинул суконную, с бархатным воротником шинель и остался в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Он вынул записную книжку и карандаш, подсел к широкому, гладко выструганному столу, принялся рассматривать старуху.
Бунтова говорит охотно, много:
— Знала, батюшка, знала, нечего греха таить, моя вина. Как теперь на него гляжу: мужик был плотный, здоровенный, плечистый, борода русая, окладистая, ростом не больно высок и не мал. Как же! Хорошо знала его и присягала ему. Бывало, он сидит, на колени положит платок, на платок руку. По сторонам сидят его енаралы…
Как многие уральские казачки, Бунтова слегка шепелявит.
«В деревне Берде, где Пугачев простоял 6 месяцев, имел я une bonne fortune[45] — нашел 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобой помним 1830 год. Я от нее не отставал, виноват: и про тебя не подумал», — шутливо докладывал Пушкин жене. Даль вместе с Пушкиным слушает рассказы старой казачки о взятии Нижне-Озерной крепости, о присяге Пугачеву, о том, как после поражения проплывали по Яику мимо родных станиц тела восставших. Потом Даль прочтет об этом в «Истории Пугачева» и «Капитанской дочке». Ему посчастливилось заглянуть в мастерскую Пушкина, увидеть начало и конец дела.
Пушкин остается в Берде целое утро. Уезжая, всех стариков дарит деньгами. Бунтовой дает червонец. Старуха степенно кланяется, улыбается, довольная. Только что она пела грустную разбойничью песню, ее маленькие розовые веки и неглубокие редкие морщины лоснятся от слез, но уже улыбается, показывая зубы, белые и широкие, как очищенные лесные орешки.
…На обратном пути Пушкин молчалив. Он кажется Далю утомленным и рассеянным. Дорога дает крюк: приходится объезжать овраги. В пугачевские времена она тоже защищали слободу от внезапного нападения. Пушкин кивает в сторону удаляющейся слободы:
— Вот о них вам надо написать роман…
Даль ездил недавно по делам службы в землю уральских казаков — это называлось «отбыть на линию». Оренбургская укрепленная линия была цепью пограничных опорных пунктов — крепостей, редутов, форпостов. Новые люди, непохожие на других, непривычный быт, странные нравы, непонятные слова, свой говор. Даль, как всегда, быстро впитывал все это, впечатления толклись в его голове, не хотели укладываться — тревожили. И вдруг Пушкин: «Напишите о них роман…»
6
Сами того не сознавая, начинаем понемногу «додумывать» — что поделаешь, коли Даль «круту гору» не вспомнил: про обратную дорогу из Бердской слободы в записках своих не рассказал, а она, обратная дорога, под пером жизнеописателей и ученых («пушкиноведов», «далеведов») обросла легендой, которую они сами же потом и опровергли.
…Даль и Пушкин возвращаются из слободы в город. Коляска резво катится: семь верст — путь недолгий. Пушкин сидит неподвижно, скрестил руки на груди; прищурясь, смотрит вперед, как бы в одну точку; дорога несется навстречу. Даль хочет отдать долг: он тоже знает много сказок. Поэт рассказал Далю сказку о волке — Даль тоже рассказывает свою; выходит, Пушкин и
«Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком…»
(А. Пушкин «Дорожные жалобы»)
Александра Сергеевича можно смело назвать одним из самых известных путешественников своего столетия. Биографы подсчитали: за всю жизнь Пушкин проехал по дорогам нашей родной страны более 34 тысяч верст (это более 36 тысяч километров). Эта цифра почти такая же, как длина Земли по экватору! Для сравнения хотелось бы отметить, что профессиональный путешественник и исследователь Николай Пржевальский проехал всего 30 тысяч километров, а ведь прожил на 12 лет больше, чем Александр Сергеевич.
Пушкин подолгу жил в Москве и в Санкт-Петербурге, был в Крыму, на Урале и на Кавказе, а также на территории современной Турции. Дорога много значила в жизни поэта и нашла отражение в его творчестве.
В «Путешествии в Арзрум» Пушкин писал: «С детских лет путешествия были моею любимою мечтою». И, стоит отметить, что он привык к путешествиям с самого юного возраста.
