Иллюстрация к рассказу о чем плачут лошади

Иллюстрация к рассказу о чем плачут лошади

О чём плачут лошади

Сказки старой лошади : [рассказ] // Дружба народов. — 1973. — № 6. — С. 156-161.

В последующих изданиях рассказ публиковался под названием «О чём плачут лошади»

Евгения Зимирева воспроизведены в издании:

Олёшина изба : повести и рассказы / Ф. А. Абрамов ; худож. Е. Н. Зимирев. — [Архангельск] : Сев.-Зап. кн. изд-во, 1976.

«Первая игрушка крестьянского сына – деревянный конь. Конь смотрел на ребёнка с крыши родного отцовского дома, про коня-богатыря, про сивку-бурку пела и рассказывала мать, конём украшал он, подросши, прялку для своей суженой, коню молился – ни одной божницы не помню я в своей деревне без Егория Победоносца. И конской подковой – знаком долгожданного мужицкого счастья – встречало тебя почти каждое крыльцо. Всё – конь, всё – от коня: вся жизнь крестьянская, от рождения до смерти…»

Традиционный уклад крестьянской жизни, те времена, когда конь в семье почитался как основа семьи, кормилец, противопоставлены в рассказе равнодушному отчуждению работников совхоза 1970-х годов от земли, от домашней живности. Условный, сказочный приём, которым пользуется автор, наделивший лошадей способностью говорить, помогает ему передать ностальгию по ладу сельского труда, по здоровому, рачительному отношению крестьянина к хозяйству, к работе на земле, к скотине. Лирическое начало, доминирующее в рассказе, придаёт ему эмоциональную взволнованность, исповедальность.

Шамиль Галимов

«“О чём плачут лошади” – вовсе не плач о минувшем. Это всё та же жажда человечности, тоска об участии, теплоте, заботе. И крик, исступлённый крик против равнодушия, против чёрствости. Это самоистязание, казнь самого себя во имя утверждения высшей правды, высших гуманистических принципов».

Галимов, Шамиль. Постижение времени // Олёшина изба : повести и рассказы / Ф. А. Абрамов. — [Архангельск], 1976. — С.3-6. — О рассказе: С.5-6.

Источник

Ф. А. Абрамов «О чем плачут лошади», какой рисунок нарисовать к рассказу?

В рассказе Абрамова «О чём плачут лошади» речь идет о жизни лошадей, об их в суровой доле в настоящее время.

Поэтому в иллюстрации к рассказу будем рисовать лошадей, пасущихся на лугу.

А для начала учимся рисовать лошадь поэтапно.

Для этого воспользуемся пошаговым мастер-классом и фотографиями, показанными ниже. Начнём рисунок лошади с того, что нарисуем два овала и соединим их между собой изогнутыми линиями.

Затем с левой стороны нарисуем основание для шеи лошади и мускулатуру передних и задних ног.

Далее начнем намечать строение черепа и морды лошади, а также нарисуем её ноги.

На завершающем этапе проработаем все детали и обозначим мускулатуру лошади.

Сотрём все линии построения и можем приступать к работе в цвете.

Лошадей можно нарисовать в окружении трав и цветов, пасущихся на лугу, у берега реки. Пример иллюстрации к рассказу Абрамова «О чём плачут лошади» представлен ниже.

В рассказе Дурова «Наша Жучка» показывается неприглядное поведение мальчиков, которые приговорили дворового пса, к смертной казни.

Мальчик, от лица которого ведется рассказ, по жребию выполнил такое решение детей и жестоко повесил собаку, а также избил ее камнями.

Но сильно обрадовался, когда увидел собаку живой и не изменивший к нему своего отношения.

С тех пор мальчик научился понимать и любить животных.

Это может быть сцена, когда мальчик отправляется с собакой в сарай, чтобы совершить свою экзекуцию.

Такой рисунок можно выполнять в чёрно-белых тонах.

А можно нарисовать сцену встречами Жучки и мальчика на следующее утро, показать искреннюю радость и животного, и ребёнка. Такой рисунок можно раскрасить в цвете.

Нарисовать собаку можно научиться поэтапно с помощью геометрического построения тела собаки на примере схемы расположенной ниже.

Мы покажем в качестве основы головы круг, в качестве основы тазовой части и грудной клетки ещё два круга и затем покажем объемы для задней ноги и направления хвоста и лап прорисуем линиями. Далее поработаем детали морды, выясним, какие линии будут составлять контуры рисунка и уточним все детали.

Источник

1 ответ:

Читайте также

Федор Алек­сан­дро­вич Аб­ра­мов (рис. 1) ро­дил­ся 29 фев­ра­ля 1920 года в да­лё­кой се­вер­ной де­ревне Вер­кол­ка, от­го­ро­жен­ной от го­ро­да бес­край­ни­ми ле­са­ми, бо­ло­та­ми, озё­ра­ми.

О своем дет­стве автор вспо­ми­нал в сти­хо­тво­ре­нии:

Рис. 1. Фото. Ф.А. Аб­ра­мов

Позд­но как-то, рано ли,

Но в семье Аб­ра­мо­вых

По­явил­ся сын.

Ро­дил­ся он с но­ро­вом,

Про­зы­вал­ся Фе­до­ром.

К Пи­не­ге он с вёд­ра­ми

За водой ходил.

Чи­стая во­ди­ца,

Спо­ло­хи зар­ни­цы,

Си­вер­ко, ме­те­ли –

Годы про­ле­те­ли.

Дет­ство и юность бу­ду­ще­го пи­са­те­ля, про­ве­дён­ные в да­лё­кой та­ёж­ной глуши, были нелёг­ки­ми. Боль­шая, мно­го­дет­ная, рано оси­ро­тев­шая семья. Отец умер, когда маль­чи­ку не было и двух лет. Труд­ное по­лу­го­лод­ное дет­ство и юность за­ка­ли­ли ха­рак­тер, при­ви­ли тру­до­лю­бие, волю, упор­ство.  А еще необъ­ят­ные си­бир­ские про­сто­ры, уди­ви­тель­ная кра­со­та при­ро­ды на­учи­ли его бе­реж­но­му, тре­пет­но­му от­но­ше­нию ко всему жи­во­му на Земле.

Толь­ко в во­сем­на­дцать лет бу­ду­щий пи­са­тель уви­дел город, же­лез­ную до­ро­гу. Он при­е­хал в Ле­нин­град, по­сту­пил на фи­ло­ло­ги­че­ский фа­куль­тет уни­вер­си­те­та. Де­ре­вен­ско­го юношу  на­сто­ро­жи­ло го­род­ское мно­го­лю­дье, где люди живут в одном доме и не знают друг друга.  

Даль­ней­шая судь­ба Ф.А. Аб­ра­мо­ва была нераз­рыв­на с судь­бой Рос­сии. Вме­сте со своим на­ро­дом он про­шел Ве­ли­кую Оте­че­ствен­ную войну, после по­бе­ды вновь вер­нул­ся в Ле­нин­град, за­кон­чил учебу, пре­по­да­вал в уни­вер­си­те­те, стал пи­са­те­лем. Но, по­жа­луй, к жизни в боль­шом го­ро­де он так до конца и не смог при­вык­нуть. Имен­но по­это­му боль­шин­ство про­из­ве­де­ний ав­то­ра по­свя­ще­но де­ре­вен­ской теме.

В своем рас­ска­зе «О чем пла­чут ло­ша­ди» автор воз­вра­ща­ет­ся к сво­е­му дет­ству: «в мир па­ху­чих трав, стре­коз и ба­бо­чек и, ко­неч­но же, в мир ло­ша­дей, ко­то­рые пас­лись на при­вя­зи, каж­дая возле сво­е­го кола».