Дом, где родился Пушкин Бауманская, 40
Родился Александр Сергеевич в Москве, в Немецкой слободе в 40-ом доме по улице Бауманская, но еще младенцем его отвезли в село Михайловское, под Псковом – родовое имение матери Пушкина, Надежды Осиповны. Зимой же из Михайловского семейство Пушкиных до следующей осени перебралось в Петербург. А, когда немного подрос, Саша каждое лето проводил в подмосковном селе Захарове, рядом со Звенигородом, у бабушки, Марьи Алексеевны.
Усадьба в селе Михайловское
Усадьба Захарово
В 1811 году Александр Пушкин поступает в Царскосельский лицей в Санкт-Петербурге, где проводит шесть последующих лет. Ученики проводили там и каникулы. Один раз только лицеистов возили на экскурсию по окрестностям – в Павловск, Колпино, Ораниенбаум.
Царскосельский лицей
После выпуска из лицея Пушкина в статусе коллежского секретаря определяют в Коллегию иностранных дел в Петербурге. Работая в этой должности, Александр Сергеевич с родителями живет на улице Фонтанке, в доме 185, который в то время носил название «доходный дом Клокачева». Пушкины занимали квартиру из семи комнат, по-видимому, во втором этаже. Три парадные комнаты своими десятью окнами были обращены на Фонтанку, остальные – во двор. Здесь Александр Сергеевич написал «К Чаадаеву», оду «Вольность», закончил работу над «Русланом и Людмилой».
Здесь же Александр Сергеевич написал и эпиграммы на Аракчеева, Александра I и ряд других стихов, возмутивших власть, и приведших к тому, что Пушкина собирались сослать в Сибирь. Лишь благодаря ходатайствам его друзей, северную ссылку для поэта заменили на южную – так Пушкин впервые отправился в дальний путь, в Кишинев.
В мае 1820 года Александр Сергеевич выезжает из Санкт-Петербурга в Екатеринослав (нынешний Днепр) – начинается южная ссылка. Пушкин отбывает на службу к генералу Инзову, которому поэт вез государственный рескрипт, однако, заболевает, искупавшись в Днепре и уже к концу мая генерал Раевский получает разрешение отвезти Пушкина на Кавказские минеральные воды. По пути путешественники останавливаются в Таганроге (что примечательно, в том доме, где в последствии через пять лет умирает Александр I), после – в Пятигорске, потом в Гурзуфе.
Стоит сразу сказать, что в Пятигорске Пушкин будет не раз. Посетит он этот город еще через девять лет, когда направится в Арзрум, о чем напишет: «Здесь я нашел большую перемену… Нынче выстроены великолепные ванны и дома. Бульвар, обсаженный липками, проведен по склонению Машука. Везде чистенькие дорожки, зеленые лавочки, правильные цветники, мостики, павильоны… Но мне было жаль их прежнего дикого состояния. Мне было жаль крутых каменных тропинок, кустарников и неогороженных пропастей, над которыми, бывало, я карабкался…».
А в 1820 году из Пятигорска Пушкин, все еще в сопровождении семейства Раевских отправляется в Гурзуф, где живет августовский месяц на даче генерала Ришелье (в которой ныне расположен музей А.С. Пушкина). В сентябре поэт отправляется в Бахчисарай, который большого впечатления на него не производит. Пушкин пишет Дельвигу: «Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes (фонтаном слез). Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат».
Но, несмотря на то, что первое впечатление от фонтана у Пушкина не было положительным, позже поэт под впечатлением от этой поездки написал поэму «Бахчисарайский фонтан», а также стих «Фонтану Бахчисарайского дворца».
Карта южной ссылки
Стоит отметить, что южная ссылка вообще оказалась для Александра Сергеевича очень продуктивной в творческом плане. Еще в Екатеринославе поэт почерпнул идею для поэмы «Братья-разбойники», написанной уже позже, в 1823 году. Вяземскому Пушкин писал: «Вот тебе и «Разбойники». Истинное происшествие подало мне повод написать этот отрывок. В 1820 году, в бытность мою в Екатеринославле, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке, потопление одного из стражей мною не выдуманы».