Пи­са­тель Аб­ра­мов от­ме­ча­ет осо­бую кра­со­ту ло­ша­ди, лю­бу­ет­ся этим доб­рым и умным жи­вот­ным. Од­на­ко это лю­бо­ва­ние пе­ре­ме­ши­ва­ет­ся с чув­ством жа­ло­сти к ло­ша­дям и даже вины перед ними, ведь жизнь де­ре­вен­ской ло­ша­ди тра­гич­на: «Конюх Ми­кол­ка, вечно пья­ный, ино­гда и день и ночь не за­яв­лял­ся к ним, и во­круг кола не то что трава — дер­ни­на была из­гры­зе­на и вы­би­та до­чер­на. Они по­сто­ян­но то­ми­лись, уми­ра­ли от жажды, их до­ни­мал гнус — в за­тиш­ные ве­че­ра серым об­ла­ком, тучей клу­бил­ся над ними комар и мош­ка­ра.

В общем, что го­во­рить, — нелег­ко жи­лось бед­ня­гам».

Федор Аб­ра­мов в рас­ска­зе на­де­ля­ет ло­шадь че­ло­ве­че­ски­ми чер­та­ми ха­рак­те­ра. Вме­сте с рас­сказ­чи­ком глав­ной ге­ро­и­ней по­вест­во­ва­ния ста­но­вит­ся кол­хоз­ная ло­шадь Ры­жу­ха. «И все-та­ки Ры­жу­ха вы­год­но вы­де­ля­лась среди своих со­ро­ди­чей. На неко­то­рых из них про­сто мочи не было смот­реть. Ка­кие-то неряш­ли­вые, опу­стив­ши­е­ся, с невы­ли­ня­лой клоч­ка­стой шку­рой, с гно­я­щи­ми­ся гла­за­ми, с ка­кой-то тупой по­кор­но­стью и об­ре­чен­но­стью во взгля­де, во всей по­ну­рой, сгорб­лен­ной фи­гу­ре. А Ры­жу­ха — нет. Ры­жу­ха была ко­был­ка чи­стая, да к тому же еще со­хра­ни­ла свой ве­се­лый, неуны­ва­ю­щий ха­рак­тер, но­ро­ви­стость мо­ло­до­сти».

Чтобы под­черк­нуть нераз­рыв­ную связь че­ло­ве­ка и жи­вот­но­го, Аб­ра­мов по­ка­зы­ва­ет друж­бу между ними, и даже ис­поль­зу­ет ху­до­же­ствен­ное пре­уве­ли­че­ние. Ры­жу­ха на­де­ля­ет­ся спо­соб­но­стью го­во­рить. И про­яв­ля­ет­ся этот дар в мо­мент, когда ло­ша­ди тя­же­лее всего, ее му­ча­ет во­прос: «Были такие вре­ме­на, когда нам, ло­ша­дям, жи­лось хо­ро­шо?»  

Этот во­прос за­ста­вил рас­сказ­чи­ка за­ду­мать­ся. На этом этапе по­вест­во­ва­ния ярко про­яв­ля­ет­ся дар Аб­ра­мо­ва-пуб­ли­ци­ста. Здесь по­вест­во­ва­ние сме­ня­ет­ся рас­суж­де­ни­ем:

«Были, были такие вре­ме­на, и были еще недав­но, на моей па­мя­ти, когда ло­ша­дью ды­ша­ли и жили, когда ей скарм­ли­ва­ли самый ла­ко­мый кусок, а то и по­след­нюю кра­ю­ху хлеба — мы-то как-ни­будь вы­дю­жим, мы-то и с го­лод­ным брю­хом про­ма­ем­ся до утра. Нам не при­вы­кать. А что де­ла­лось по ве­че­рам, когда на­ра­бо­тав­ша­я­ся за день ло­шад­ка вхо­ди­ла в свой за­улок! Вся семья, от мала до ве­ли­ка, вы­бе­га­ла встре­чать ее, и сколь­ко же лас­ко­вых, сколь­ко бла­го­дар­ных слов вы­слу­ши­ва­ла она, с какой лю­бо­вью рас­пря­га­ли ее, вы­ха­жи­ва­ли, во­ди­ли на во­до­пой, скреб­ли, чи­сти­ли! А сколь­ко раз за ночь под­ни­ма­лись хо­зя­е­ва, чтобы про­ве­дать свое со­кро­ви­ще!»

Об­ра­ти­те вни­ма­ние на дан­ный от­ры­вок. В  нем ярко про­яв­ля­ют­ся черты пуб­ли­ци­сти­че­ско­го стиля:

эмо­ци­о­наль­ность пе­ре­да­ет­ся вос­кли­ца­тель­ны­ми пред­ло­же­ни­я­ми;

автор об­ра­ща­ет­ся ко всем чи­та­те­лям через ме­сто­име­ние МЫ.

автор при­во­дит из ис­то­рии массу при­ме­ров бе­реж­но­го, по­чти­тель­но­го от­но­ше­ния к ло­ша­ди, даже пре­кло­не­ния перед ней.

Аб­ра­мов го­во­рит о роли ло­ша­ди в жизни де­рев­ни: «Глав­ная опора и на­деж­да всей кре­стьян­ской жизни, по­то­му как без ло­ша­ди — ни­ку­да: ни в поле вы­ехать, ни в лес».

Рис. 2. Фото. Конёк на крыше дома

«Пер­вая иг­руш­ка кре­стьян­ско­го сына — де­ре­вян­ный конь. Конь смот­рел на ре­бен­ка с крыши род­но­го от­цов­ско­го дома, про ко­ня-бо­га­ты­ря, про сив­ку-бур­ку пела и рас­ска­зы­ва­ла мать, конем укра­шал он, под­рос­ши, прял­ку для своей суже­ной, коню мо­лил­ся — ни одной бож­ни­цы не помню я в своей де­ревне без Его­рия По­бе­до­нос­ца. И кон­ской под­ко­вой — зна­ком дол­го­ждан­но­го му­жиц­ко­го сча­стья — встре­ча­ло тебя почти каж­дое крыль­цо» (рис. 2).

В ав­тор­ском рас­суж­де­нии о ве­ли­кой роли ло­ша­ди в жизни рус­ско­го че­ло­ве­ка чи­та­те­ля по­ра­жа­ет еще одно тра­ги­че­ское вос­по­ми­на­ние. О коне Карь­ке, ко­то­рый в свое время как солн­це осве­щал тя­же­лую жизнь рано оси­ро­тев­шей мно­го­дет­ной семьи Аб­ра­мо­вых. Этот конь, как и дру­гие ло­ша­ди, вме­сте с на­ро­дом про­шел войну и много сде­лал для По­бе­ды.

«— Нету ва­ше­го Карь­ка, — от­ве­тил мне ко­нюх-ста­рик. — На лес­ном фрон­те богу душу отдал. Ты ду­ма­ешь, толь­ко люди в эту войну во­е­ва­ли? Нет, ло­ша­ди тоже по­бе­ду ко­ва­ли, да еще как…»

В своем рас­суж­де­нии о ло­ша­дях Аб­ра­мов вспо­ми­на­ет про­из­ве­де­ние А.С. Пуш­ки­на «Песнь о вещем Олеге». В этом сти­хо­тво­ре­нии  конь, вер­ный то­ва­рищ князя, неспра­вед­ли­во под­вер­га­ет­ся из­гна­нию и за­бве­нию. Точно так же неспра­вед­ли­во за­бы­то былое по­чте­ние к ло­ша­дям. И те­перь они с на­деж­дой и моль­бой смот­рят на нас с вами со стра­ниц рас­ска­за:

  « …Ры­жу­ха все так же, с на­деж­дой, с моль­бой смот­ре­ла на меня. И смот­ре­ли дру­гие ло­ша­ди. И ка­за­лось, все про­стран­ство на лугу, под горой — сплошь одни ло­ша­ди­ные глаза. Все, и живые, на при­вя­зи, и те, ко­то­рых давно уже не было, — все ло­ша­ди­ное цар­ство, живое и мерт­вое, во­про­ша­ло сей­час меня».