В августе, в Гурзуфе, Пушкин пишет «Погасло дневное светило» – классическую романтическую элегию, вдохновленную красотой крымской природы. Вскоре Александр Сергеевич приступает к написанию «Кавказского пленника», над которым работает около полугода. А после написания «Бахчисарайского фонтана» Пушкин берется за поэму «Цыганы».
Этот период – последний, когда Пушкин пишет романтические произведения, после он переходит к реализму; от элегий – к трагедиям.
Впечатления от путешествий по Кавказу и Крыму еще много раз будут позже появляться в пушкинских произведениях. «Прекрасны вы, брега Тавриды» – писал он в «Евгении Онегине».
В сентябре 1820 года Пушкин прибывает в Кишинев и поступает на службу к генералу Инзову, как и предполагалось еще в мае, до его болезни и последующего путешествия. Более двух лет Пушкин прожил в Молдавии, однако, генерал относился лояльно к путешествиям поэта, позволяя Александру Сергеевичу отлучаться в Каменку, Киев и Одессу.
А в 1824 году полиция вскрыла одно из писем Пушкина, где тот писал о своем увлечении «атеистическими учениями», после чего он был уволен со службы и отправлен в ссылку в село Михайловское, где он проводит два года.
Как мы знаем, время, проведенное в Михайловском, хоть и было для Пушкина сопряжено со многими душевными переживаниями, стало очень плодотворным. Там были написаны поэтом «Граф Нулин», «Борис Годунов», основная часть «Евгения Онегина». И даже после окончания ссылки, Пушкин не раз еще возвращался в имение матери в поисках уединения и творческого вдохновения.
Со сменой власти Пушкин освобождается от наказания михайловской ссылки и может путешествовать по просторам России (хоть и с условием, касающимся того, что о своих прибытиях в столицу он должен спрашивать разрешения письмом у самого императора) и особенно часто в последующие годы ездил он по Московско-Петербургскому почтовому тракту.
Здесь он останавливался в Твери, Торжке, Старице, в Бернове, Грузинах.
гостиница «Гальяни», Тверь
В Твери на улице Скорбященской (ныне – улице Володарского) находилась гостиница «Гальяни», в которой был знаменитый на весь город трактир и ресторан, а в Торжке Пушкин останавливался в гостинице Пожарского, где впервые подавались к столу знаменитые «пожарские котлеты».
Александр Сергеевич путешествовал по этому маршруту 28 раз за десять лет (с 1826 по 1836) и даже составил для своего друга Сергея Соболевского «кулинарный путеводитель» по этим местам:
«Во-первых, запасись вином, ибо порядочного нигде не найдешь. Потом
(На голос: «Жил да был петух индейский»)
У Гальяни иль Кольони
Закажи себе в Твери
С пармазаном макарони,
Да яишницу свари.
На досуге отобедай
У Пожарского в Торжке,
Жареных котлет отведай (именно котлет)
И отправься налегке.
Поднесут тебе форели!
Тотчас их варить вели,
Как увидишь: посинели –
Влей в уху стакан шабли…» и т.д.
Заканчивался совет для путешественника следующей рекомендацией: «На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку; таким образом, ты будешь иметь от скуки какое-нибудь занятие».
В 1829-ом году Александр Сергеевич совершает самое свое дальнее и загадочное путешествие – путешествие в Арзрум, куда он, можно сказать, сбегает из Москвы, желая принять участие в событиях русско-турецкой войны, на что император не дал ему разрешения.
Дневник, который он вел в путешествии, лег в основу книги «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года».
иллюстрация к путешествию в Арзрум
За время своего путешествия Пушкин проехал 4,5 тысячи верст и первые его впечатления от начала путешествия были следующими: «До Ельца дороги ужасны. Несколько раз коляска моя вязла в грязи, достойной грязи одесской. Мне случалось в сутки проехать не более пятидесяти верст. Наконец увидел я воронежские степи и свободно покатился по зеленой равнине. В Новочеркасске нашел я графа Пушкина, ехавшего также в Тифлис, и мы согласились путешествовать вместе.
Переход от Европы к Азии делается час от часу чувствительнее: леса исчезают, холмы сглаживаются, трава густеет и являет большую силу растительности; показываются птицы, неведомые в наших лесах; орлы сидят на кочках, означающих большую дорогу, как будто на страже, и гордо смотрят на путешественника…» (из «Путешествия в Арзрум…»).