Автор не смог объ­яс­нить, по­че­му счаст­ли­вые вре­ме­на для ло­ша­дей про­шли. Но мы-то с вами по­ни­ма­ем, что при­чи­на в том, что че­ло­век пе­ре­стал нуж­дать­ся в ло­ша­ди. На кол­хоз­ных полях ра­бо­та­ют ком­бай­ны и трак­то­ры, ка­ва­ле­рию  в армии за­ме­ни­ли танки. Вме­сто карет — ма­ши­ны и по­ез­да. Без ло­ша­ди на­учил­ся об­хо­дить­ся че­ло­век, и жи­вот­ное сразу ли­ши­лось вни­ма­ния, за­бо­ты, любви.

В свое время фран­цуз­ский пи­са­тель Ан­ту­ан де Сент-Эк­зю­пе­ри в сказ­ке «Ма­лень­кий принц» на­пи­сал фразу, став­шую кры­ла­той: «Мы в от­ве­те за тех, кого при­ру­чи­ли». Вслед за Эк­зю­пе­ри Аб­ра­мов также на­по­ми­на­ет нам об от­вет­ствен­но­сти за все живое на Земле, ведь если че­ло­век — царь при­ро­ды, то все его под­дан­ные долж­ны чув­ство­вать себя под его за­щи­той. 

Вопросы к конспектам

Про­чи­тай­те рас­сказ Ф.А. Аб­ра­мо­ва «О чем пла­чут ло­ша­ди». Со­ставь­те план рас­ска­за.

Какой мо­мент рас­ска­за яв­ля­ет­ся куль­ми­на­ци­ей?

О чем за­став­ля­ет за­ду­мать­ся автор?

Какие про­из­ве­де­ния на по­доб­ную тему вы чи­та­ли?

Можно ли по­доб­ный рас­сказ ад­ре­со­вать дру­гим жи­вот­ным? Каким? Ответ обос­нуй­те.

Рассказ о любви к лошадям, о том, как тяжёл бывает их труд, и как они помогают людям. У автора была любимая лошадь Рыжуха, которая страдала от плохого обращения вечно пьяного конюха.

«О чем плачут лошади» читать

Всякий раз, когда я спускался с деревенского угора на луг, я как бы вновь и вновь попадал в свое далекое детство — в мир пахучих трав, стрекоз и бабочек и, конечно же, в мир лошадей, которые паслись на привязи, каждая возле своего кола.

Я частенько брал с собой хлеб и подкармливал лошадей, а если не случалось хлеба, я все равно останавливался возле них, дружелюбно похлопывал по спине, по шее, подбадривал ласковым словом, трепал по теплым бархатным губам и потом долго, чуть не весь день, ощущал на своей ладони ни с чем не сравнимый конский душок.

Самые сложные, самые разноречивые чувства вызывали у меня эти лошади.

Они волновали, радовали мое крестьянское сердце, придавали пустынному лугу с редкими кочками и кустиками ивняка свою особую — лошадиную — красоту, и я мог не минутами, часами смотреть на этих добрых и умных животных, вслушиваться в их однообразное похрустывание, изредка прерываемое то недовольным пофыркиванием, то коротким всхрапом — пыльная или несъедобная травка попалась.

Но чаще всего лошади эти вызывали у меня чувство жалости и даже какой-то непонятной вины перед ними.

Конюх Миколка, вечно пьяный, иногда и день и ночь не заявлялся к ним, и вокруг кола не то что трава — дернина была изгрызена и выбита дочерна. Они постоянно томились, умирали от жажды, их донимал гнус — в затишные вечера серым облаком, тучей клубился над ними комар и мошкара.

В общем, что говорить, — нелегко жилось беднягам. И потому-то я как мог пытался скрасить, облегчить их долю. Да и не только я. Редкая старушонка, редкая баба, оказавшись на лугу, проходила мимо них безучастно.

На этот раз я не шел — бежал к лошадям, ибо кого же я увидел сегодня среди них? Свою любимицу Клару, или Рыжуху, как я называл ее запросто, по-бывалошному, по обычаю тех времен, когда еще не было ни Громов, ни Идей, ни Побед, ни Ударников, ни Звезд, а были Карьки и Карюхи, Воронки и Воронухи, Гнедки и Гнедухи — обычные лошади с обычными лошадиными именами.

Рыжуха была тех же статей и тех же кровей, что и остальные кобылы и мерины. Из породы так называемых мезенок, лошадок некрупных, неказистых, но очень выносливых и неприхотливых, хорошо приспособленных к тяжелым условиям Севера. И доставалось Рыжухе не меньше, чем ее подругам и товарищам. В четыре-пять лет у нее уже была сбита спина под седелкой, заметно отвисло брюхо и даже вены в пахах начинали пухнуть.

И все-таки Рыжуха выгодно выделялась среди своих сородичей.

На некоторых из них просто мочи не было смотреть. Какие-то неряшливые, опустившиеся, с невылинялой клочкастой шкурой, с гноящимися глазами, с какой-то тупой покорностью и обреченностью во взгляде, во всей понурой, сгорбленной фигуре.

А Рыжуха — нет. Рыжуха была кобылка чистая, да к тому же еще сохранила свой веселый, неунывающий характер, норовистость молодости.

Обычно, завидев меня, спускающегося с угора, она вся подбиралась, вытягивалась в струнку, подавала свой звонкий голос, а иногда широко, насколько позволяла веревка, обегала вокруг кола, то есть совершала, как я называл это, свой приветственный круг радости.

Сегодня Рыжуха при моем приближении не выказала ни малейшего воодушевления. Стояла возле кола неподвижно, окаменело, истово, как умеют стоять только лошади, и ничем, решительно ничем не отличалась от остальных кобыл и коней.

«Да что с ней? — с тревогой подумал я. — Больна? Забыла меня за это время?» (Рыжуха две недели была на дальнем сенокосе.)

Я на ходу стал отламывать от буханки большой кусок — с этого, с подкормки, началась наша дружба, но тут кобыла и вовсе озадачила меня: она отвернула голову в сторону.

— Рыжуха, Рыжуха… Да это же я… я…

Я схватил ее за густую с проседью челку, которую сам же и подстриг недели три назад — напрочь забивало глаза, притянул к себе. И что же я увидел? Слезы. Большие, с добрую фасолину, лошадиные слезы.

— Рыжуха, Рыжуха, да что с тобой?

Рыжуха молча продолжала плакать.

— Ну, хорошо, у тебя горе, у тебя беда. Но ты можешь сказать, в чем дело?

— У нас тут спор один был…

— У кого — у нас?

— У нас, у лошадей.

— У вас спор? — удивился я. — О чем?

— О лошадиной жизни. Я им сказала, что были времена, когда нас, лошадей, жалели и берегли пуще всего на свете, а они подняли меня на смех, стали издеваться надо мной… — и тут Рыжуха опять расплакалась.

Я насилу успокоил ее. И вот что в конце концов рассказала она мне.

На дальнем покосе, с которого только что вернулась Рыжуха, она познакомилась с одной старой кобылой, с которой на пару ходила в конной косилке. И вот эта старая кобыла, когда им становилось совсем невмоготу (а работа там была каторжная, на износ), начинала подбадривать ее своими песнями.