Добравшись до Георгиевска, Пушкин был так поражен красотами Кавказа и особенностями местных жителей, что написал стихотворения «Калмычке» и «На холмах Грузии лежит ночная мгла…».
Позже, по военно-грузинской дороге он направился во Владикавказ и далее – в Тифлис. Во время этого путешествия, Пушкин, в том числе, изучал быт местного населения, что отразилось в его заметках. «Я посетил один из них [аулов] и попал на похороны. Около сакли толпился народ… Мертвеца вынесли на бурке… положили его на арбу… Тело должно было быть похоронено в горах, верстах в тридцати от аула… Осетинцы самое бедное племя из народов, обитающих на Кавказе; женщины их прекрасны».
Александр Сергеевич видел знаменитые красоты Кавказа: гору Казбек, реку Терек. Но, стоит отметить, что потрясающие виды ничуть не отменяли того, насколько это путешествие было опасным и сложным.
Поэта ждали трудности изнурительного пути, зачастую приходилось идти пешком, а также на каждом шагу подстерегала опасность попасть под пулю, а при переходе гор – возможность снежных обвалов, которые, по словам Пушкина, случались в то время довольно часто.
Наконец, Пушкин достиг Грузии. О чем писал: «Мгновенный переход от грозного дикого Кавказа к миловидной Грузии восхитителен. Воздух юга вдруг начинает повевать на путешественника. С высоты Гут-горы открывается Кайшаурская долина с ее обитаемыми скалами, с ее садами, с ее светлой Арагвой, извивающейся, как серебряная лента, – и все это в уменьшенном виде, на дне трехверстной пропасти, по которой идет опасная дорога…».
Спустя месяц Пушкин достиг Арзрума, где в то время велись самые ожесточенные бои русско-турецкой войны. Там он проявил себя настоящим воином, продемонстрировав свой героизм на поле боя.
За эту поездку Пушкину еще долго пришлось оправдываться перед Бенкендорфом и Николаем I, однако, она послужила источником вдохновения для многих лирических произведений, рисующих красоты Кавказа, Грузии и Турции, и стала самым дальним путешествием поэта.
В 1830-ом году Пушкин посватался к Наталье Гончаровой, и осенью отправился в имение своего отца Болдино, находящееся в нижегородской области, чтобы вступить в права владения деревней Кистенево, которую отец подарил ему к свадьбе. Однако, холерный карантин не дает Пушкину вернуться обратно в Москву и задерживает его на «самоизоляции» в Болдино на три месяца. Этот период жизни поэта носит название «болдинская осень» – самая плодотворная пора пушкинского творчества. За эти три месяца поэт написал более сорока произведений, среди которых «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», последние главы «Евгения Онегина», сказки и стихи.
Болдино
В Болдино Пушкин провел и осень 1833 года, когда им были созданы «Медный всадник», «Анджело», «Пиковая дама», стихотворения, сказки «О мертвой царевне» и «О рыбаке и рыбке». Живет он в Болдино месяц и осенью 1834-ого.
В 1833 году Пушкин предпринял поездку на Урал, в ходе работы над «Историей Пугачева». Прежде он много работал в архивах Военного министерства, собирая материалы, а после – получил разрешение отправиться в Казанскую и Оренбургскую губернии, чтобы своими глазами увидеть места, где разворачивались события Пугачевского восстания. Он проехал через Казань, Симбирск, Оренбург и Уральск.
Путешествие по Уралу
Но первым городом, который он посетил в этой поездке, был Нижний Новгород, где Пушкин встретился с весьма любезным губернатором, принявшим его за ревизора и поспешившим доложить об этом в Оренбург. Письмо опередило Пушкина, что стало причиной забавной ситуации при встрече уже с оренбургским губернатором. Считается, что именно эта встреча легла в основу позже написанного Н. Гоголем «Ревизора».
На следующий день Пушкин направился в Казань. Именно в Казани разворачивались основные события пугачевского восстания, здесь Пушкин изучал документы, встречался с людьми, которые помнили рассказы очевидцев бунта, осматривал город и окрестности. В письме жене он писал: «Я в Казани с пятого [сентября] … Здесь я возился со стариками, современниками моего героя; объезжал окрестности города, осматривал места сражений, расспрашивал, записывал и очень доволен, что не напрасно посетил эту сторону».