— Я в жизни ничего подобного не слыхала, — говорила Рыжуха. — Из этих песен я узнала, что были времена, когда нас, лошадей, называли кормилицами, холили и ласкали, украшали лентами. И когда я слушала эти песни, я забывала про жару, про оводов, про удары ременки, которой то и дело лупил нас злой мужик. И мне легче, ей-богу, легче было тащить тяжелую косилку. Я спрашивала Забаву — так звали старую кобылу, — не утешает ли она меня. Не сама ли она придумала все эти красивые песни про лошадиное беспечальное житье? Но она меня уверяла, что все это сущая правда и что песни эти певала ей еще мать. Певала, когда она была сосунком. А мать их слышала от своей матери. И так эти песни про счастливые лошадиные времена из поколения в поколение передавались в ихнем роду.

— И вот, — заключила свой рассказ Рыжуха, — сегодня утром, как только нас вывели на луг, я начала петь песни старой кобылы своим товаркам и товарищам, а они закричали в один голос: «Вранье все это, брехня! Замолчи! Не растравляй нам: душу. И так тошно».

Рыжуха с надеждой, с мольбой подняла ко мне свои огромные, все еще мокрые, печальные глаза, в фиолетовой глубине которых я вдруг увидел себя — маленького, крохотного человечка.

— Скажите мне… Вы человек, вы все знаете, вы из тех, кто всю жизнь командует нами… Скажите, были такие времена, когда нам, лошадям, жилось хорошо? Не соврала мне старая кобыла? Не обманула?

Я не выдержал прямого, вопрошающего взгляда Рыжухи. Я отвел глаза в сторону и тут мне показалось, что отовсюду, со всех сторон, на меня смотрят большие и пытливые лошадиные глаза. Неужели то, о чем спрашивала меня Рыжуха, занимало и других лошадей? Во всяком случае, обычного хруста, который всегда слышится на лугу, не было.

Не знаю, сколько продолжалась для меня эта молчаливая пытка на зеленой луговине под горой, — может, минуту, может, десять минут, может, час, но я взмок с головы до ног.

Все, все правильно говорила старая кобыла, ничего не соврала. Были, были такие времена, и были еще недавно, на моей памяти, когда лошадью дышали и жили, когда ей скармливали самый лакомый кусок, а то и последнюю краюху хлеба — мы-то как-нибудь выдюжим, мы-то и с голодным брюхом промаемся до утра. Нам не привыкать. А что делалось по вечерам, когда наработавшаяся за день лошадка входила в свой заулок! Вся семья, от мала до велика, выбегала встречать ее, и сколько же ласковых, сколько благодарных слов выслушивала она, с какой любовью распрягали ее, выхаживали, водили на водопой, скребли, чистили! А сколько раз за ночь поднимались хозяева, чтобы проведать свое сокровище!

Да, да, сокровище. Главная опора и надежда всей крестьянской жизни, потому как без лошади — никуда: ни в поле выехать, ни в лес. Да и не погулять как следует.

Полвека прожил я на белом свете и чудес, как говорится, повидал немало — и своих, и заморских, а нет, русские гулянья на лошадях о масленице сравнить не с чем.

Все преображалось как в сказке. Преображались мужики и парни — чертом выгибались на легких расписных санках с железными подрезами, преображались лошади. Эх, гулюшки, эх, родимые! Не подкачайте! Потешьте сердце молодецкое! Раздуйте метель-огонь на всю улицу!

И лошади раздували. Радугами плясали в зимнем воздухе цветастые, узорчатые дуги, июльский жар несло от медных начищенных сбруй, и колокольцы, колокольцы — услада русской души…

Первая игрушка крестьянского сына — деревянный конь. Конь смотрел на ребенка с крыши родного отцовского дома, про коня-богатыря, про сивку-бурку пела и рассказывала мать, конем украшал он, подросши, прялку для своей суженой, коню молился — ни одной божницы не помню я в своей деревне без Егория Победоносца. И конской подковой — знаком долгожданного мужицкого счастья — встречало тебя почти каждое крыльцо. Всё — конь, всё — от коня: вся жизнь крестьянская, с рождения до смерти…

Ну и что же удивительного, что из-за коня, из-за кобылы вскипали все главные страсти в первые колхозные годы!

У конюшни толклись, митинговали с утра до ночи, там выясняли свои отношения. Сбил у Воронка холку, не напоил Гнедуху вовремя, навалил слишком большой воз, слишком быстро гнал Чалого, и вот уж крик, вот уж кулаком в рыло заехали.

Э-э, да что толковать о хозяевах, о мужиках, которые всю жизнь кормились от лошади!

Я, отрезанный ломоть, студент университета, еще накануне войны не мог спокойно пройти мимо своего Карька, который когда-то, как солнце, освещал всю жизнь нашей многодетной, рано осиротевшей семьи. И даже война, даже война не вытравила во мне память о родном коне.

Помню, в сорок седьмом вернулся в деревню. Голод, разор, запустение, каждый дом рыдает по не вернувшимся с войны. А стоило мне увидеть первую лошадь, и на мысли пришел Карько.

— Нету вашего Карька, — ответил мне конюх-старик. — На лесном фронте богу душу отдал. Ты думаешь, только люди в эту войну воевали? Нет, лошади тоже победу ковали, да еще как…

Карько, как я узнал дальше, свой жизненный путь закончил в самый День Победы. Надо было как-то отметить, отпраздновать такой день. А как? Чем? Вот и порешили пожертвовать самой старой доходягой. Короче, когда Карько притащился из лесу со своим очередным возом, на него сверху, со штабеля, обрушили тяжеленные бревна…

В каждом из нас, должно быть, живет пушкинский вещий Олег, и года три назад, когда мне довелось быть в Росохах, где когда-то в войну шла заготовка леса, я попытался разыскать останки своего коня.

Лесопункта давно уже не было. Старые бараки, кое-как слепленные когда-то стариками да мальчишками, развалились, заросли крапивой, а на месте катища, там, где земля была щедро удобрена щепой и корой, вымахали густые заросли розового иван-чая.

Я побродил возле этих зарослей, в двух-трех местах даже проложил через них тропу, но останков никаких не нашел…

…Рыжуха все так же, с надеждой, с мольбой смотрела на меня. И смотрели другие лошади. И казалось, все пространство на лугу, под горой — сплошь одни лошадиные глаза. Все, и живые, на привязи, и те, которых давно уже не было, — все лошадиное царство, живое и мертвое, вопрошало сейчас меня. А я вдруг напустил на себя бесшабашную удаль и воскликнул:

— Ну, ну, хватит киснуть! Хватит забивать себе голову всякой ерундой. Давайте лучше грызть хлеб, пока грызется.

И вслед за тем, избегая глядеть в глаза Рыжухе, я торопливо бросил на луг, напротив ее вытянутой морды, давно приготовленный кусок хлеба, потом быстро оделил хлебом других лошадей и с той же разудалой бесшабашностью театрально вскинул руку:

— Покель! В энтом деле без банки нам все равно не разобраться… — И, глубоко сунув руки в карманы модных джинсов, быстрой, развязной походкой двинулся к реке.

А что я мог ответить этим бедолагам? Сказать, что старая кобыла ничего не выдумала, что были у лошадей счастливые времена?

Я пересек пересохшее озеро, вышел на старую, сохранившуюся еще от доколхозных времен межу, которая всегда радовала меня своим буйным разнотравьем.

Но я ничего не видел сейчас.

Все мое существо, весь мой слух были обращены назад, к лошадям. Я ждал, каждым своим нервом ждал, когда же они начнут грызть хлеб, с обычным лошадиным хрустом и хрумканьем стричь траву на лугу.

Ни малейшего звука не доносилось оттуда.

И тогда я вдруг стал понимать, что я совершил что-то непоправимое, страшное, что я обманул Рыжуху, обманул всех этих несчастных кляч и доходяг и что никогда, никогда уже у меня с Рыжухой не будет той искренности и того доверия, которые были до сих пор.

И тоска, тяжелая лошадиная тоска навалилась на меня, пригнула к земле. И вскоре я уже сам казался себе каким-то нелепым, отжившим существом. Существом из той же лошадиной породы…