Через пять дней Пушкин покинул Казань и направился в Симбирск. В Симбирске поэт навещал губернатора Загряжского (дальнего родственника тещи поэта), а также имение своего друга поэта Николая Языкова, старший брат которого, Петр, бывший этнографом и историком, мог многое поведать Александру Сергеевичу о Пугачеве.
Спустя десять дней Пушкин прибыл в Оренбург, где произошла встреча поэта с Владимиром Далем, который познакомил Александра Сергеевича с достопримечательностями города и окрестностей. С ним же поэт направился в Бердскую слободу, считавшуюся оплотом пугачевского восстания – Пушкину довелось даже увидеть избу, в которой жил Пугачев.
Правда, работа – работой, а задерживаться надолго Пушкину в Оренбурге не хотелось. Жене поэт писал: «Я здесь со вчерашнего дня. Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к яицким казакам, пробуду у них дня три и отправлюсь в деревню [в Болдино] через Саратов и Пензу».
Следующим пунктом назначения значился Уральск, прежде называвшийся Яицким городком, так как расположен был на реке Яик, переименованной, как и город, и называющейся теперь Уралом. Уральск также считался одним из центров крестьянского восстания – Пушкин увидел в городе здание войсковой канцелярии, где содержался пойманный Пугачев, церковь Петра и Павла, где Пугачев венчался с Устиньей Кузнецовой, знаменитый Михайло-Архангельский собор.
Через три дня, как и обещал жене, Пушкин отправился в Болдино кратчайшим путем. Часть дороги он ехал по тому же пути, по которому везли пленного Пугачева.
К сожалению, эта поездка стала последним большим путешествием Александра Сергеевича. Однажды он приезжал еще в Михайловское, но, в основном, оставался в Санкт-Петербурге, откуда отбыл лишь однажды, но уже после своей смерти – в Псковскую губернию, где тело его было захоронено на территории Святогорского монастыря.
Путешествия были огромной частью жизни поэта, дорожная лирика является значительной в его творчестве – на тему дороги и путешествий им было написано множество стихотворений. Не всегда дорога была ему в радость – так, например, свое недовольство и скуку от некоторых поездок он отразил в стихотворении «Дорожные жалобы». Однако, впечатления от путешествий по стране легли в основу весьма значимых его произведений – «Кавказского пленника», «Истории Пугачева» и «Капитанской дочки»; большая часть «Евгения Онегина» написана под впечатлением от поездок.
При том, что Пушкин объехал расстояние, равное длине земного шара по экватору, он оставался «невыездным» по политическим соображениям и никогда не бывал заграницей. Все территории, которые он посещал в ходе своих путешествий, принадлежали Российской империи того времени.
То, сколько времени Александр Сергеевич провел в пути, оказали значительное влияние на его жизнь и творчество. Можно с уверенностью сказать, что Пушкин-путешественник неотделим от Пушкина-поэта и писателя. Он внес огромный вклад в такой жанр литературы как «путевые заметки», журналистику о путешествиях, а также рассказал своим читателям о быте и укладе многонациональной России.
Использованные источники:
1. Антоненко, С. Пушкин путешествует [Текст] / Сергей Антоненко // Наука и религия. – 2015. – № 7. – С. 19-21
2. На Кавказе [Текст] // Пушкин без глянца / сост. П. Фокин. – Москва, 2007. – С. 201-207
3. Патрина, Д. В пыли на почтовых [Текст] / Дарья Патрина // Вокруг света. – 2013. – №11. – С. 92-94
4. Розина, И. Путешествие поэта [Текст] / Ирина Розина // Клуб. – 2015. – №7. – С. 3-5
5. Черкашина, Л. «Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду…» [Текст] / Лариса Черкашина // Наука и жизнь. – 2019. – № 5. – С. 100-103
6. [Электронный ресурс] https://rvb.ru/pushkin/01text/06prose/01prose/0870.htm
7. [Электронный ресурс] http://journal-shkolniku.ru/pushkin-v-puti.html
Ольга Сустретова, библиотекарь
Центральной библиотеки им. А.С. Пушкина